Двадцать четыре сезона китайского календаря

      Конкретное такое AU по мотивам известного древнегреческого мифа.       После смерти Вэй Ина мир вокруг Лань Чжаня блёкнет. В груди появляется огромная дыра, в которую уходит вся его жизнь — чёрное ничто, поглощающее запахи, образы и звуки. Пустота стремится заполнить тело, так, как уже заполнила все мысли и чувства. Однако она обманчива — сердце всё ещё бьётся, хоть и с большим трудом. Лань Чжаню кажется странным слушать глухой мерный стук, но не чувствовать ни тепла, ни холода.       Каждый день он ловит взгляд брата — Лань Сичэнь смотрит с напряжением, будто боится, что Лань Чжань что-то сделает с собой, — и равнодушно пожимает в ответ плечами. Ему больше нечего предложить смерти, он мёртв, как и Вэй Ин.       Брат однажды это невольно подтверждает:       — Ты похож на тень.       — Мгм, — Лань Лжань бесстрастно косится в круглое бронзовое зеркало. Брат приукрашивает — сейчас он похож на призрака висельника. Отполированная поверхность отражает уставшее, мертвенно-бледное лицо, прядь волос, прижатых белоснежной лентой.       Он на миг прикрывает глаза. В окно просачивается яркий закат. Луч солнца скользит по зеркалу. И Лань Чжаню, собирающемуся на очередную ночную охоту, чудится, что блеск серебряной амальгамы освещает ему дорогу в царство мёртвых.       Это нисколько не пугает. Он не строит никаких планов на будущее. Он лишь хочет, чтобы его оставили в покое.       Если честно, он предпочёл бы просто лежать и смотреть в потолок цзинши. Лежать до тех пор, пока всё не закончится. Но Лань Чжань заставляет себя подниматься. Это всё же лучше, чем гнить заживо в Гусу, изображая живого. Ныне Лань Чжань как нельзя лучше понимает, почему Вэй Ину не нравились Облачные глубины — очень трудно найти причину, по которой и он сам ещё может здесь жить.       Но частые отлучки также вызваны тем, что временами хочется забыться в сладком и опасном мире иллюзий. На память то и дело приходят воспоминания, и Лань Чжань убегает в них, пока они не стерлись окончательно. Каждый раз, когда ему становится страшно при мысли, что он забудет Вэй Ина, Лань Чжань в попытке обмануть время упрямо возвращается то в Цайи, а то и на гору Байфэн.       Проходят дни, и, наконец, Лань Сичэнь не выдерживает:       — Ванцзи, я хочу, чтобы ты помог мне.       Он стоит на пороге цзинши и за невозмутимым видом прячет тревогу.       Тихо накрапывает мелкий дождик, стучит по открытой террасе. Над головами братьев мокро блестят колокольчики-обереги, чуть слышно позванивая на ветру. Сквозь прорехи в тяжёлых облаках видно синее небо. В Облачных глубинах пряно пахнет полынью. В сезон Цзинчжэ — Пробуждение личинок оживают насекомые и змеи, и повсюду в первый день месяца Кролика горят дымные костры, чтобы запах травы кингхао даровал от сих гадов защиту. Жёлтая иволга зовет быстрокрылую ласточку, распевая, как флейта, и вынуждая поневоле сглотнуть.       Лань Чжань хмурится — ну, конечно, брат пытается вернуть его к жизни, и, судя по всему, не собирается сдаваться.       Некоторое время они молчат. Дождик припускает сильнее. Где-то в отдалении угрожающе рычит гром. Брат, чуть поеживаясь на весеннем ветру, тяжело вздыхает. Потом протягивает руку и ласково гладит его по голове. Лань Чжань вздрагивает, но не отстраняется. Руки у брата мягкие и теплые, как у матушки, и к ним так и хочется прижаться щекой… Это убаюкивает, успокаивает, и Лань Чжань выдавливает вполне миролюбивое:       — Чего ты хочешь?       Брат улыбается:       — Сейчас — чаю…       Дождь идет стеной. Он барабанит по серой черепице и по садовым дорожкам, между камней которых топорщится молодая травка, сочной зеленью радуя глаз.       В цзинши из-за дождя сумрачно. Нужно бы зажечь свечи, но от их мерцающих огней больно глазам, неприятно и тревожно. Да и брат, кажется, не против посидеть без света.       Лань Чжань хочет извиниться за небольшую задержку — вода ещё не готова, придётся ждать. Но передумывает. Он не ждал сегодня гостей. Поэтому он молча сгребает в середину жаровни горящие угли, ставит на них пузатый чайник, зажигает курильницу. Пахнет лотосами. Сладковатый дымок от ароматических масел щекочет ноздри, заставляя задержать дыхание.       Лань Сичэнь молча прихлёбывает чай.       И Лань Чжань закрывает глаза. Перед внутренним взором тотчас предстает красивое лицо, обрамлённое длинными чёрными волосами. Алая лента, спускающаяся на тощее плечо, смеющиеся колдовские полумесяцы глаз…       Вэй Ин входит в его воспоминания так же естественно, как солнце входит утром в распахнутые настежь окна цзинши.       — Ванцзи…       Лань Чжань вздрагивает и приходит в себя. Он чересчур остро реагирует на запахи.       Брат вертит в руках чашку и повторяет:       — Ванцзи, я хочу, чтобы ты помог мне… разобрать старые письмена в Запретной секции.       Лань Чжань едва заметно морщится. Ему совсем не до этого, однако отказать брату он не может: взгляд у того спокойный и безмятежный, но они смотрят друг на друга так долго, что в висках у Лань Чжаня стучит от боли, и он сдаётся.       — Пусть будет так, — тихо говорит он, тянется к чашке с чаем. И не замечает, что во взгляде Лань Сичэня проскакивает искорка — так светятся глаза у кошки, поймавшей мышь.       В библиотеке царит тихий и таинственный полумрак — слишком много тайн и загадок таят в себе эти книжные шкафы, эти старые, пожелтевшие от времени свитки. Масляный светильник, горящий над столиком, как одинокое солнце, бросает на стены причудливые тени. И Лань Чжаню, уютно угнездившемуся среди пыльных манускриптов, нравится эта чуть сонная атмосфера.       Лань Сичэнь часто уходит по делам ордена, оставляя его одного.       Дни проходят в размеренном труде: он перебирает перевитые ленточками свитки, порою наталкивается на когда-то прочитанную книгу — и замирает, охваченный почти забытой грустью. Среди знакомой обстановки даже одиночество ощущается как-то по-особому: оно обнимает крепче рук, укутывает душу лёгкой кисеёй безмятежности. Здесь он чувствует себя… дома. Совсем как в детстве…       Но одна неожиданная находка разбивает покой вдребезги.       В укромном углу Запретной секции, обшитой панелями из черного дерева, прячется потайной шкафчик. Двойная дверца раздвигается простым нажатием пальцев. Когда Лань Чжань распахивает её, оттуда с шорохом сыплются свитки. Он тянется за упавшими книгами, но вдруг замечает спрятанную позади книжечку в старинном кожаном переплете с золотым тиснением.       Лань Чжань садится на пол и начинает её перелистывать. «Что-то знакомое… — думает он. — Где я уже видел это?»       Со страниц на него глядят драконы, феи, духи и Небесные Владыки.       И тут дыхание сбивается. Он натыкается на закладку — засушенный цветок горечавки. Вот, значит, что показалось ему знакомым. Это мамина книга. Это чжигуай (рассказы о чудесах) — сборник древних преданий о сверхъестественном, о воскрешении и реинкарнации.       В памяти всплывают и солнечные зайчики, и падение бело-розовых лепестков, и капельки росы на подоконнике, и тонко и мелодично звенящие на ветру колокольчики…       Ах, как он был счастлив в её маленьком домике, в уединении лесной глуши, где раз в месяц можно нарушить все запреты, какие только есть в мире взрослых!       Лунный свет льётся из окна, в комнате аромат засушенных горных трав. Он сидит на бамбуковой циновке, обхватив коленки, и смотрит, как матушка колдует над пузатым, исинской глины чайником и, таинственно поблёскивая глазами, рассказывает историю об одном правителе древности, которому привезли из-за Западных гор терракотовую статую необыкновенной красоты.       Торопливо шуршат под пальцами страницы, и Лань Чжань прикусывает губу.       Вот она, эта сказка!       Он пробегает по строчкам глазами, освежая память.       Правитель воспылал к статуе страстной любовью (на этих словах Лань Чжань теплеет ушами), дарил ей подарки, одевал в роскошные шелка, но статуя оставалась статуей, а любовь — безответной. И тогда он добрался до Нефритового дворца, что стоит на вершине гор Куньлунь, принёс хозяйке дворца — богини Си-ван-му, грозной владычице Страны мёртвых, — богатые дары и, смущённо пряча глаза, взмолился, чтобы послала она ему в жены женщину столь же прекрасную, как его статуя.       Внезапно сказка наполняет душу Лань Чжаня благоговением и ужасом. А что, если…       Додумать он не успевает. Плеча касается чужая рука: Лань Сичэнь вопросительно смотрит на обложку, а через миг в его глазах появляется блеск, и удивлённая улыбка растягивает губы.       — Матушкина? — не то спрашивает, не то утверждает брат, протягивает руку и берёт книгу. — «Сжалилась богиня над смертным, и терракота превратилась в девушку из плоти и крови…»       Они смотрят друг на друга, и в их глазах мелькают огненные всполохи воспоминаний. Потом Лань Сичэнь моргает, словно приходя в себя, и воспоминания рассеиваются подобно туману.       На лице брата отражается понимание, он всё ещё улыбается, но уже как-то виновато:       — Ванцзи, нужно взглянуть в глаза своей боли. Перестать цепляться за прошлое и принять то, что не в силах изменить.       