Двадцать четыре сезона китайского календаря

      Нотка напускной досады в голосе мужа вырвала Лань Чжаня из дрёмы:       — Жалко, я не могу управлять погодой.       Округа тонула в ломкой, трепещущей на ветру дымке. Сквозь неё с трудом можно было разглядеть обточенные ветром горные хребты, так напоминавшие Облачные Глубины. А ещё дальше, до самого края видимого горизонта, не было ничего, кроме сырой туманной мглы. Туман висел над их домом, как огромный серебристый зонтик, создавая иллюзию, что они одни в этом мире. Казалось, даже время здесь остановилось и больше не двинется с места.       Они сидели на террасе. Вэй Ин спиной опирался о перила, поджав под себя ногу, а Лань Чжань, полулёжа, нежился в руках мужа.       Сидеть бы так вечно! Он с сожалением покосился на доставленное утром письмо и вздохнул:       — Нас звали разделить радость праздника. Надо идти?       — Эх, небо с утра как прорвало…       Лань Чжань на миг встретился с Вэй Ином взглядом и заглушил улыбку в безнадёжной попытке сохранить бесстрастное выражение.       Муж так притворно развздыхался, но довольный блеск в глазах всё-таки сдал его с потрохами, ибо глаза смеялись. В приглашении, что небрежно валялось на полу, аккуратными иероглифами Лань Цижэня чёрным по белому было выведено: »…если будет хорошая погода!»       Однако ежегодно (и дяде это было прекрасно известно!) в сезон Манчжун разверзались хляби небесные, проливаясь на землю сливовыми дождями.       Этот год не стал исключением. Какой день подряд в воздухе висела водяная взвесь. Тучи льнули к верхушкам деревьев. Небо серым сапогом топтало землю. Всё, что можно, давным-давно вымокло — одежда, постель, волосы, бумажные фонарики в саду…       Дождь сегодня шёл с утра. Кролики попрятались по норам. Брусчатка отсвечивала сизым влажным блеском. Капли срывались с края черепичной крыши и, разбиваясь вдребезги, исчезали в лужах. Трава у крыльца зеленела так ярко, что выглядела ненастоящей. Омытые водой ирисы тянулись вверх, становясь похожими на фиолетовые свечи. Разноцветные шарики гортензий напоминали воздушные облака. Их тонкий медовый аромат смешивался со свежим запахом мокрой земли. Весь мир насквозь пропитался влагой, словно волшебный дракон небесного Владыки в одночасье изверг из себя все воды, что скопились в чешуйчатой груди.       — Твоего дядюшку нельзя упрекнуть в невежливости. Он слишком воспитан, чтобы позволить себе не прислать приглашение, — сказал Вэй Ин, и в голосе его теперь послышалась насмешка. Впрочем, он сразу извиняюще прикоснулся к запястью Лань Чжаня, там, где тотчас заполошно забилась тонкая голубая венка. — Только вот, я и помыслить не мог, что он одновременно с этим решится приручить Ин-луна.       Пришлось на миг изнутри прикусить щёку из-за опасения рассмеяться. Дядя действительно хорошо воспитан.       — Да, жаль, что нет солнца. Дождь надоел… — Лань Чжань произнёс эти слова вслух, стараясь быть справедливым.       В ответ раздалось ехидное хмыканье, мол, не заговаривай мне зубы, муженёк, уж я-то знаю, что он нисколько не мечтает о встрече с мной.       Лань Чжань откинул голову назад и тихо фыркнул. Ладно, Вэй Ин прав — письмо вполне в характере дядюшки, тем не менее, это не отменяло того, что Лань Цижэнь оставался его самым ближайшим родственником наряду с братом.       — Но если ты хочешь, мы могли бы… — Вэй Ин верно угадал этот негромкий звук, подтянул ближе к себе, смазанно тронул губами висок. — Не будет ведь дождь идти вечно. Смотри, туман прибивает к земле. И мы как раз успеем к обеду.       Он кивнул в сторону сада. Потом, выцеловывая нежное местечко под ухом, прошептал:       — Так чего же желает Лань Чжань?       Собственное имя в устах мужа вновь прозвучало так по-особенному: будто оно отнюдь не имя, а скорее шелковая лента, что скользнула по обнажённой коже. Мягкий голос Вэй Ина проникал в самую душу. Лань Чжань обожал, как тот звал его — чуточку нараспев, с обезоруживающей искренностью.       Он по-кошачьи потёрся щекой о плечо мужа, отозвался честно:       — Всегда тебя.       — Я люблю ход твоих мыслей…       Лань Чжань точно знал, что Вэй Ин улыбался — он расслышал это в интонации, с которой тот ответил. Но Лань Чжаню хотелось большего. Ему необходимо было увидеть, как красивое лицо озарится улыбкой, а глаза сузятся в сияющие полумесяцы.       Лань Чжань извернулся в объятиях, залюбовавшись своим мужем, что лежал под ним с распущенными отсыревшими волосами, и тело тотчас откликнулось на внутренний зов. Светлая кожа, чуть пухлые губы, острый подбородок. И огромные глаза. Они казались бездонными. Это заставляло сходить с ума.       — Лань Чжань, Лань Чжань, ты так рассматриваешь меня, словно хочешь съесть, — Вэй Ин засмеялся и прижался к нему, обжигая дыханием. Румянец стал ярче, муж расцветал точно диковинный цветок. — Я не против, не думай. Мне очень нравится, как ты смотришь.       