Май Тай

– Нельзя сказать, что эта репродукция досталась мне легко и, признаю, ей совсем не подобает быть спрятанной в моей гардеробной. Бывают, знаете ли, такие вещи, ради обладания которыми можно пойти и на преступление, но это совсем не значит, что заполучив их, нам захочется рассудительно ими распоряжаться… Некоторое время она висела в столовой и превратила меня в настоящего чревоугодника. Я перевесил её в гостиную и стал каждый вечер напиваться. Ну а когда пристроил её здесь, в спальне… Да, теперь можете поднимать.       Засмотревшись на то, как Куя освобождает место на массивном комоде, проворно рассортировывая безделушки и фарфоровые украшения по соседним поверхностям, Оливин не сразу сообразил, чего от него ожидают. Всё это время он стоял, придерживая огромную, доходящую ему едва ли не до плеча картинную раму.       Постаравшись принять безопасную для спины стойку, Оливин поднял картину с пола и уместил на крышке комода так, чтобы пыльный задник упирался в стену.       – Ставьте сюда, я вас немного направлю… Чудесно, вот так, – одобрительно покивав, Куя теперь заново начал переставлять кое-какие вещицы обратно на комод. Делал он это с видом шеф-повара, задумчиво докидывающего приправы к фирменному блюду.       Оливин же сделал полтора шага назад, чтобы вдоволь рассмотреть произведение.       Мотив ему был более чем знаком, он видел его не раз как и в книгах по иконографии, так и на фотографиях в учебниках по истории искусства, а несколько раз и вживую, однако эта конкретная картина не была идеальной репродукцией ни одного из известных ему художников. Но и оригинальной она не была, напротив, создавалось впечатление, что чья-то смелая кисть вобрала в себя все самые насыщенные элементы: траурную мрачность второго плана, благочестивое свечение вокруг центральной фигуры, сочетание мужской силы оголённого тела и женской податливости его же позы, насильность, с которой мускулистые руки были обезоружены и связаны за спиной, возведённые к небу влажные глаза – не в поисках спасения, а в смиренном обещании оставаться верным избранному пути, и соскальзывающая с бёдер повязка, и две кровожадные стрелы, в боку и над сердцем…       – Осмелюсь предположить, – проговорил Куя, встав вплотную слева от Оливина и переводя любопытный взгляд то на картину, то обратно на его лицо, – что картина вас заинтересовала.       – Она… очень талантливо написана.       Вся мученическая святость была напрочь вымыта из этого изображения. Оставались только те части, которые церковь традиционно порицала и приводила в пример деградации, развращения священных мотивов до расхожей порнографии. В чём-то она была даже отвратительна. Оливин не мог оторвать от неё глаз.       – Я отчасти понимаю, – наконец сказал он, обернувшись к Куе, – почему вы не выставляете её на всеобщее обозрение. Темы священного писания, особенно настолько мрачные, могут действовать угнетающе. Изображения праведных мучений создаются не шутки ради. Как правило, в подходящей обстановке, когда зритель морально настроен на вдумчивое созерцание, из них можно почерпнуть некие откровения о природе веры и жертвенности, но… я не думаю, что им место в чьём-то жилом пространстве.       – Вам это кажется богохульством?       – Отнюдь, мне просто кажется, что ежедневно, походя рассматривать казнь святого – немного жестоко по отношению к самому себе… Вам, возможно, он видится абсолютной абстракцией, чувственным произведением искусства, лишённым каких-либо глубоких коннотаций, но я, уж простите, не могу смотреть на это беспристрастно. Для меня он, как и любой мученик, прежде всего человек, не такой уж отличный от меня или вас, и жестоко пострадавший за собственную веру…       – Как странно, – сказал Куя, пытаясь поймать взгляд Оливина. – Вы сказали, что богохульством это не считаете, и тут же в деталях объяснили, почему это именно богохульство и есть… Вы очень дипломатичны, господин священник. И порядком раздражены.       