Двадцать четыре сезона китайского календаря

      — Останься со мной! Прошу, не уходи! Пожалуйста… Пожалуйста!       Крик оборвался требовательным поцелуем. Вэй Ин вцепился ему в плечо и потянул на себя. Ласкающая ладонь скользнула по изгибу бедра, сжимая там, где хотелось сильнее всего. По телу прошла судорога. Обжигающее дыхание заставило тихо всхлипнуть, вплавиться — кожа к коже — и задрожать от предвкушения.       Кожа горела, а жадные губы с такой силой терзали рот, что Лань Чжань чуть не задохнулся. Еще один поцелуй — на этот раз в шею — вынудил безвольно откинуться. Губы Вэй Ина были сухими, потрескавшимися до крови. От них тянуло холодом, как от льдинок в фарфоровой чашке. И, тем не менее, их прикосновение казалось самым чудесным на свете, невероятно желанным, самым нужным.       Где-то вдалеке зазвучала флейта, и на душе стало так радостно, что захотелось плакать от восторга. Внутри Лань Чжаня лопнула какая-то струна. Он выгнулся навстречу Вэй Ину и почти перестал существовать, растворяясь в объятиях без остатка. Время остановило свой бег. Мир исчез, а вместе с ним исчезли остатки связных мыслей. Будто миллионы солнц по очереди ввинчивались в кровь, заставляя её кипеть. Он видел только лицо напротив, искаженное таким же исступленным возбуждением, и тонул в неожиданном счастье. Счастье, которым он ещё не успел насладиться. Как давно этого не было!       И вдруг всё кончилось. Вэй Ин оборвал любовное безумие.       — Лань Чжань, Лань Чжань, ты ещё жив, а я уже мёртв, — негромкий шёпот ожёг ему ухо, и в нём проскользнула горечь. — Ты должен отпустить меня.       Сердце замерло, пропустив удар. Лань Чжань медленно поднял голову:       — Не отпущу! Я не в силах это сделать… Я не могу… Я не…       — Неужели ты не понимаешь? Я же вижу, как ты себя мучаешь.       — Тогда возьми с собой! Ты не представляешь, как без тебя больно.       Вэй Ин тяжело вздохнул, отвел прядь волос, прилипшую к губам Лань Чжаня, и поспешно накрыл рот пальцами:       — У тебя есть ради кого жить. А потом мы обязательно всё наверстаем.

***

      Чьи-то тёплые пальчики погладили его по щеке, и Лань Чжань враз проснулся. В висках глухо стукнуло: «Мы…».       Опухшие (опухшие ли?) от поцелуев губы жгло огнём. Он потрогал их. Увы! Мимолётное разочарование укололо сердце: это был лишь сон. И хотя улетевшее сновидение показалось на миг реальным, но наяву подобного никогда не происходило: ни близости, ни даже дружеских объятий. Да теперь уж и не будет. Вэй Ин не вернётся. И не узнает… ничего не узнает про любовь Лань Чжаня.       Но всё же, сколько бы Лань Чжань это не твердил про себя, как священную мантру, Вэй Ина вырезать из памяти не получалось: в серых глазах его привычно прыгали лукавые смешинки, водопад угольно-чёрных волос, перехваченных алой лентой, струился по белой шее, а тонкую талию перехватывала широкая полоса красного шелка, подчёркивавшая красоту фигуры. И уж наверняка не было в мире той силы, что могла бы изменить чувства Лань Чжаня к нему.       Он неловко повернулся — спину свело болезненной судорогой, — поморгал, прогоняя сон, и встретился с неожиданно серьёзным взглядом малыша А-Юаня.       Сквозь ставни пробивались солнечные лучи, заставляя пылинки плясать в их свете. В свете дня личико ребенка по-прежнему казалось прозрачным, словно нарисованным акварелью, однако сейчас он уже ничем не напоминал того больного затравленного зверька, каким его нашёл Лань Чжань на горе Луаньцзан. В чёрных бусинках глаз зажглись робкие искорки жизни, а на щёчках появился слабый румянец.       Откуда-то сбоку донеслось виноватое «Прости нас, Лань Ванцзи, но сегодня Цинмин, и ты обещал ему запустить воздушного коршуна»       Немного помолчав, Лань Чжань отбросил одеяло:       — Я помню, брат.       Малыш доверчиво просиял и в волнении стиснул ладошки. И Лань Чжань в ответ осторожно сжал маленькую ручку, будто всё ещё боялся, что он вдруг исчезнет.       — А-Юань, — тихо позвал он, — покорми кроликов. Я скоро.       Ребёнок сполз с кровати и направился к выходу. Лань Сичэнь проводил его взглядом и сел напротив. Немного помолчал, о чём-то думая. Потом спросил:       — Думаешь, он заговорит?       — Думаю, да, — откликнулся Лань Чжань. — Ему только нужно немного времени, чтобы прийти в себя после такого потрясения…       — А ты… Уверен, что справишься?       Лань Чжань молча кивнул. Нестерпимая, как удар кнута, вышибающая дыхание из лёгких, режущая по живому боль (нет, не физическая, а душевная) должна когда-то уйти. Наверное. Говорят, время лечит.       Лань Сичэнь испытующе посмотрел на него, но больше ничего не сказал, и тоже вышел за дверь.

