Двадцать четыре сезона китайского календаря

      Из года в год рыжая, точно многохвостый хули цзин, осень скакала через бесчисленные — золотые, багряные, рубиновые — пылающие костры деревьев. Терпко пахло увядающими хризантемами и палой листвой, на белесую траву изысканной пудрой осыпалась роса. От бездонного неба веяло тонкой прохладой первых заморозков, что по утрам серебром рисовали тончайшие узоры на застывших лужах.       Однако яркие краски природы Лань Чжаня не радовали. Осень, высасывая жизненные силы, проникала под кожу тоскливым криком гусей и растравляла старые шрамы. Те самые, от дисциплинарного кнута, что в назидание должны были оставаться на коже заклинателя до конца его дней.       Боль всегда заставала врасплох, накатывала не вовремя, слишком неожиданно. В дождливую же погоду становилась невыносимой. Спина горела так, что, казалось, её обливали расплавленным железом. Раз за разом!       В такие дни он отговаривался делами, коих, к чести сказать, было столько, что и не перечесть; старательно делал вид, что не замечает недоумённого взгляда серых глаз и капризно надутых губ; игнорировал почти неразборчивое «А сам обещал каждый день…»       Он не хотел пугать Вэй Ина.       Всё пройдёт.       Рано или поздно всё проходит…

***

      Ветер взвыл так пронзительно, так сильно заколотил по черепице мокрыми ветками старого клёна, что Вэй Ин проснулся.       Осень, обычно сухая в сезон Ханьлу — Холодных рос, обернулась в этом году ненастной погодой — затяжной, неуютной, слякотной. Уже который день подряд Облачные Глубины были затянуты туманом, а за стеной шуршала изморось — предвестница проливного дождя.       Вэй Ин раньше любил дождь. Ему нравились прохладные капли на лице, нравилось их прикосновение к коже, нравился холодящий блеск хлёстких упругих струй, вспарывающих землю, размытые водяной завесой очертания деревьев на склонах гор, пузырящиеся лужи, по которым, как в детстве, можно шлёпать босыми ногами.       Тем не менее, всему этому был положен конец. Теперь запах мокрой земли ассоциировался со сдавленным измученным стоном, что в прошлом году издали в кровь искусанные губы мужа, заставив Вэй Ина испуганно выпалить:       — Что случилось?       Лань Чжань поднял на него запавшие от боли глаза, и слова застряли в горле Вэй Ина.       Вот и сегодня, когда он обнаружил, что кровать пуста, сердце глухо застучало в груди. Испугавшись, что муж ушел, Вэй Ин приподнялся на локтях и огляделся.       В цзинши было темно, только в дверном проёме одиноко мерцал бумажный фонарик, освещая знакомый силуэт. Лань Чжань, неподвижный, словно нефритовая статуя, аккуратно укутанный в белоснежные шелка, сидел на низкой скамейке у входа.       Вэй Ин несколько мяо вглядывался в безукоризненно прямую спину, а затем тихонько позвал:       — Лань Чжань, посмотри на меня.       — Мгм? — Лань Чжань, помедлив, повернул голову.       — Тебе снова плохо. Почему ты не разбудил меня?       — Терпимо…       В мягком свете ночника любимое лицо показалось бледнее обычного: тёмные полукружия вокруг глаз делали мужа похожим на призрака-висельника, а тонкая капелька пота, ползущая от виска к шее, ясно давала понять, как ему больно.       — Терпимо?! — Вэй Ин цокнул языком. Спорить с мужем было трудно.       Вот что за упрямец! О, Гуаньинь, что видит всех находящихся в беде, почему я не могу забрать эту боль себе?!       Вдруг захотелось дойти до Горы Благоухания и улестить великую богиню, чтобы та всеми своими руками разогнала тёмные тучи, ныне ползущие по небу над Поднебесной.       Вместе с этой мыслью в голову привычно вползла и другая — а что, если, не дожидаясь, когда того накажет Судьба, по пути наведаться с дисциплинарным кнутом в гости ещё и к Лань Цижэню и непременно свести с ним счёты? Благо, идти далеко не надо. Да и Цзэу-цзюню за кнут, что теперь в руках Вэй Ина, отдельное спасибо. Каков молодец! Не постеснялся отобрать у старейшин, заявив при этом, что отныне у ордена нет в нём нужды.       