Позволь тебя узнать

Когда кто-то говорит: «Давай забудем об этом», «Сделаем вид, словно этого не было» и «Давай всё будет, как раньше», вряд ли он подразумевает, что всё действительно будет, как раньше. Возможно, он даже не задумывается об этом, но все прекрасно знают, что после этих фраз всё не становится так, как было раньше, от слова совсем. Нет, обычно после этих фраз начинается грёбаный цирк: вы оба пытаетесь общаться, но оба помните о том, что произошло, и оба видите, что второй помнит. И вместо того, чтобы обговорить всё это и расставить все точки над «i» и на самом деле прийти к какому-то сбалансированному решению или компромиссу, вы продолжаете этот спектакль. В этом цирке Арсений живёт уже второй день. Он всегда считал себя взрослым, всегда думал, что он тот самый человек, который не будет в подобной ситуации ломать комедию, вместо того, чтобы просто поговорить. Только вот, как оказалось, это было свыше его сил. Арсений изо дня в день наблюдал за тем, как сходят на нет его до этого сильные отношения с Антоном. Пусть они и были дружеские, пусть Арс и хотел большего, но он начинает скучать по тому, что было; по тому, как было. Арсений вспоминает собственные размышления о том, является ли он человеком, который будет счастлив от того, что может просто быть рядом. Тогда он пришёл к выводу, что не смог бы быть счастливым, просто оставаясь друзьями. Теперь же он готов отдать многое за это. Другими словами, что имеем не храним, потерявши — плачем. Сказать, что поведение Антона расстраивало Арсения — ничего не сказать. Он буквально каждый день видел, как Антон всеми силами старается его избегать, разворачивается в другую сторону, когда видит где-то Арса, надеясь, что его не успели заметить. Не смотрит на Арсения, когда они сидят в компании Серёжи и Димы, не говорит ничего именно ему. А ещё он перестал выходить на балкон — место, которое Арсений уже считал в какой-то мере «их местом». Арсений помнит, какие сигареты Антон курит, видит, что в стаканчике для окурков нет бычков той марки, а значит, Шаст вообще перестал сюда приходить. Значит, теперь он курит в каком-то другом месте или не курит вовсе (ага, мечтать не вредно). Антон настолько не хочет лишний раз пересекаться с Арсением, что перестал выходить на этот чёртов балкон, на котором курил, разговаривал с мамой, просто сидел часами на протяжение уже двух лет. Понять причину того, почему Шаст настолько не хочет с ним пересекаться, Арсений пытается всё своё свободное время. А теперь, когда они не общаются с Антоном, такого у Арса в избытке. С одной стороны, Антону неловко: это ведь он поцеловал Арсения, а потом одумался. Но он ведь извинился, а Арсений, в свою очередь, сказал, что всё нормально. Да, неловко. Однако разве эта неловкость стоит их общения? Разве это стоит хоть крупицы от всего того тепла и комфорта, что между ними были? Арсений уверен, что нет. У него есть и другая догадка, почему Антон после того случая начал так активно его сторониться, но об этом думать Арсений не хочет. Эта догадка его пугает. Антон поцеловал его на эмоциях из нужды в близости, в этом Арс уже даже не сомневается. Но Арсений ответил ему, причём ответил слишком открыто, выставляя душу напоказ, и наверняка Шаст это заметил. Мысль, которая пугала Арсения: что если Антон всё понял? Понял, что Арс к нему неровно дышит, понял, что он для него не просто друг. Антон ведь уже знал, что Арсению могут нравиться парни, он вполне мог сложить два и два. Что, если он почувствовал, понял, что Арс влюблён в него? Что, если именно поэтому и извинился перед ним? В таком случае, Арсений ещё как понимает причину поведения Антона, и от этого куда больнее. Серёжа с Димой видят, что что-то не так, что-то между этими двумя не клеится в последнее время. Серёжа пытается узнать, всё ли в порядке, у Арса, Дима — у Шаста. Никто из них как такого ответа на свой вопрос не получает. «Всё нормально», «Просто сейчас времени свободного мало», «На учёбе столько навалилось» и тому подобные ответы, которые ни у Димы, ни у Серёжи не вызывали ничего, кроме волны неверия и ещё большей тревоги. Арсений говорит, что устал, что всё ещё не отошёл от этой истории с комнатой, что ему надо время на психологическую реабилитацию. Говорит: не волнуйтесь, пацаны, просто дайте мне ещё немного времени. Антон говорит, что он просто устал, его все и вся заебали, он хочет немного побыть один, и дело вовсе не в том, что он избегает именно Арса. Что за вздор, нет, он просто хочет побыть наедине со своей головой. Серёжа в один день, в край уставший от поведения друзей, что всё больше и больше смахивает на какой-то доселе неведомый абсурд, на эмоциях предлагает Диме закрыть этих двоих в комнате и не выпускать, пока те не разберутся между собой, что бы там у них ни случилось. Дима, тоже подходящий к черте отчаяния, всё же Серёжу останавливает, говорит, что так ничего не решится, да и не должны они вот таким образом влезать, что бы там между этими двумя ни случилось, опять же. Потом в один момент прорывает и Позова, он записывает Серому гневное голосовое на шесть минут, где мата и жалоб больше, чем сути. Говорит, что сейчас усадит Антона с Арсением за стол, и если никто из них не заговорит или если они не посмотрят друг другу в глаза, Дима убьёт нахер обоих. В этот раз спокойствие и стойкость проявляет Серёжа: он успокаивает Поза, приезжает, чтобы выслушать всё, что Дима думает про двух своих друзей, а потом они идут пить пиво только вдвоём и на остаток вечера забывают про эту ситуацию. С утра они вновь видят очередную сцену «нормально мы общаемся» Арса и Антона. Тяжело вздыхают, переглядываясь между собой, и умывают руки: не маленькие мальчики, разберутся. Только вот атмосфера была очень напряжённая. Серьёзно, вы когда-нибудь находились в компании приятелей, где переругались два ваших друга? Это пиздец как неуютно. Антона второй день колотило изнутри. В тот самый день, когда «это» произошло, он передрался, кажется, со всеми с гуманитарного, пересчитал кости алкоголикам, которые начали по-чёрному докапываться до него, когда он курил за общежитием. И разбил нос Кириллу, который, кажется, хотел просто узнать, в норме ли Шаст после того представления с дракой, которое они с Арсом устроили на глазах у половины института. Антона трясло. Он знал, что так будет, всегда, когда он влюблялся, начинало происходить такое: от неполученной взаимности и пустых надежд его начинала переполнять злоба, агрессия, которая выходила из него только самым простым и уже известным ему путём — через мордобой. Антон много раз задумывался: многие из его знакомых выпускали эмоции через вред себе. Он так никогда не делал, но, получается, он всю жизнь занимается обратным: когда ему плохо, он вредит всем, кто попадается под руку. Шаст задумывается, что из этого хуже: если ты постоянно причиняешь вред и реальную боль другим людям, не