***

      На Стене Послушания было начертано «Обещания нужно выполнять». Даже если обещано всего лишь ребенку. Особенно, если обещано ребенку. Несколько недель назад Лань Чжань, презрев закономерное недовольство дяди, принёс А-Юаня в Облачные Глубины, настоял на том, чтобы того приняли в клан, и отныне никому не позволит причинить ему боль.       Он бы сумел спасти Вэй Ина, если бы затолкал свои сомнения куда подальше. Ведь недаром говорят, что несчастье входит в ту дверь, которую ему открыли. Будь Лань Чжань смелее тогда, будь настойчивее… Но он не уберёг.       Что ж, он не в силах исправить то, что не сделал в прошлом. Но хотя бы спасёт малыша, будет оберегать и заботиться в память о человеке, который когда-то коснулся его сердца.       Поэтому, через один кэ он был полностью готов, несмотря на то, что перед глазами плясали красные точки, а к горлу подкатывала тошнота: раны, нанесенные дисциплинарным кнутом, ещё не совсем затянулись.

***

      Солнце, стремясь оправдать название Цинмин, означавшее «праздник чистого света», заливало бледным золотом резиденцию Гусу Лань. Облачные Глубины тонули в густом горьковатом, с нотками сосен, аромате отцветающей вишни и свежих побегов бамбука. Чуть заметная дымка висела в воздухе. Белоснежные облака цеплялись за горы. Звонкое пение зеленушек сливалось с горячим дыханием весны. Проснувшийся ветер раскачивал верхушки деревьев, обрывая с веток нежные лепестки. Они неспешно оседали на землю, и в них, усыпавших все дорожки резиденции, дрожали капли росы. Солнечный свет пронизывал молодую листву, и росинки казались редкостными жемчужинами, рассыпанными по розовому шёлку. И было в этом благоухании что-то такое, от чего сердце зашлось в рваном ритме. Весна улыбалась ему улыбкой Вэй Ина — ослепительной, яркой, искренней.       Лань Чжань под взглядами брата и А-Юаня на миг прикрыл глаза, почувствовав, как жжёт веки. Мир вокруг был прекрасен, но не мог подарить ни толики того счастья, которое он уже испытал. Словно поняв, что происходит в душе Лань Чжаня, А-Юань со всей силы обхватил ручками его ногу, прилипнув щекой к белоснежным одеяниям. Разом вспомнилось давнее: уютная комната трактира, блюда с острым перцем и напротив — Вэй Ин, влажно сияющий полумесяцами глаз. Пришлось прикусить изнутри щёку, чтобы не сорваться на стон. Слёзы — непозволительная роскошь, особенно когда на тебя снизу вверх смотрит ребенок. Идеально-прямая спина не имеет права сгибаться.       Привлекая внимание, деликатно кашлянул Лань Сичэнь. В голосе слышалось сострадание:       — Ванцзи, игрушку, полагаю, мы купим в Цайи?