В груди Лань Чжаня разгорается гнев, просится наружу, сейчас он страшнее войска четырех великих орденов во время Аннигиляции Солнца. Он еле сдерживается. Но голос всё равно выдаёт его. Это вымученный, какой-то придушенный и дрожащий шёпот:       — Разве можно принять смерть любимого?       Вдалеке грохочет гром, на скулах брата ходят желваки, и Лань Чжань прикрывает глаза ладонью, безмолвно прося оставить его в покое.       Как только за Лань Сичэнем закрывается дверь, и библиотека погружается в звенящую тишину, Лань Чжань ловит себя на мысли, что и вправду хочет воплотить старинную сказку в реальность во что бы то ни стало. Он не безумец, и прекрасно понимает, что не сможет вернуть жизнь мертвецу. Терракотовая оболочка не даст необходимое тепло, глиняные губы никогда не улыбнутся. Ну, так что с того? По крайней мере, у него появится статуя. Это ведь уже больше чем ничего.       Лань Чжань принимается за дело: промывает глину, тщательно замешивает, чтобы удалить частички воздуха, сушит, дробит её молотком на мелкие кусочки размером с горошину. И всё это без использования заклинаний. На руках горят мозоли, что неожиданно приятно — физическая боль отвлекает от той, которая внутри.       Ко дню Весеннего равноденствия Облачные Глубины окутываются полупрозрачной сливочно-белой и розовой дымкой. Это цветут персики и вишни. Солнечный свет отражается от покрытых снегом макушек гор, окрашивая облака в золотистые тона. Сизокрылый голубь протяжно воркует перед подругой, раздувает грудь, и Лань Чжань, устало прислонившийся к дверному косяку, вдруг фыркает: птица напоминает одного сероглазого мальчишку, что радостно скакал за ним по каменным дорожкам резиденции Гусу и вопил во всю глотку: «Ванцзи-сюн, куда же ты, подожди меня! *».       Мальчишку, чья точная копия — изящная, хрупкая, — наконец-то стоит за его спиной в цзинши.       Лань Чжань зажигает палочки благовоний, произносит молитву Божественной Матери, а затем несколько долгих мгновений внимательно разглядывает своё творение.       Полоса света проходит сквозь дверной проём и падает на статую, оставляя на матовой поверхности тёплый след. Бледно-розовые губы тут же притягивают взгляд. На нижней губе — тёмное пятнышко, точно угольная точка. Когда-то в далёкой реальности Лань Чжаню до сведённых скул хотелось мазнуть по этой родинке языком, распробовать на вкус.       Лань Чжань, глотая слёзы, подушечками пальцев робко оглаживает любимое лицо, осторожно обнимает, сцепляя руки вокруг тонкой талии, и начинает говорить.       Сначала медленно подбирая слова (они замирают на кончике языка, не желая произноситься), затем всё громче, всё увереннее, рассказывает о том, как смотрел на него, пока Вэй Ин с друзьями целыми днями в Гусу дурачился в свое удовольствие. И как шло ему светлое ханьфу, как прекрасно тот выглядел в нём. И как хотелось его обнять тогда, в библиотеке. Но он не сделал этого. Ну почему?       И что раньше Лань Чжань даже мечтать не осмеливался, что сможет вот так легко его касаться. Что он бы и теперь не посмел, а может и посмел, кто знает?       У Лань Чжаня дрожат губы, когда он решается открыто рассказать о своём чувстве. Что он по-прежнему любит. Любит безоговорочно, преданно, ещё сильнее, чем когда Вэй Ин был рядом, когда был жив.       Чуть шероховатая, тёплая от солнца терракота под ладонями ощущается удивительно живой. Рука тянется погладить её, а глаза закрываются сами собой, и что-то горячее поднимается изнутри. Он слепо тыкается губами куда придётся. Увы, это всего лишь гуева глина.       Терракотовый Вэй Ин неподвижно стоит с приклеенной к лицу вечной равнодушной улыбкой.       И, наверно, поэтому вновь становится трудно выговаривать слова, и каждое слово с отчётливым чувством горечи, ибо признаваться в любви надо живым, а не мёртвым.       Лань Чжань, кажется, сделал что-то совершенно бессмысленное — действительно поверил, что может таким образом вернуть к жизни свою любовь.       Воздух с трудом протискивается в легкие. Он чувствует невероятную усталость, ему сложно дышать, слёзы текут по щекам.       Лань Чжань сползает к подножию статуи, делает несколько хриплых тяжелых вздохов, смотрит в никуда измученными пустыми глазами и бессвязно шепчет:       — Я больше не могу без тебя… пожалуйста…       Наконец его отпускает. Он смахивает солёную влагу с ресниц. Ну всё, пора приходить в себя.       Всё происходит слишком быстро. Всё происходит слишком внезапно. Над головой раздаётся знакомый смешок:       — Лань Чжань, смотри… смотри на меня*.       И он, как наяву, чувствует солоноватый вкус чужих губ.