лучше ли тогда вымещать все свои эмоции на себе же? Нихрена не лучше. Вредить другим — очень хреново, вредить себе — очень хуёво. Это просто две крайности. Антону бы как-то уйти на середину этой шкалы, чтобы переживать эмоции, не подавляя их в себе, но при этом не вредить никому. А пока он колотит всех, кто в той или иной степени нарывается на драку или даже на минимальный конфликт. Антон не может смотреть на Арсения, не может быть с ним рядом, потому что в такие моменты перед глазами нещадно всплывает та самая сцена, тот момент и те ощущения. Антон помнит, как это: целовать Арса и даже получать ответ, помнит и это заставляет его сердце болезненно сжиматься. Антону, кажется, плохо даже от одного голоса Арсения, от его интонаций и от того, что он говорит, умничая с Димой. Он хочет поскорее уйти, выкурить сигареты три, одна за другой. Может, рассказать маме? Она всегда всё понимала, всегда знала, что сказать, как успокоить. Она всегда понимала происходящее, даже за сотни километров от этого происходящего, а ещё она всегда понимала Антона лучше, чем он сам себя понимал. Только вот расстраивать её не хотелось, а она расстроится, непременно расстроится, если узнает, что её сыну вновь не повезло в любви. Поэтому Антон молчит об этом, говоря с ней по телефону. Мама всё равно слышит, что что-то случилось, говорит, он звучит грустным. Антон скидывает всё на усталость и на то, что уже начались зачёты. Она подбадривает его и, будто чувствуя сердцем, что это не всё, говорит Антону, что скоро у него всё будет хорошо. Если есть что-то, что тревожит Антона сильнее зачётов, даже если сегодня его что-то печалит, скоро всё наладится. Шаст так хочет ей поверить и обычно он всегда верит ей, но не в этот раз. Он пытается улыбнуться и прощается с ней, потом долго сидит неподвижно, смотря в одну точку, пытаясь проглотить слёзы. Диме Антон ничего не говорит — не хочет. Дима снова оказался прав: Антон влюбился и всё испортил. Как он там говорил, не превращать всё в цирк? Что ж, может, не цирк, потому что для Антона это чёртова драма с трагедией, а, может, он просто тот самый вечно грустный клоун. Антон кожей чувствует, как на него смотрит Арсений; чувствует, как впиваются в его полуспрятанное лицо ледяные глаза; чувствует, как Арсу некомфортно. Шаст ощущает раздражение и негодование Серёжи и Димы, но старательно делает вид, что не замечает. Ничего не замечает, ничего не видит, ничего не слышит, ничего не чувствует, как те три обезьянки. Всё чаще ходит в наушниках, кажется, теперь он вообще их не снимает: засыпает с ними, пьёт чай, курит, ходит по институту, рисует — всё в наушниках. Антон, видимо, та ещё королева драмы, потому что не пытается поднять себе музыкой настроение: о нет, это же так просто! Вместо этого он создаёт целый плейлист с грустными песнями про любовь, подписывает его одним лишь смайликом разбитого сердца. Пьёт чай с утра под «Выходи из воды сухим» DAKOOKA, идёт в институт под «Снег в океане» Сергея Лазарева, курит под «Can’t pretend» Тома Одэла и засыпает под «Хочешь?» Земфиры. И так день за днём, разве что песни меняются. Шаст всё сильнее чувствовал, насколько Арсению неуютно находиться рядом, всё отчётливее ощущал с каждой секундой, пока они сидели вчетвером в их с Позом комнате. Но почему Арсу было настолько некомфортно? В ту же секунду, как этот вопрос формируется у Антона в голове, он даёт себе мысленно по голове: серьёзно, «почему»? Может, потому что его засосал парень, которого он считал, вроде как, близким другом? Может такое быть? А, может, дело не столько в факте поцелуя, сколько в том, что Арсений теперь понимал, что Шаст к нему чувствует? Антон чувствует, как ком встаёт поперёк горла. А ведь если вспомнить, каждый раз, когда Антон тем или иным образом пытался к нему подкатить или в случае даже самого безобидного флирта, Арсений всегда давал заднюю, останавливал Антона. Арсу было неприятно? Антон был ему неприятен в таком плане? Шаст чувствует, как больше не может тут находиться. Если Арсению некомфортно рядом с ним, он уйдёт. Он хватает со стола сигареты и уходит из комнаты, даже толком ничего не сказав ребятам. Арсений хочет выйти за ним, наконец застать его спустя два дня пряток и молчания на этом чёртовом балконе и наконец поговорить по-человечески. Только ноги слабеют, становясь ватными, сердце заходится от страха и, пока он решается встать с кровати, Антон возвращается. Ночью Арсений не может уснуть. Опять. Но на этот раз не из-за перегруженной головы, не из-за избытка шума в сознании. Нет, это была бессонница другого толка. Бессонница по причине того, что у тебя в груди всё рвется, в подушку хочется кричать, но ты лежишь, не двигаясь, и стараешься унять собственное скачущее сердцебиение с дыханием. Арсений чертовски скучает. Да, он видел Шаста каждый день, но это было не то. Их особенного тёплого общения, их шуток, улыбок, взглядов — ничего не было. Арс так скучает по ощущению кудрявых волос под пальцами, по сощуренным в улыбке глазам, по весёлому смеху и милой привычке при нём утыкаться лбом в плечо тому, кто рассмешил. Арсений включает музыку и вспоминает их совместно проведённые дни, прожитые счастливые моменты. Арс, вообще-то, тоже достойная королева драмы. Вспоминает Первое сентября и первое впечатление о Шасте. Вспоминает, как тот заступился за него, когда его зажали у стены двое парней. Вспоминает, как Антон время от времени раскрывал одну за другой свои маленькие тайны, доверяя их Арсению, доверяя ему своё сердце. Просматривая фотографии с телефона, вспоминает последние выходные, которые кажутся сейчас такими далёкими. Тогда всё было так хорошо и спокойно: не было инцидента с комнатой, не было их молчания с Шастом. Арсений прокручивает в голове каждую секунду, проведенную на даче у Серёжи, вспоминает, как Антон смотрел на него, когда они вышли разглядеть ночное небо. Вспоминает, каково это: ощущать руки Шаста на своём теле, когда он обнимает со спины, засыпая. Арс чуть ли не со злобой достаёт наушники. Музыка слишком нагнетает настроение, которое и так стоит на краю пропасти, а может, уже и летит в неё. В любом случае музыка это падение ускоряла. Арсения совершенно не заботит, что могут подумать ребята о нём, когда увидят утром, что он отправил в их общую беседу фотографии с выходных в такое время. Его не волнует, что о нём могут подумать, когда поймут, что он, походу, не спал и пересматривал совместные фотографии в три часа ночи. Звучит очень грустно. Арса опять начинает накрывать. Надо подышать свежим воздухом. Когда в кармане вибрирует телефон, сообщая о новом сообщении, Антон почти что дёргается. Он точно знает, что это сообщение, потому что на всё остальное он отключал уведомления. Только вот время для сообщений было отнюдь не обычное. С другой стороны, не ему, стоящему ровно в этот же час на балконе, судить об этом. Антон не мог уснуть. Снова. Был