***

      Небольшой городок встретил их шумом и суетой: криками лоточников, от которых звенело в ушах, скрипением телег, запахами жареного мяса и золотистым блеском на белых стенах домов. Лань Чжань не любил такое столпотворение, но — благодарение небесам! — появление заклинателей прославленного ордена заставило толпу почтительно расступиться, открыв доступ к прилавкам.       Чего здесь только не продавалось! Цветы, поделки из бамбука, фарфоровая посуда, мешочки с чайными травами, зеленые шарики Цинтуань, что готовились из клейкого риса и сладкой бобовой пасты, редкие книги по каллиграфии. А если пройти чуть дальше, вглубь лабиринта улочек, там можно было найти лавку со знаменитейшей в мире «Улыбкой императора», которую так любил…       Лань Чжань невольно сглотнул, но поймав обеспокоенный взгляд брата, торопливо затолкал воспоминания обратно в дальний угол сознания. Нет, не сейчас! Лучше сделать вид, что ничего не случилось. У него будет время воскресить их позже, наедине с самим собой.       Прерывистый вздох, раздавшийся рядом, вернул в настоящее. Он скосил глаза на А-Юаня. Восхищённые глазёнки округлились, завороженно изучая россыпь игрушек на прилавке.       «Кто с молоком — тот мать, кто с золотом — тот отец. Куда это годится? *» — снова всплыло в памяти, и Лань Чжань почти с отчаянием подумал, что никогда ничего не забудет.       Нахмуренные бровки малыша тоже отражали нечто похожее. Он даже чуть приоткрыл рот, чтобы повнимательней рассмотреть соломенных бабочек, чьи длинные усики переплелись воедино. Сердце у Лань Чжаня сжалось.       — А-Юань, — мягко окликнул он. — Просто выбери всё, что хочешь. И не забудь про бумажного коршуна.       Ребёнок на мгновение заколебался, но тотчас расплылся в улыбке и протянул ручку, тыча (конечно же!) в одну из бабочек. Лань Чжань слабо улыбнулся и положил её на ладонь малыша. Тот держал простенькую игрушку так, точно прикасался к самому величайшему сокровищу во Вселенной. К горлу предательски подкатил комок. Он помнит?!       Лань Сичэнь оглядел их двоих с весёлым интересом:       — Ты избалуешь А-Юаня. Детям же нужна дисциплина, иначе они садятся на шею и свешивают ноги.       — Как воспитывать детей, должно учиться потихоньку, — голос Лань Чжаня прозвучал бесцветно. — И, прошу, не говори сейчас, как наш дядя.       Брат вздохнул, накрыл его ладонь своей:       — Я пошутил, Ванцзи. Прости…

***

      Красный бумажный треугольник, свободный, как вольная птица, ярким пятном танцевал под облаками. Ветер трепал такого же цвета мочальный хвост, путал пеньковую веревку, унося его всё выше. А-Юань, спотыкаясь и хохоча во всё горло, бежал за ним по весеннему травяному ковру, и из-под ножек то и дело вспархивали разноцветные бабочки.       Оставив Лань Сичэня далеко позади, они поднялись на самую верхушку холма, откуда открылся вид на горы. Резкий порыв ветра вырвал из ладошки верёвку, а самого А-Юаня сильно толкнул в грудь, отчего тот, не удержавшись, кубарем покатился вниз. Льдистой вспышкой скользнул из ножен Бичэнь. Лань Чжань оторвался от земли, подхватил ребёнка, а затем верёвку, и вновь опустился на траву. Спину прострелило вспышкой боли. Судя по всему, некоторые раны заново открылись, и из них сочилась кровь, но видя восторженное личико А-Юаня, он не обратил на это внимания.       Всё произошло так стремительно, что А-Юань не успел перепугаться. Во всяком случае, в тихом «Спасибо, папа!» не было ни малейшего испуга.       Лань Чжань вновь чувствовал себя живым. Подмывало взмыть вверх, унестись, подобно бумажному коршуну, к солнцу. Однако он лишь неуверенно улыбнулся, раскрыл объятия, и малыш повис у него на шее. Тёплая тяжесть ребёнка, маленькие ручонки, обхватившие Лань Чжаня, согрели измученное сердце.       На миг почудилось невозможное: в голубой лазури мелькнул родной силуэт и знакомый голос шепнул:       — Я знаю — теперь ты справишься.

***

      Подоспевший Лань Сичэнь увидел давно им не виданную картину и, смахнув слёзы, пообещал себе, что непременно это нарисует: его безупречный, словно выточенная из нефрита высшего качества статуя, брат сжимал в объятиях хрупкое тельце своего сына и плакал навзрыд, абсолютно не стесняясь.       Жизнь продолжалась…