Набрав полные лёгкие воздуха, Оливин позволил себе взглянуть прямо в лицо Куи, а затем медленно выдохнул и расслабил кулаки. Куя не ошибся, он действительно, незаметно для себя, слегка распалился.       – Я не хотел вас обидеть. Картина на самом деле прекрасна.       – Ну что вы, какие обиды… Вот только мне будет немного жаль, если вы уйдёте отсюда с неверным впечатлением обо мне или о моих вкусах. Как насчёт того, чтобы попробовать увидеть её моими глазами?       Отольнув, Куя зашёл Оливину за спину.       – Ваши слова о жертвенности и человечности тронули меня за живое, – донесся голос Куи из-за правого плеча. – Как раз на мысли о них меня эта картина и наталкивает. Видите ли, я по натуре личность весьма эгоистичная, в каком-то смысле даже примитивная. Я воспринимаю чужое благо как объективную ценность лишь постольку, поскольку оно может поспособствовать моему собственному. Рука руку моет, и тому подобное. Такой подход кажется мне рациональным, оправданным во всех смыслах… Не спорьте пока со мной, я скоро доберусь до сути.       Оливин спорить и не собирался, он лишь попытался сойти с места, немного увеличить дистанцию, но Куя опустил ладони поверх его плечей и подошёл ещё ближе. Оливин явственно ощутил присутствие чужого тела за спиной, но не само тело; это заставило его замереть. Куя определённо играл с ним, но конкретно такая игра Оливину была незнакома.       – Поначалу эта картина казалась мне пошлой, но не в силу тех соображений, о которых могли бы подумать вы. Скорее, из-за своей излишней патетичности. Люди, бросающие себя на костёр жертвенности ради мало того что выдуманных, так ещё и безразличных к ним богов, представляют из себя позорно глупое зрелище. Они попросту смешны. Но чем дольше я вглядывался, тем больше мне приоткрывалась иная ипостась изображённого здесь переживания. В конце концов я пришёл к выводу, что этот сюжет не про бога, не про самопожертвование, даже не про трагедию гибели за высшие идеалы. Она про… упоение собственной мукой.       Сказав это, Куя весомо нажал ладонями на плечи Оливина и шагнул вперёд, чуть подталкивая его сзади.       – Присмотритесь хорошенько, господин священник. Разве вы можете это отрицать? Речь не о преувеличенных стараниях художника изобразить мученика в том или ином свете, то, о чём я толкую, присутствует и на самых целомудренных иконах, в самом корне этой истории… Человек эгоистичный, вроде меня, ни за что не отдаст себя на растерзание другим, даже если бы я уверовал в вашего господа, то стал бы скорее крестоносцем, бился бы до последней крови за благую цель. Но этот мученик… как и любой из них… приходит в восторг от возможности возложить себя на алтарь. Вам так не кажется? Как раз об этом мы и говорили сегодня вечером, ведь так? Слияние с богом – непростая вещь, требующая несметных молитв, часов, проведённых в медитациях, укрощения тела, очищения ума, и всё ради редких минут абсолютно прозрения. Однако есть и другой метод – путь абсолютной капитуляции. Пока строгие монахи отдают свою жизнь богу годами, кое-кто находит куда более радикальную лазейку – отдать свою жизнь богу целиком одномоментно, посредством праведной смерти, и чем уродливее, кровавее, унизительнее эта смерть, тем сильнее экстаз единения с высшей силой, тем реальнее присутствие святого духа. Я отдаюсь тебе, боже, думает он, и изнемогает от сладости смертельного удара. Я весь твой, пронзай меня, сдирай шкуру, чем больнее мне, тем ближе я чувствую твоё присутствие, тем крепче сжимает меня твоя всеобъемлющая любовь, ведь на всё это – твоя воля… Как думаете, господин священник? Разве я не прав?       Шаг за шагом надвигаясь на Оливина сзади, он довёл его до самого комода, на котором стояла картина, так что, глядя вверх, Оливин видел её теперь совсем размыто, в каком-то адском бледном искажении. Идти дальше было некуда, Оливин упёрся ладонями в край комода в поисках хоть какой-то опоры.       – Я не знаю… – выдохнул он, стараясь сохранять дыхание ровным. Это, конечно, было слишком.       – Как же так, вы не знаете? Мне кажется, вы должны знать, – голос Куи защекотал у него над самым ухом. – Вы напомнили мне этого мученика, как только я вас увидел. Такой праведный, правильный, прямой, в этой вашей аккуратно заправленной рубашке такого благоразумного цвета, не способного возбудить воображение ни одного органа чувств, а вместе с тем, стоит взглянуть на вашу улыбку, и сразу возникает желание узнать… что же под ней? – скользнув вниз по плечам и предплечьям, каждая из рук Куи описала небольшой полукруг, вернувшись обратно вверх к груди Оливина, и остановившись на первой пуговице его воротника. – Почему-то мне кажется, что вы разделяете моё мнение.       – Какое именно?..       – О том, что в каком-то смысле тело праведника создано для того, чтобы его пронзали.       Собрав все свои последние силы, прежде чем руки Куи успели наделать с ним бед, Оливин дёрнулся в сторону, да так резко, что случайно сбил что-то с комода. Какую-то разукрашенную пиалку – она отлетела и треснулась об пол.       – Боже, мне так жаль! – Оливин бросился подбирать черепки, едва соображая, как заставить своё тело слушаться. – Не ходите сюда, я сейчас всё приберу…       – Да будет вам, это всего лишь династия Тан! – бросил Куя, но Оливин уже выходил из комнаты, неся останки разбитой пиалы в ладонях бережно, словно умирающую птицу.       Он не знал, куда податься – лицо горело, шея горела, грудь, где чужие руки её едва не коснулись, покалывало инфернальным холодом, в животе всё отекло… Вспомнив, в какой стороне должна быть кухня, Оливин двинулся туда.       В кухне он стал суетливо искать мусорник, оглянулся, метнулся кругом, но в последнюю секунду подумал, что такую вещь, наверное, нельзя выкидывать. Он чуть не испортил всё ещё больше. Отыскав чайное полотенце, Оливин разложил его на кухонной столешнице, сложил поверх него осколки, и только потом перевёл дух. Какое-то затмение, в самом деле…       – Тебе помочь?       Оливин не заметил, когда Квинси успел оказаться в дверном проёме. Он стоял там с совершенно бесстрастным выражением лица, одной рукой налегая на дверную раму, другой сжимая стакан.       – Да… – пробормотал Оливин, затем подобрался, скованно улыбнулся и сказал увереннее: – Я ужасно провинился, разбил одну из вещей Куи, она, наверное, представляла из себя нечто весьма ценное. Теперь ищу, чем бы подмести. Вы случайно не знаете, где стоит щётка?       Ничего не ответив, Квинси подошёл к столешнице, на которой Оливин оставил осколки.       – У него здесь полно подделок и дешёвых сувениров.        – Правда?       – Не стоит верить всему, что… хм, – Квинси задумчиво покрутил один из черепков перед глазами. – Эта, похоже, была настоящей.       – О господи…       Квинси, в который раз за вечер, поглядел на Оливина очень внимательно, с намеренной пытливостью. Пусть всего на пару секунд, но под тяжестью этого взгляда Оливин немного успокоился.       – Ну и что ты собираешься делать?       – В каком см…       – Переспишь с ним?       – Что?..       – Мне не хотелось, чтобы он заманил тебя обманом во что-то гнусное, – Квинси проговорил очень ровно, откладывая фарфоровый осколок на место и отводя глаза. – Но если тебе это всё действительно нравится, я вас оставлю.       – Квинси, ради всего святого, что вы такое говорите?.. Давайте вернёмся в комнату, мне до смерти захотелось пить.       Не дожидаясь ответа, Оливин вышел из кухни и прошёл в гостиную, которая, утопленная в рыжеватом свете тёплых ламп, показалась ему теперь спасительным приютом. Он нашёл свой брошенный стакан. Газированная вода успела порядком выдохнуться; он выпил её залпом. Ему нужна была хотя бы одна мирная минута, чтобы подумать, но и её он не получил.       – Не переживайте, эта вещь никогда мне особенно не нравилась, – сказал Куя, заходя в гостиную. Оливин обернулся на его голос и увидел, что Квинси тоже проследовал за ним, а затем сел на своё прежнее место.       – Я обязательно возмещу её стоимость, – начал Оливин.       – Я же сказал, что переживать не стоит, – на мгновение в лице Куи промелькнула такая ледяная злоба, что, не сменись она тут же улыбкой, Оливин бы всерьёз испугался. Опустившись на бархатистый диван, стоящий в противоположной от кресла Квинси стороне комнаты, Куя вздохнул: – Не хочу показаться грубым, но моё гостеприимство, похоже, исчерпало себя на сегодня. Я уже показал вам всё, что хотел, да и вечер выдался действительно длинным… Как вы двое собираетесь добираться домой? Я могу одолжить машину, если наш друг обяжется вернуть её в ближайшие дни. Ах…       Только сейчас Куя обратил внимание на напиток в руке у Квинси. Тот как раз молча подливал себе ещё.       – Вы не водите?       – Вожу, но неважно, – ответил Оливин. – И прав у меня с собой нет…       – Понятно. Придётся вызвать для вас такси, – сказал Куя, но с места не сдвинулся.       Оливин почувствовал, будто в комнате повеяло холодом. Атмосфера, до того казавшаяся ему своеобразно неловкой, странноватой, но в целом интригующей, по капле превращалась в откровенно враждебную. Он уже подумывал о том, чтобы первому надорвать сеть тишины, внезапно сковавшую всех троих, и, будь что будет, направиться на выход, но его мысль прервалась, когда Куя сказал, обращаясь к Квинси:       – Не надо на меня так упорно смотреть, помилуй, отсюда я всё равно не вижу, что ты там пытаешься до меня донести. Хотя, конечно, разгадать тебя можно и с закрытыми глазами, ты буквально источаешь осуждение… Что, может, ты сам имеешь на него виды?       – Ради бога… – отозвался Квинси.       – Значит, нет? Он ничуть тебе не интересен?       – Этого я не говорил.       – Слышали, господин священник? – Куя с самодовольной, подловатой улыбкой вновь обернулся к Оливину. – Наш друг питает к вам влечение, что неудивительно, не навязался бы ведь он нам просто так… Но сам ни за что вам об этом не скажет.       – Могу я вас попросить не называть меня так больше? – не выдержал Оливин. Его голос чуть дрогнул от раздражения. Последние слова Куи он пропустил мимо ушей; лишь коротко глянул на Квинси, но тот теперь смотрел куда-то в пол с нечитаемым выражением.       – Как, господином или священником?       – Не поймите неправильно, но мне кажется, точнее, теперь я убеждён, что вы скрываете от меня что-то важное. Вы оба, – Оливин кивнул в сторону Квинси.       – Вздор, – сказал тот.       Куя очень медленно, со вкусом, улыбнулся. Взгляд, которым он обменялся с Квинси, замкнулся между ними, словно стальной канат под многовольтовым напряжением. Оливина это начинало по-настоящему выводить из себя.       – “Вздор”... – посмеялся Куя. – Значит, ты и вправду ничего о себе не рассказывал его святейшеству? Очаровательно. Знаете, я передумал вас пока что отпускать, это слишком забавно. Скажите, господин…       – Оливин.       – Господин Оливин…       – Просто Оливин.       – Ох, до чего же вы привередливый, – Куя состроил кислое лицо, затем поднялся на ноги, чтобы совершить вылазку к своей коллекции алкоголя. Намешивая коктейль, он коротко глянул в сторону сначала одного, потом второго из своих гостей; его очки сверкнули жидко-золотистым отбликом, когда он сказал: – Что ж, Оливин, вы не оставляете мне выбора. Дальше мне придётся действовать из расчёта, что вы уже взвесили все за и против, и поэтому совершенно точно готовы к любому исходу этого вечера. Вам хочется поближе узнать нашего молчаливого друга? Так и быть, попробую вам помочь, но и самому вам придётся приложить немало усилий. В любом случае, не кажется ли вам, что тянуть дальше уже некуда, и время пришло?       Куя воззрился на него, будто действительно ждал ответа. Оливин потихоньку опустился на стул, рядом с которым только стоял в нерешительности. Чувствуя надвигающееся моральное изнеможение, и вместе с тем решимость идти до конца, Оливин спросил:       – Для чего?       – Ну, для начала для того, чтобы перейти с нами на ты.