уверен, что в это время не застанет на балконе никого, особенно того, кого старался в последнее время не застать нигде. Он затягивается сигаретой, перекладывает её в пальцы левой руки, доставая второй рукой телефон из кармана. Просматривает сообщение в окне уведомлений: сообщение от Арса в беседе с прикреплёнными фотографиями. Антон как-то интуитивно догадывается, что это фотки с выходных. Не заходит на страницу, чтобы не палиться, что не спит. Стоп, сообщение же пришло только что? Значит, Арсений тоже не спит, верно? А значит, в любой момент может прийти сюда. Надо было по-быстрому сваливать в комнату. Антон спешно тушит не докуренную даже до половины сигарету, засовывает её обратно в пачку, чтобы потом докурить, но как только собирается уйти с балкона, открывается дверь. Блять. — Привет, — сразу же смотрит в пол Антон, понимая, кто перед ним. — Я уже ухожу. Антон делает маленький шаг вперёд, обозначая свой запланированный уход, чтобы Арс подвинулся и пустил его. Но Арсений не двигается, заходит полностью, так и оставаясь стоять напротив двери, загораживая её. — Можно я пройду? — делает вторую попытку уже словами, а не действиями Антон, но его снова игнорируют. — Шаст, — Антон слышит, что у Арсения слишком надломленный голос, и это болью отдаётся в груди. — Шаст, — повторяет он всё так же тоскливо, каждым звуком протыкая Антону сердце, словно булавкой. — Посмотри на меня… Пожалуйста. Это звучит так жалобно, так скорбно и в то же время умоляюще, что Антону перекрывает дыхание. Он резко поднимает глаза и у него бегут мурашки по плечам: Арсений плачет. Смотрит прямо на него и плачет, крепко поджав губы. — Арс… Что слу?.. — Ты не смотрел на меня! Два дня не смотрел, не говорил, не улыбался! — у Арсения дрожат голос, губы и руки. Его всего трясёт, но он смотрит прямо Антону в глаза, даже не моргает, потому что боится, что стоит ему моргнуть или опустить глаза, он снова потеряет взгляд Шаста. — Я настолько тебе омерзителен? У Арсения на последнем слове очень сильно вздрагивает голос, его трясёт уже заметной внешне дрожью, но он продолжает смотреть прямо и твёрдо, хоть и очень обиженно и уязвимо. — Что ты такое говоришь? Антон заражается этой дрожью, но все его мысли, опасения и предположения сейчас меркнут. Сейчас это всё не важно, это всё не имеет никакого значения: Арс плачет; думает, что противен ему; ему обидно и больно. Арсений переживал о том, что Антон не смотрел на него, избегал его. Антон берёт его за плечи, заглядывает в глаза, полные слёз. — Ты не омерзителен, — шепчет Антон и чувствует, как ему больно это говорить. Как он вообще мог допустить, чтобы Арсений начал думать такое про себя? Про милого, очаровательного, потрясающего себя. Антон прижимает его к себе, чувствует, как Арсения потряхивает в беззвучном рыдании. Боже, что он наделал? Нет, лучше бы он тысячу раз навредил себе, чем довёл бы до такого состояния Арса. Антон говорит, какой Арсений потрясающий, какой он особенный, но складывается ощущение, что Арс создал из собственных мыслей и обиды какую-то стену, выстроил крепость, через которую Антон не мог перебраться и достучаться до него. Словно Арсений настолько убедил себя в том, что он Шасту противен, что ничто уже не могло его переубедить. Антон отводит Арсения в его комнату, заворачивает в одеяло, заставляет выпить стакан воды. Шаст точно помнит, что это помогает при эмоциональном срыве, а он уверен, что это именно он и есть. Антон чуть ли не бегом влетает в свою комнату, растряхивает спящего Диму, спрашивая, есть ли валерьянка или ещё чего в том же духе. Дима спросонья ни черта не понимает, потом пугается, а Антон говорит, что это нужно для Арсения, но Диме не стоит сейчас идти к нему, лучше никому сейчас не идти к Арсу. Поз кивает, понимая, почему Антон так решил. Находит в аптечке успокоительное, передаёт Антону, ждёт его какое-то время, но понимает, что тот не вернётся, и засыпает. Антон с таблетками возвращается к Арсению, который от плача уже не может нормально дышать носом. Антон знает это состояние, слышит резкие периодичные судорожные вздохи, видит текущие безостановочно слёзы. Шаст слишком хорошо знает это состояние и знает, какой бурей это ощущается внутри. Арсений пытается отказаться от таблетки. Антон очень мягко, немного сюсюкая, просит с нежностью, говорит, что это очень надо, что так станет легче. Ещё какое-то время Арсений резко мотает головой, отказываясь от таблетки, но в итоге сдаётся. После того, как таблетка была выпита, Арс просто ложится на кровати, кутаясь в одеяло и сворачиваясь калачиком, отворачивается к стене. И это состояние Антон знал тоже: когда тебя ещё не до конца отпустило, когда ещё трясёт и дыхание сбитое, тебя может в любую секунду снова прорвать и ты будешь рыдать ещё полчаса, а можешь успокоиться. Как у Арса проходило это состояние и как долго он обычно его переживал, Шаст не знал. Так же он не знал, стоит ли Арсения лишний раз трогать в том или ином смысле, пока он в этом состоянии. Многие люди не хотели, чтобы с ними разговаривали или прикасались к ним в такие моменты. Для других же физический контакт был успокоением. К какой группе людей относится Арс, Антон понять не может, поэтому решает узнать через реакцию. Он кладёт аккуратно ладонь на плечо Арсения, но тот резко ведёт плечом, сбрасывая ладонь. Значит, не трогать. Шаст этим немного расстроен, но ещё больше расстроен состоянием Арсения, его обидой и болью. Арс ведь и так за последние дни пережил столько херни, и это всё постепенно выматывало его, проверяло его выдержку и, получается, что Антон стал именно тем последним кубиком, из-за которого рухнула башенка. Именно Шаст стал последней каплей, довёл Арсения до точки кипения, спровоцировал реакцию. Антон был так озадачен собственными мыслями и чувствами, что совершенно забыл думать о том, как его поведение могло отразиться на Арсе, как могло повлиять на его эмоциональное состояние. Шаст выключает в комнате свет и залезает на соседнюю, сейчас пустующую кровать. — Арс, — делает последнюю попытку достучаться Антон, — ты прекрасен. В ответ тишина. Со стороны Арсения ни единого движения. Антон подавляет в своей груди тяжёлый вздох, боясь, что это может каким-то образом снова зацепить Арса. Он слышит мягкое постукивание, сначала не понимает, что это, потом догадывается, что это звук падающих на подушку крупных слёз — Арсений снова начал плакать. Судорожные вздохи, всхлипывания, стук о подушку слёз — вот самая грустная мелодия, которую Шаст слышал; вот, что действительно надо пометить смайликом разбитое сердце. Антона от каждого всхлипа разрывает изнутри, от каждого вздоха пробивает дрожью. Через час, может, два, все звуки стихают — Арсений уснул. Сон начался для Арсения, волна самокопания и презрения началась для Антона. Он никак не мог выкинуть из головы лицо в слезах, надломленный голос, то, как Арс просил