Да-да, конечно же, Вэй Ин помнил, что обещал своему мужу не совершать недостойных поступков. Ссориться с дядюшкой было бы неразумно. Но, с другой стороны, — гуй возьми! — это звучало так заманчиво, что пришлось изо всех сил принудить себя мыслить без вспышек гнева. И Вэй Ин втянул носом воздух, в очередной раз пообещав себе подумать об этом позже.       У тебя есть муж, напомнил себе. Он ждёт. Хотя никогда ни на что и не пожалуется!       — Лань Чжань, позволь мне заботиться о тебе…       Ответом был тот самый взгляд, который тотчас превращал его во многорукое божество. Вэй Ин быстро поцеловал мужа в висок, потёрся кончиком носа о щёку, разжёг жаровню, поставил чайник, с предельным тщанием приготовил травяной сбор, включавший в себя корень жизни и его собрата. Вспомнив о пропущенной вчера ночи, щедрой рукой сыпанул ярко-оранжевые ягоды «пять вкусов» у-вэй-цзы: с горько-вяжущими семенами и кисло-сладкой, и одновременно, чуть солоноватой мякотью. Такой чай превосходно восстанавливал силы.       Затем метнулся к столу, выдернул из кипы листов один, над которым работал последние дни — очередная попытка нарисовать талисман, долженствующий избавить Лань Чжаня от шрамов на спине — и придирчиво рассмотрел его на предмет ошибки. Можно ли положиться на сей лист без опасения? Получилось ли наделить талисман нужным свойством? С сомнением покачав головой, вздохнул, отложил в сторону. Пока ничего не выходило.       Предыдущие попытки так же заканчивались провалом. Гуев артефакт — дисциплинарный кнут — силён и своенравен. По крайней мере, намного сильнее, чем он думал. Настолько, что впору было бросить всё и признать себя неспособным на большее. Это действовало на нервы. К тому же, где-то на краю сознания копошилось смутное чувство вины. Эти шрамы на спине — они ведь из-за него. Из-за него!       Но нет. Нет, он справится. А пока… Что ж, пока придётся пойти привычным путем.       И руки Вэй Ина задвигались уверенно и легко, смешивая ингредиенты. В равных пропорциях мята, розмарин, цветки горького апельсина, масло чайного дерева, измельченные плоды пагодного дерева — самый простой способ снять боль. Время, проведённое бок о бок с Вэнь Цин, не прошло даром.       Вэй Ин так увлекся процессом, что не сразу заметил, с какой нежностью за ним наблюдали светлые глаза. И лишь пение чайника вернуло его к реальности.       По деревянному потолку запрыгали причудливые тени. Свет бумажного фонарика выхватил из темноты лицо Лань Чжаня.       — Вскипел, — сообщил он.       И Вэй Ин, завороженный немигающим взглядом, почувствовал, как у него на миг перехватило от тихого счастья дыхание. Щёки тотчас заалели. В дымке пара, что поднимался над жаровней, рассыпавшиеся по плечам волосы мужа выглядели как шелк цвета аметиста. Золотисто-алые отблески мелькали на отрешенном лице. Изящные кисти рук казались вырезанными из белого нефрита.       Красивый, самый красивый. Мой!       Вэй Ин издал короткий смешок:       — Объясни, Лань Чжань, почему рядом с тобой я ощущаю себя совершенно беспомощным?       Улыбка изогнула губы мужа. Его рука коснулась щеки Вэй Ина и скользнула в волосы — едва заметно, точно прядь тронул пёрышком невидимый ветерок.       Отчаянно, до дрожи, подмывало поцеловать Лань Чжаня, вдохнуть еле уловимый аромат сандала, вцепиться в плечи ослабевшими пальцами, задохнуться от нежности в сильных объятиях, залюбить до стонов.       Однако, повинуясь голосу разума, он — ах, боги и будды, где разум и где Вэй Ин?! — ограничился мимолётным поцелуем в макушку.       Пальцы Лань Чжаня сомкнулись на его запястье. Совсем неощутимо. Но этого хватило, чтобы от прикосновения до самых кончиков ушей разлилась волна жара.       — Хватит! Перестань меня трогать, гэ-гэ. Всё остальное позже…       — Безусловно…       Лань Чжань серьёзно кивнул, подтвердив его слова. И Вэй Ин, поняв, что залился румянцем ещё больше, закрыл на мгновение глаза, сделал глубокий вдох, достал с полки красновато-коричневый, из исинской глины, чайник, засыпал травы и залил кипятком.       Аромат свежезаваренного чая поплыл по комнате, смешиваясь с едва ощутимым цветочным запахом лекарственной мази.       Сначала — дело, а потом уже всё остальное.       И всё же, подавая мужу фарфоровую чашку, Вэй Ин опять не удержался и положил ему на голову свою ладонь. Помедлил, запустил руку в волосы и провел пальцами по прядям. Раз за разом, лаская эту шелковистую копну, ему хотелось делать так ещё. И ещё, и ещё. Он забывал, как дышать, но не мог найти сил остановиться.       Странный звук, донесшийся до ушей, привёл Вэй Ина в себя:       — А-о-о-о! Что это такое? Ты мурлыкнул, Ханьгуан-цзюнь? Не может быть…       — Может… — ответ, озвученный невозмутимым голосом, заставил Вэй Ина хихикнуть.       Всё-таки, его муж был невероятен! Лань Чжань изредка, действительно, напоминал кота — грациозного и бесстрастного, терпеливо подстерегающего мышь. Нет, судя по всему, уже поймавшего.       Вэй Ин хихикнул ещё раз. Муж на ощупь нашёл его ладонь, легонько стиснул пальцы и прижал к губам.       Ну вот, точно поймал!       По ту сторону стены зашелестел дождь, мерно застучал каплями по черепице. Порыв ветра ворвался в приоткрытую дверь. Затанцевали, заколыхались занавеси. Талисманы хаотично разлетелись по полу.       — Гуй побери! — вскрикнул Вэй Ин и бросился собирать бумаги.       Лань Чжань нагнулся было помочь, но судорожный выдох сквозь зубы, сопроводивший его движение, всё сказал Вэй Ину без слов.       — Моя любовь, нет нужды казаться сильным передо мной. Допивай свой чай и снимай одеяния…       Тёплая кожа, испещрённая криво изогнутыми рубцами — напоминание, что муж не безупречная нефритовая статуя, что он из плоти и крови.       Всегда, когда Вэй Ин видел перед собой спину Лань Чжаня, все его эмоции давали сбой. Он не знал, что сказать. Он не был уверен, что настанет день, и он сможет думать об этих шрамах без содрогания. Его бил озноб. Сердце колотилось чаще положенного, а руки дрожали от гнева.       Лань Чжань (конечно же!) замечал перемену настроения, но по бесстрастному лицу невозможно было ничего прочесть. Однако где-то на задворках сознания Вэй Ина урывками копошилась мысль, что муж до того боится его огорчить, что старается лишний раз не поворачиваться к нему спиной.       Глупый, глупый Лань Чжань!       Вэй Ин любил мужа до головокружения, и лишь спадала первая волна эмоций, на смену гневу приходила приглушённая боль, которая вызывала желание ткнуться губами в каждый из тридцати трёх шрамов, покрывающих белоснежную спину, перетрогать, зацеловать позвонки, что так трогательно торчали меж лопаток.       Вот как сейчас, когда он щедро зачерпывал мазь и смазывал кожу.       — Больно?       — Нет. Всё в порядке. Вэй Ин рядом, — Лань Чжань наконец-то расслабился и повернулся к нему.       Увидев выражение его лица — умиротворённое, чуть сонное, Вэй Ин заключил мужа в объятия, смазанным поцелуем коснулся лба, и тот как-то сразу безмятежно затих. Лоб Лань Чжаня был мокрым от испарины. Под ладонью размеренно стучало родное сердце, и Вэй Ину, как обычно, почудилось, что они с Лань Чжанем стали единым целым, намертво срослись телами и душами.       Обняв мужа покрепче, Вэй Ин прикрыл глаза. Он ощущал себя таким… спокойным.       — Осень — не время для боли. Осенью нужно слушать шелест падающих листьев в горах и шум дождя, пить вино из лепестков хризантем. Я обязательно найду способ помочь тебе. Клянусь! Ты же веришь мне? — баюкая мужа в объятиях, пробормотал он, и почувствовав, как быстро, ни на миг не задумываясь (не сомневаясь!) кивнул Лань Чжань, счастливо рассмеялся.