От этих слов грудь пронзило огненной иглой и прожгло навылет. В голову ударила волна острой нежности. И как он ни пытался, всё равно не в силах был сдержать испепеляющего счастья. Ему больно, невыносимо больно. Лань Чжань знал, что любить сильнее немыслимо. Но опять влюблялся. Снова и снова.       — Мгм… — хрипло выдал он в ответ.       Стало так хорошо, что перед глазами заплясали радужные круги, и кроме них, он ничего не видел, просто сердце билось сильнее и быстрее. Их тела оказались переплетенными в любовном танце, губы на миг приникли к губам.       Затем Лань Чжань дразняще коснулся любимой родинки под нижней губой, языком соединил с таким же тёмным пятнышком на подбородке:       — Диковинная птица…       Серые глаза удивлённо распахнулись.       — Они похожи на созвездие, — пробормотал Лань Чжань. — Ты, кстати, слышал, что родинки — поцелуи из прошлой жизни?       Тут же прошило страхом. Он испугался своих слов. Неужели нужно было напоминать об этом именно сейчас?!       — В прошлой жизни мы поцеловались с тобой лишь один раз, — протянул Вэй Ин, вжался в него, оплетая руками.       Лань Чжань распознал в сбившемся дыхании еле заметную грусть и, мысленно умоляя о прощении, склонился ещё ниже и осторожно поцеловал мужа. Но странная тоска (хоть в настоящем ей не было причины) пробралась внутрь, вызвав привычное сожаление о том, что времени потеряно так много.       Хотя, возможно, виной тому был затянувшийся дождь.       — Впереди у нас целая жизнь. Сожалеть о прошлом — значит отвлекаться от дела. Ты много думаешь, моя любовь.       Вэй Ин, как водится, почувствовал его настроение, решительно тряхнул головой и шкодливо улыбнулся припухшими губами. Зрачки расширились до того, что затопили радужку. Одна ладонь на напряжённой плоти, другая вплелась в волосы — муж умело вычерпывал из души Лань Чжаня страхи. Прошлое безвозвратно ушло. Они, наконец-то, рядом. Всё остальное неважно.       Заниматься весенними играми на террасе было неудобно. Но Вэй Ин смотрел на него из-под полуопущенных век с такой яркой улыбкой, что, казалось, под ним и не деревянный настил вовсе, беспощадно комкал мокрый шёлк халата, загнанно, бессвязно бормоча:       — Люблю тебя целиком и полностью… Твоё тело, твои губы… Люблю все-все шрамы на твоей спине… Один ты, Лань Чжань, всюду и всегда. Я так тебя хочу, любовь моя…       Из горла его вырвался всхлип. И столько в нём послышалось мольбы о любви, что Лань Чжань расплавился подобно воску. Оглушающий шум отдался в ушах. То ли это дождь собрался с последними силами, дабы обрушиться на Поднебесную, то ли кровь вскипела в венах, растеклась по телу расплавленным свинцом, выметая лишние мысли прочь. Захотелось сжать мужа в руках так, чтобы сдвинулось застывшее под веками огненное солнце. Захотелось всё отдать, до последней капли крови, лишь бы это никогда не кончалось.       Нижняя рубаха Вэй Ина съехала с плеч, оголив шею, и тягучее томное напряжение охватило Лань Чжаня. Он приподнялся, подался навстречу — руки сами взлетели, мягко надавив мужу на плечи, и, ах, кожа под ладонью была прохладной, будто шёлк — перекинул ноги через бедра, устроился сверху, позволив себе бесстыдно выгнуться, в надежде слиться с ним в единое целое, прихватил зубами мочку уха, тут же ткнулся носом в ямку между ключицами, извиняясь за то, что так спешит получить наслаждение.       Лёгкая, сразу же исчезнувшая боль от проникновения, — и усиливающееся давление, от которого всё в душе перевернулось. Удовольствие, волна за волной, поднялось к самому горлу. Сдержанность Лань Чжаня полетела к гуям. Он не в силах был насытиться, он жаждал каждое мгновение принадлежать мужу, сделаться его частью. Движения стали жаднее, толчки нарастали, янский корень Вэй Ина там, глубоко, пульсировал и вторгался всё глубже.       — Я хочу услышать тебя, моя любовь, — вкрадчиво выдохнул муж, двинулся в нём как-то по-особому, и низ живота прострелило вспышкой возбуждения. Рваный выдох, вдох, снова выдох. Воздух выталкивался рывками. Не выдержать, не осилить. О, боги и будды, это выше его сил! Он был уже на грани…       Лань Чжань успел ещё заметить, как Вэй Ин стиснул зубы — откинутая вбок рука яростно царапнула пол, кадык дёрнулся — зашёлся коротким стоном, в котором воедино смешались и восторг, и благодарность.       А затем порыв ветра швырнул крупные брызги дождя в лицо, и Лань Чжань, подрагивая от удовольствия и жалобно скуля, в последний раз толкнулся в собственную дрожавшую ладонь. И мир взорвался фейерверком, оставив его на несколько секунд оглушённым и не способным пошевелиться…

***

      Лань Чжань не возражал против дождя, что бы он там ни говорил. Да и на что нужно солнце, когда в его объятиях была своя звезда, сиявшая только ему одному?!