посмотреть на него; то, как задал тот вопрос… Омерзителен? Арсений был самым прекрасным, кого Антон встретил в своей жизни, омерзителен Антону на данный момент был только он сам. За такими мыслями проходит ночь. Антон успевает отключить будильник за минуту до того, как он позвонит, чтобы не проснулся Арс, но его будит его собственный мобильник. Арсений ворочается в кровати, пытаясь достать телефон из кармана, сбрасывает будильник и откидывает телефон в сторону, кутаясь обратно в одеяло, снова отворачиваясь к стене. Антон наблюдает за ним, как хищник за добычей: пристально, внимательно, затаив дыхание. Арсений, кажется, не собирается вставать. Выходит, даже после сна он чувствует себя настолько плохо от всего этого, что даже не собирается идти сегодня на учёбу. — Можешь идти, — слышит Антон осипший голос из-под одеяла. — Тебе надо собираться. — Арс… — Я в порядке, можешь идти. Как «в порядке» Арсений совершенно не выглядит, хотя не то чтобы Антон его видел, но даже вот этот кокон из одеяла и явно севший из-за слёз голос не свидетельствовали о хорошем самочувствии и каком-либо порядке. — Я останусь с тобой. — Ты хотел уйти, — говорит Арсений, а у Антона снова сердце разрывается. — Иди. Пожалуйста. Мне просто надо… Не трогай меня пока что. Если секундой раньше Антон колебался, пытаясь определить настроение и состояние Арсения, то теперь он ясно видит, что ни о каком порядке и речи быть не может. Когда Шаст учился в десятом классе, у него был друг из другой школы. Обычно это был забавный, весёлый парень, но раз в пару месяцев он впадал в какое-то уныние. Иногда к этому состоянию могло что-то привести, иногда оно приходило на ровном месте. Он просто лежал несколько дней абсолютно неподвижно, не ел, не спал, не говорил, мог плакать время от времени. Когда Антон впервые его увидел в этом состоянии, он очень испугался, потому что внешне это выглядело так, словно человек умирает изнутри. Мама этого парня объяснила тогда, что у её сына хроническая депрессия. Это не глубокое депрессивное состояние, а как будто мимолетные, не столь яркие всполохи депрессивного настроения. Симптоматика такая же, как при клинической депрессии, но не настолько запущенная и проявляющаяся только время от времени. Рационально Антон понимает, или хочет так думать, что у Арса не то состояние: это не депрессия. У Арсения были тяжёлые последние дни, и у него буквально пару часов назад был нервный срыв. Он выжат, утомлён и опустошён. Ему нужно только отдохнуть и прийти в себя, и он восстановится. И хоть мысленно Антон почти убеждает себя в этом, вид Арса слишком похож на то, как выглядел тот его друг в моменты проявления депрессии. Антон не знает, стоит ли ему уходить. Да, Арс попросил, но что, если на самом деле это спровоцирует в нём новую волну эмоций? Что, если он всё же хочет, чтобы Антон остался. С другой стороны, если Антон останется вопреки просьбе Арсения, это тоже может вывести того из себя. В один момент Шаст понимает, что думает уже слишком долго, а Арсений больше ничего не сказал, не повторил просьбу уйти. Значит ли, что он может остаться, если не будет ничего говорить или трогать Арса? Антон очень вовремя вспоминает, что у него сегодня зачёт по типографике, который он хоть и закрыл автоматом, но на который всё же надо было явиться, чтобы отметиться. За неявку автомат не поставят, а на пересдаче придётся сдавать зачёт. Хотя лучше он сдаст этот зачёт потом, но будет сейчас спокоен за Арсения, чем получит автомат, оставив Арса сейчас одного. Антон не боится, что Арсений может что-то с собой сделать за время его отсутствия, это было просто желание быть рядом на всякий случай. — Шаст, пожалуйста, — всё же повторяет свою просьбу Арсений, пряча лицо под одеялом. — У тебя зачёт сегодня, иди. Антон не помнит, рассказывал ли Арсению про этот зачёт, может, рассказывал Дима, когда они сидели у них в комнате накануне. Он тогда не очень внимательно их слушал. Шаст начинает прикидывать, сможет ли он позвонить преподавателю и сказать, что плохо себя чувствует и может ли он получить зачёт, не являясь. Так же просчитывает, как быстро вернётся в общежитие, если всё же пойдёт. Он не собирается оставаться на остальные пары, а, значит, справится за час. Только вот захочет ли Арсений, чтобы Антон к нему возвращался. А Арс как будто снова читает его мысли. Может, он сошёл с ума от чувства вины и говорит всё это вслух? — Иди, потом вернёшься, если захочешь. Это «если захочешь» режет ножом по сердцу, Антон придёт, обязательно придёт, он будет рядом, он больше не заставит Арсения чувствовать себя так паршиво. Он клянётся себе в этом. Антон, думая, что Арс уже вышел из того острого эмоционального состояния, когда неприятны прикосновения, проводит рукой по его спине, надеясь, что тот почувствует через одеяло. — Я быстро, — обещает Антон. — Может, хочешь чего-нибудь? Я бы мог зайти в магазин, взять что-нибудь. Может, заварить тебе чая? — Нет, — Арсений сворачивается сильнее в клубок, словно пытаясь сжаться до самого маленького размера. — Ладно, — говорит Антон, теряя надежды на лучший исход этого конфликта. — Я скоро. Когда Шаст выходит из комнаты, Арсений чувствует, что его снова начинает пробивать на слёзы. Он даже не пытается подавить это в себе, знает, что тогда будет хуже. В подавленных эмоциях нет ничего хорошего, они губительны, разрушительны. Если ты подавляешь эмоцию, это не значит, что она куда-то бесследно исчезает. Нет, она просто прячется глубже, копится вместе с остальными такими же подавленными эмоциями, грызёт тебя изнутри постепенно, а потом выходит наружу вместе со всем, что ты в себе накопил за год, жизнь, месяц или всего один день. Подавленные эмоции могли привести к депрессии, к паническим атакам, к тревожности, бессонницам, к нервному срыву, да и ещё к целому букету всего. Арсений об этом прекрасно знал, только вот успешно это игнорировал. Он считал себя достаточно умным, чтобы не обижаться на ерунду, чтобы не реагировать на оскорбления или издёвки. Считал, что способен контролировать свои эмоции; считал, что может взять себя в руки. На деле же он всегда их подавлял, он лишь делал вид, что его это не обижает, не цепляет, убеждал окружающих и самого себя в этом. А потом происходило вот такое. Что-то сильно зацепило и все эмоции, которые копились, за раз выходили наружу, разрывая душу. Сейчас уже не будет такой истерики, как была ночью, но время от времени будет пробивать на слёзы. Ничего не будет хотеться делать, цвета померкнут. Потеря интереса ко всему. Это надо было просто переждать, надо было восстановиться. Это эмоциональное выгорание, это не ново. Надо поспать… На зачёте преподаватель первым делом озвучивает тех, кто получил автомат, благодарит их за приход и говорит, что они могут быть свободны. Антон вылетает из аудитории, только на половине пути к гардеробу его нагоняет Дима. — Шаст! — слышит он нервный окрик Позова, когда уже натягивает олимпийку. Олимпийку, которую ему отдал Арсений. Арсений, которого он очень сильно обидел. — Что произошло? Что с Арсом? Ты можешь остановиться хоть на минуту и объяснить мне, что происходит?! Мы с Серёжей, блять, уже третий день места себе не находим, вы, блять, молчите! Убью нахуй своими руками, если прямо сейчас всё не объяснишь мне, понял?! Злого Диму Антон видел крайне редко, если быть точным, раза три в своей жизни. Поза, который злится именно на него и того всего раз, теперь получается второй. Во-первых, ему не хотелось еще сильнее злить Позова, во-вторых, у него не было времени отмахиваться от него, надо было быстрее идти к Арсению. Антон понимал, что чем быстрее он всё расскажет, тем быстрее Дима его поймёт и отпустит. — Ты был прав, — начинает Шаст так, чтобы задобрить Позова, — я опять всё превратил в ебучий цирк, но в этот раз я, блять, превзошёл себя! — взмывает руками Антон, а потом начинает тараторить так быстро, что Дима едва успевает обработать сказанное: — Вечером я на балконе с Арсом, захотел рассказать про отца, ну, знаешь, так чисто к сведению, чтобы он знал, а может, это мне надо было выговориться, или мне надо было выговорить это именно Арсу. В общем, я рассказал про развод, про то, как это было, про то, что мне до сих пор больно от этого. Меня прорвало, а он, Дима, блять, если бы ты только знал, какой он был: такой заботливый, тёплый, нежный. И он был так близко, что я просто не выдержал и поцеловал его! — Антон фактически кричит последние слова Диме в лицо, бросает злой взгляд на обернувшихся первокурсниц, заставляя их скрыться в тумане. — Блять. — Стоп, — последние слова доходят до Димы только спустя несколько секунд. — Ты что?! Блять, Шаст! — Знаю! Знаю! — отмахивается от него Антон, продолжая тараторить: — Но это не всё, то есть, блять, понимаешь, я поцеловал его, а он мне ответил, ответил, понимаешь?! И я был так рад, то есть, был рад первые пять секунд, а потом понял, что он меня жалеет, я ведь только что разнылся прямо у него на коленях. А он, блять, он такой добрый, Дим, но жалеть меня не надо! И я сказал ему, что мне очень жаль, попросил забыть о случившемся! У Димы всё больше округляются глаза. — Только, конечно, он не мог такое забыть, а уж тем более, он ведь теперь всё знает, понимает, что я чувствую, и при этом он ничего не сказал, а, значит, ему нечего мне сказать, значит, это правда было из жалости! И я просто разрывался изнутри. Дим, ты же меня знаешь, я такой идиот, я же просто начал бегать от него, избегал неловких встреч, взглядов, думал, что для него таким образом тоже делаю лучше, а он загнался. Думает, что я терпеть его не могу, беспокоился из-за того, что я на него не смотрел, что я его избегал. Я сделал ему больно, Поз, мы встретились на балконе ночью, я не спал, курил, а потом, ты же видел, что он сбросил фотки ночью? Я сразу понял, что он тоже не спит, подумал, что он сейчас придёт, и собирался уйти, но не успел, а он не выпускал меня. Просил посмотреть на него, и я посмотрел. Дима, блять, я думал, сдохну в тот момент! Я никогда его таким не видел! Он был не просто расстроен или обижен, он был реально раздавлен, просто пиздец, как раздавлен! Я так испугался, у меня даже на секунду пронеслась мысль, что хорошо, что я был на том балконе, потому что, хер его знает, что он там хотел сделать в таком состоянии! Он плакал, ему было очень херово, Поз. Я пытался его успокоить, но он словно меня не слышал! Он так сильно загнался. Я, блять, не знаю, я словно испоганил ему самооценку, это пиздец! — Шаст, — твёрдо прерывает его Дима, — я понял. Ну, частично, по крайней мере. Понял, что тебе надо бежать, а сейчас ты сам на взводе и понять что-то становится тяжело, но многое я всё же понял. Сейчас беги к нему, но потом я жду от тебя более спокойного и связного пересказа произошедшего. — Спасибо, — Антон крепко обнимает Диму и выбегает из института. На середине пути от института к общежитию Шаст забегает в магазин. Да, Арсений сказал, что ему ничего не нужно, но Антон всё равно хочет что-то купить. Может, если он принесёт что-то вкусное, Арсений всё-таки захочет. В магазине Шаст разрывается. В этот момент он понимает, что не знает ничего о вкусовых предпочтениях Арса, о том, что он любит и не любит, есть ли у него на какой-то продукт аллергия. Антон просто вспоминает, что обычно Арсений берёт в студенческой столовой, и набирает продуктов из той же категории. Берёт несколько разных шоколадок, коробку яблочного сока, вафли, печенье, новый чай. Может, надо взять каких-то фруктов? Антон знает, что Арсений привередлив в еде, но тем не менее из того, чем его угощали ребята, он ни от чего не отказывался. — Простите, молодой человек? — кто-то стучит ладошкой Антону по руке. — Не могли бы вы достать мне бутылку с верхней полки? Шаст достаёт бутылку и встречается взглядом с женщиной слегка за сорок. Она была красива, но не в обычном смысле этого слова, не модельной внешности, не стандартной красоты, а специфичной. — Спасибо большое, — улыбается, перенимая бутылку из чужих рук. — Не люблю брать с нижних полок, там слишком много людей трогает. Антон отмечает, что рыжей бы сходить к психологу, потому что то, о чём она только что сказала, явно звоночек ОКР. — Простите, — снова обращается к Антону, у которого нервно стучит стопа. Ему надо бежать к Арсению. Если этой дамочке надо вытянуть ещё что-то с верхней полки, пусть попросит стремянку. — А Вы случайно не Антон? Вот такого вопроса Шаст никак не ожидает. Он начинает сомневаться в реальности происходящего. Может, весь этот день — сон? Было бы неплохо. — Мы знакомы? — Так это правда Вы! — радуется женщина, будто встретила какую-то знаменитость, а не уставшего раздражённого студента. — Я узнала Вас по фотографии, которую присылал Арсений, — она улыбается, а Антону как-то не по себе. — Меня зовут Мария, очень приятно. — А, Мария Александровна, — догадывается Антон, аккуратно пожимая женщине руку. — Рад узнать лично, Арс про Вас рассказывал. — Насчёт этого, — она немного грустнеет глазами. — Я пытаюсь с ним связаться уже какое-то время, я предупреждала его о приезде, но он не поднимает сегодня трубку. Я заходила в институт, в деканате сказали, что он звонил с утра, предупреждал, что его не будет по причине болезни. Кажется, я приехала не вовремя, — грустно вздыхает она. Антон думает, что, возможно, это как раз-таки то, что нужно Арсению. Может, приезд старого друга в лице учителя сможет взбодрить его. Однако, можно ли говорить Марии Александровне о том, в каком состоянии Арс? Насколько они были близки? — Так странно, вот так вот встретить друга друга и узнать друг друга, — говорит Антон, а потом даёт себе мысленно по лбу от того, как тупо это прозвучало. — Мир тесен, — пожимает плечами Мария Александровна. — К тому же это ведь ближайший магазин от института. Вероятность пересечься немаленькая. — Обычно я хожу в другой магазин, — зачем-то говорит ей Шаст, — просто тут выбор больше, я хотел купить вкусного Арсу. — А, так это корзина для него? — смеётся Мария Александровна, кивая на почти полную корзинку в руках Антона. Шаст даже немного краснеет. — В таком случае, вот это лучше выложить, — она вынимает из корзины белый шоколад. — Он, конечно, примет его из вежливости, но и куска в рот не положит. — Да? Хорошо, что мы встретились, — воодушевляется Антон. — Поможете выбрать? Мария Александровна вместе с Шастом ходит по магазину, убирая кое-какие продукты из корзины, другие же добавляя. Антон немного ревнует, завидует тому, сколько учительница знает об Арсении, но тут же начинает ругать себя за это. Он должен быть благодарен, должен радоваться, что звёзды так хорошо сошлись, а вместо этого он что делает? Ревнует. Браво. — Может, я оплачу? Тут многовато для студента. — Нет-нет-нет, — агрессивно мотает Шаст головой, когда они стоят на кассе. — Простите, мне важно купить это самому. К тому же всё равно кроме красок и сигарет ни на что деньги не трачу. — Краски нынче дорогие, — дёргает бровью женщина, — да и сигареты дорожают. Но я тебя услышала. Что-то случилось, да? — В смысле? — Ты обеспокоен, встревожен, торопишься, покупаешь Арсению корзину сладостей, я это знаю. Извиняешься за что-то, ведь так? Антон чертыхается, снова пугаясь этой женщины, слишком много странностей: она появляется словно из ниоткуда, узнаёт Антона, а проницательность у неё какая-то нечеловеческая. Когда выходят на улицу, Антон запаливает сигарету и всё же решается рассказать: — Простите, я не знаю, насколько сильно вы были близки с Арсом. Вы правы, мне есть, за что извиниться. У него была очень тяжёлая неделя, а я, кажется, довёл его окончательно. Он сейчас никакой, лежит, не хочет, чтобы его трогали, не хочет есть, не хочет говорить… — А до этого было несколько часов слёз, да? Шаст немного удивлённо кивает. — Такое уже было? Как долго, как часто такое происходит? Что мне делать? — Было, — кивает задумчиво Мария Александровна, — пару раз за всё время школы. Может, конечно, чаще, просто я не знала, — они медленно идут в сторону общежития. — Обычно это само проходит со временем. Не думаю, что его можно каким-то образом вытянуть из этого, по крайней мере, вряд ли тут помогут шоколадки. — Что мне делать? — повторяет Антон. — Ты и сам всё прекрасно понимаешь. Будь рядом. Не пытайся его как-то разворошить, вывести на разговор. Думаю, будет достаточно, если ты будешь находиться с ним в одном пространстве. Он не хочет говорить, но это не значит, что ему лучше в одиночестве. Думаю, нам всем немного легче, когда кто-то просто есть рядом. Не думай, что его спасёт какао и тёплый плед, ему нужен только покой и время. Говори с ним ненавязчиво, прощупывая, в каком он состоянии. Говори, что любишь его. — Ч-что? — Боже, вы так пугаетесь этих слов, — кажется, Марии Александровне стоит огромных усилий не закатить глаза. — Что в этом такого? Мы любим всех людей, с которыми живём, дружим. Все эти люди вызывают в нас хоть и разношёрстную, но всё же любовь. Надо говорить близким, что они для тебя значат, никогда не знаешь, что может случится завтра. Я говорю это всем: семье, ученикам, друзьям — не понимаю, что такого страшного в этих словах. Даже, говоря с бывшим мужем, постоянно ему это говорю, потому что, да, не сложилось, но столько ведь было, столько пережито, и он всегда будет по-особенному дорог для меня. — Вы должны сходить к нему, — отчаянно говорит Антон, когда они уже подходят к главному входу общежития. — Он будет рад Вас видеть. — Ты ведь не думаешь, что всё наладится, едва мы встретимся? Нет, скакать из одного эмоционального поля в другое тоже не есть хорошо. Пока побудь ты, у меня есть ещё кое-какие дела, я заеду вечером. — Но… — Антон, — говорит серьёзно женщина, поправляя очки. В эту секунду она слишком похожа на Диму. — Я приеду вечером. А сейчас иди к нему. Если всё не слишком плохо, предложи ему посмотреть «Друзей», он их обожает. — Спасибо, — говорит скомкано Антон. — Вечером, когда приедете, напишите, я выйду, чтобы Вас пропустили в общежитие, а то после последних событий консьержка стала у нас слишком бдительной. — Последних событий? — Арс не рассказывал? — удивляется Шаст. — Нет, он не выходил со мной на связь с выходных. Получается, Арсений не делился происходящим даже с тем человеком, которого считает самым близким со школы. Он действительно держал абсолютно всё в себе. — Ладно, может, потом расскажет, — Антон решает, что Арс должен рассказать это сам, если посчитает нужным. На том и расходятся. Шаст не может отделаться от ощущения, что их встреча больше чем просто странная, но она же и вселила в него какую-то уверенность, которой до этого не было и в помине. Когда поднимается на этаж, немного медлит, стоя перед дверью в комнату. Потом тихо стучит три раза — тишина. Он аккуратно опускает ручку двери, открывает, заглядывая внутрь в беспокойстве. Арс всё так же лежит на кровати в коконе одеяла, как будто с того момента, как Антон ушёл, даже не шевельнулся, разве что тёмная макушка высунулась. Через секунду понимает, что Арсений спит. Антон проходит в комнату, беззвучно закрывая за собой дверь, ставит на пол пакет с минимальным количеством шороха. Раздевается и снова устраивается на соседней кровати в ожидании, когда Арс проснётся. Просыпается Арсений через час с половиной, переворачивается на другой бок и тут же встречается с обеспокоенными глазами. Ему очень сильно хочется отвернуться обратно или прикрыть лицо одеялом, но, считая это слишком грубым, просто прикрывает веки. — Арс, — тихо окликают, — как ты? — В порядке. Ей-Богу, у Антона уже скоро будет дёргаться глаз от этих слов. Ну, серьёзно, о каком порядке речь? Но расспрашивать Шаст не будет, он слишком хорошо знает, что вопросы «как ты?» и «что случилось?» могут заставить переживать тебя всё по новой и опять заходиться плачем. — Я купил кое-какие сладости, знаю, ты сказал, что не нужно, но я не сдержался. Купил несколько разных шоколадок. Позволишь мне побыть сегодня профессором Люпином? — Тут нет дементоров, — спустя минуту тишины отвечает всё-таки Арсений. — Я в этом не уверен, — качает головой Антон, радуясь внутри, что Арсений хоть как-то с ним разговаривает. — Радость точно вся высосана. — Это всё мозгошмыги, — отвечает Арс, наконец открывая глаза и смотря прямо в глаза Антона. Шаст не может сдержать робкой улыбки. — В таком случае нам бы больше пригодилась Полумна Лавгуд, — тут же находится Антон, думая, что Мария Александровна отлично подошла бы на эту роль. — Я не знал, что лучше взять, — лепечет Шаст, доставая из пакета на стол семь шоколадок, — поэтому взял всё, что было, — Арсений чуть-чуть улыбается, и Антон уже считает это маленькой победой. — Только белый не брал. — Терпеть его не могу. — А если бы взял? — Не сказал бы, — честно отвечает Арс, снова прикрывая веки. — Я ничего не хочу, но спасибо тебе. Может быть, позже. Шаст опять сникает. Ему сказали просто быть рядом, но он так не может, слишком велико чувство собственной вины. Слишком неспокойно, тревожно. — Арс, мне так жаль… — За что именно? — спрашивает так же с закрытыми глазами, даже чуть сильнее их зажмуривая. — Что заставил тебя волноваться, что обидел, что лишил тебя, нет, нас обоих нашего общения… — И за то, что поцеловал? — у Арсения внутри всё настолько опустошенно, там нет места страху или волнению, нет осторожности. Абсолютно пусто. — И за это, — вздыхает Антон, но, когда видит, что Арс снова накрывается с головой, поспешно добавляет: — Не потому, что мне было противно или что-то в таком духе, и не то чтобы я жалел о том, что это случилось, скорее, я жалею о том, чем это закончилось. Я не хотел сделать тебе неприятно и тем более не хотел, чтобы ты подумал, что неприятен мне. Ух ты, они разговаривают, думает Арсений. А почему так нельзя было сразу? До того, как у него случился нервный срыв, до того, как ему бурей выжгло в груди все эмоции. — Я устал, Шаст, можешь уйти, пожалуйста? — Арсений отворачивается к стенке. Ну, почему всё снова идёт наперекосяк, почему он снова закрывается? Что Шаст делает не так? — Арс... Антон собирается с силами. Как там сказала Мария Александровна, в этом нет ничего страшного, да? — Я хочу, чтобы ты знал, чтобы ты понимал: ты очень много значишь для меня, ты очень дорог мне. Блять, Арс, ты не был и никогда не будешь мне противен, слышишь? — Я тебя понял, — сухо говорят в ответ. — Я… Блять, — Антон мысленно считает до пяти, но всё же собирается с силами, — я люблю тебя, окей? — так, вот эта наполовину претензия в конце явно была лишней, надо исправляться. — Я хочу сказать, ты — самый прекрасный человек в моей жизни, ты прекрасен, Арс, ты замечательный друг. «Ага. Друг. Понятно», — думает Арсений, прежде чем снова прикрыть веки. У него уже сухие глаза, он слишком много плакал, на чувства не осталось сил. — А ты? — вдруг спрашивает Антон, подсаживаясь на кровать в ноги к Арсению. Шаст сейчас вспоминает, как однажды смог взбодрить своего очень грустного папу в один день. И удалось ему это только благодаря его врожденному озорству. Боже, лишь бы это сработало с Арсом. — Любишь меня? — Шаст, тебя где-то башкой сегодня приложили? Зачем Антон его мучает? — Фу, как грубо, — не унимается Шаст, принимаясь бодать Арсения в плечо лбом. — Любишь меня, любишь? — Если скажу «да», оставишь меня наконец одного? — Если скажешь «да», Арсюш, я уже никогда от тебя не отлипну. А сказать «нет» ты не сможешь, потому что, как я и сказал, ты прекрасный человек. — Сейчас прекрасный человек совершит убийство, — ворчит из-под одеяла Арсений. — Любишь-любишь-любишь? — Боже, да, только замолчи, пожалуйста! — у Арсения в голосе нет злости, поэтому Антон искренне радуется. — Есть! — Антон укладывается рядом, обвивая Арса руками и ногами. — Теперь я плющ, а ты моё деревце. — Плющ — паразитирующее растение… А, ну да, тебе подходит, — бурчит Арсений, пока в отместку Антон пытается сжать его крепче. — Я скину тебя с кровати. — Тогда мы упадём вместе, — хмыкает Шаст. — Придурок. — Всезнайка. Странно, но, кажется, Арсения действительно потихоньку отпускает. Внутри всё ещё пусто, но больше не хотелось плакать или остаться одному. Напротив, хотелось, чтобы Шаст никуда не уходил, физический контакт с Антоном делал своё дело. — Если расскажешь кому-то, что я плакал, я закопаю тебя под окном своей комнаты, — повторяет слова Антона Арс. — Не закопаешь, — отвечает так же Шаст. — Хотя пришлось бы, потому что я рассказал Диме. Прости, мне пришлось, я брал у него успокоительное, а ещё он сказал, что если сейчас же не объясню ему, что происходит, он меня убьёт. — Меньше проблем было бы… — Ты так не думаешь на самом деле. — Нет, — Арсений высовывает голову из-под одеяла, чуть поворачиваясь к Антону. — Ну и чего ты такой довольный? — Я скучал по этому синему, — говорит Шаст, пряча улыбку в плече Арсения, а тот с трудом понимает, что речь о его глазах. — Художники… — Я бы скучал по ним даже, если бы был комиком, даже если бы был менеджером. Знаешь, эти шоколадки не дают мне покоя, давай откроем и съедим их все за раз. — Жопа слипнется, — морщится Арсений, но почему-то берёт шоколадку, которую протягивает ему Антон. — О, вот эта хорошая, — Шаст замирает, замечая огонёк в синих глазах, маленькую голубую искру. — Раньше, когда приезжал к бабушке, всегда покупал ей эту шоколадку, мы их очень любили. Как-то, помню, когда был маленьким, мы ехали с мамой к бабушке на поезде. Лето было, солнечно, но при этом шёл дождь, это так красиво, когда небо затянуто тучами, но при этом светит закатное солнце, я ещё бегал от окна к окну, пытался найти радугу. В тот раз я не довёз бабушке шоколадку, не сдержался и съел сам, плакал над пустой обёрткой, а бабушка смеялась. Антон улыбается уголками губ. Арсений выглядит лучше, звучит лучше. Кажется, его маленький план с озорством сработал. — Я как-то съел целую коробку конфет, которую мама, как потом оказалось, собиралась подарить своей коллеге, — Арсений ухмыляется, говорит, что это вполне в духе Шаста. — А откуда мне было знать? Она не подписана была! Но, знаешь, папа узнал первым и сказал маме, что это он съел все конфеты, она начала ругаться, я расплакался и закричал на весь дом, что это я всё съел. Мама подумала, что я начал защищать папу, а папа до последнего говорил, что это был он, она так и не поняла, кто их съел. — Моя сестра тоже часто меня прикрывала, когда я косячил. — У тебя есть сестра? — Угу, старшая. Баловала меня всегда. — Круто, я бы тоже хотел братика или сестрёнку. Наверное, больше младших, чем старшего. Хотя было бы прикольно и младшего, и старшего. — У тебя бы разболелась голова, — посмеивается Арс. — Хотя, мне кажется, ты был бы классным старшим братом. И невыносимым младшим. — Не знаю, насколько невыносимым младшим братом являешься ты, но старшим точно был бы охеренным. Знаешь, таким умным, взрослым, классным, на которого бы хотелось равняться. С улицы полился в комнату шум. Арсений приподнял голову с подушки, чтобы заглянуть в окно. Дождь пошёл. Деревья пригибало ветром к земле, стёкла в старых рамах загремели от ветра. — В общаге зимой холодновато, — предупреждает Антон, — тебе бы второе одеяло купить. — Подаришь мне на Новый год, — отмахивается Арсений, разворачиваясь к Антону полностью. — Подвинься и отлепись уже от меня. — Чтобы ты меня скинул? Ага, конечно, волосы на ветер. — Не буду я тебя скидывать, просто… не прижимайся ко мне спереди. Шаст, блять, ну, включи мозги… — Ой, — до Антона доходит. Он краснеет, чуть отодвигаясь в сторону. — Прости. После недолгой неловкой паузы Антон, придвигая рюкзак ближе к себе, свисая с края кровати, спрашивает: — Хочешь покажу кое-что? Арсений ничего не отвечает, и Антон принимает это за согласие, вытягивает из переднего кармана две книжечки, протягивая их Арсу. — Это скетчбуки, рисунки и не только, хочешь глянуть? Я, правда, не очень помню, что в середине вот этого, но, вроде, сильно стыдно не должно быть. — Заинтриговал, — улыбается Арсений, забирая из чужих рук скетчбуки. Арсений и Антон чуть-чуть приподнимают подушку, устраиваясь выше бок о бок. Арс решает начать со скетчбука, который выглядит старее: потрёпанный и более толстый, и рисовали в нём, видимо, больше, а, может, он попросту был раньше приобретён. У него твёрдая обложка синего цвета без рисунка, немного шероховатая на ощупь. Арсений открывает: на первой странице рисунок какого-то здания, рядом фонарь и скамейка, обычный подъезд. — Это дом, — улыбается Шаст. — Ну, в смысле, Воронеж. На следующем развороте нарисована женщина, копошащаяся на кухне, Арсению не составляет труда догадаться, что это мама Антона. Он буквально через рисунок чувствует любовь Антона к матери, ощущает нежность и тепло через линии карандаша. На следующих страницах ещё несколько зарисовок Воронежа: наброски квартиры, в которой живёт Антон; мамы; их кота. Арс словно перенёсся туда, словно был в этом месте, чувствовал его атмосферу. На нескольких рисунках проскальзывал Дима в гостях у Шаста. Так уютно. — О, а я и забыл, что рисовал его тогда, — улыбается Антон, смотря на рисунок, где Дима сидит с джойстиком. — Обычно я делаю фотографию, а потом уже с неё срисовываю, но в тот раз, он был так сосредоточен на игре, сидел так неподвижно, что я не удержался. О, а это Ильюха, — улыбается Шаст, когда они рассматривают рисунок, на котором изображено, как какой-то крупный парень подсаживает Антона возле забора. — Мы немного выпили, полезли пиздиться с одним отморозком из школы, отпиздил он нас тогда пиздец как. — И почему я не удивлён? На одной странице — Антон с гитарой, чёрной, обклеенной кое-где наклейками, так что Арсений сразу понимает, что это собственная гитара Шаста. Этот рисунок отличается от предыдущих, и Антон говорит, что это рисовал Поз. На следующих страницах появляется Серёжа, пейзажи и виды сменяются на московские. Арс узнаёт коридоры института, он словно просматривал моменты из жизни Шаста. — Ох, — Антон вздыхает, на одной странице они находят портрет Кирилла. Арсений не удивлён, даже не так, он ждал этого, готовился. У Кирилла венок из одуванчиков, а на заднем плане видно Диму, который что-то рассказывает Серёже. Антон ещё раз тяжело вздыхает, перенимая скетчбук в свои руки. У него в глазах не то привычное Арсу раздражение, когда они встречаются с Кириллом в институте. У Шаста в глазах тоска и что-то сродни ностальгии. — Совсем про него забыл. Так странно… — Что именно? — То, как легко из нашей памяти стирается всё хорошее, что было с человеком, после того, как он от нас уходит. Слова Антона отзываются у Арсения в груди, а он надеялся (или боялся), что чувства не будут беспокоить его сегодня. — Ты скучаешь по нему? — Спроси ты это в любой другой момент, я бы сразу сказал «нет», — задумчиво отвечает Антон. — Но, когда перед глазами самое настоящее воспоминание… Знаешь, Арс, всё же отвечу нет. Потому что я скучаю по тому, кого нет, по тому, кого я видел. Но он на самом деле не был таким, каким я его видел, он… Хреновая тема. — Я понял, о чём ты. Когда любишь человека, начинаешь возносить его, не видишь ни его недостатков, не оцениваешь его разумно. Я понимаю. — У тебя тоже так было с… ну, с тем парнем? — Не совсем, — вздыхает Арсений. — Скорее, мы изменились за время отношений. Мы всегда были такими, какими видели друг друга. А потом у него в семье начались разборки, он становился всё отстранённей, а я… Не знаю, я не понимал, как помочь, а в итоге это превратилось в бездействие. И для него я стал тем, кто говорил, что любит, но даже не попытался помочь, когда это было необходимо. Я его подвёл… И он стал жёстким человеком, он был… грубым, а я долгое время терпел такое отношение, потому что думал, что заслужил, раз никак не помог ему. Я просто превратился в человека, на которого он мог прийти сорваться, а потом продолжить жить дальше. — Насколько серьёзно сорваться? — поджимает губы Антон, боясь услышать ответ. — Он не бил меня, Шаст, — тут же уверяет Арсений, — наорать мог, нагрубить, схватить, потрясти хорошенько, но ничего причиняющего реальный физический ущерб. — Арс… Это очень херово. То есть, может и не бил, но выливать грязь на человека, с которым ты в отношениях, это пиздец. — Угу, так и есть, — кивает Арсений. — Но тогда мне понадобилось время, чтобы это понять, к тому же я ведь думал, что заслужил это. Потом как-то всё зашло слишком далёко, я реально испугался, и всё кончилось. Раз и навсегда. — Пиздец, — вздыхает Антон, обнимая Арсения поперёк груди. Он не знает, что пугает его больше: сам рассказ или то, с каким спокойствием Арс говорит об этом. Антон бы никогда не поступил так с Арсением. Какая бы злоба не бурлила в нём, он никогда не направит её на Арса. Он-то и обидеть может только случайно да и по тупости. — Хочешь, я его побью? — Дурак, — прыскает тут же со смеху Арсений, гладит Шаста по волосам, наслаждаясь этим ощущением, как в первый раз. Ему этого не хватало. На следующих страницах нарисованы выдуманные персонажи Антона, он рассказывает о них с упоением, а Арсений только и делает, что пытается не запутаться в том, кто чья сестра, кто кого убил, кто воскрес и какие у кого способности. В середине находят давно забытые конспекты по философии, а рядом карикатуру на преподавателя. Арсений отмечает, что философ получился очень даже похож, но нос надо было сделать ещё в три раза длиннее. Шаст смеётся, тут же дорисовывая рядом ещё одну карикатуру с параметрами, указанными Арсом, и они оба хихикают, как дети малые. Маленький комикс с персонажами Арсений, даже к собственному удивлению, понимает. На нескольких страницах они находят зарисовки к песням, где-то написаны какие-то рифмованные строчки. Арсений предполагает, что Антону приходили в голову идеи для песен, но он так их и не дорабатывал. Шаст лыбится отчего-то виновато, мол, да, есть за мной такой грешок, из всех своих идей заканчиваю пять процентов. Второй скетчбук помечен летом этого года, у него мягкая обложка с картиной «Ирисы» Ван Гога. Начинается он тоже с Воронежа, с мамы и домашнего Димы, но появляются и новые лица, и новые места. Антон рассказывает, что это кафе, в котором они с Димой подрабатывали летом. Он также рисовал других официантов и милую улыбчивую девушку Ульяну, что отвечала на кухне за напитки. А потом начинается учёба, зарисовка оранжевого сентября маркерами, Дима в общаге, Серёжа на скейте… — Это что, я? — щурит глаза Арсений. — Не-е-ет, — тянет Шаст, улыбаясь во весь рот, — какой-то очень милый актёр с первого курса, который не может носа оторвать от книги. — Ты меня сфотографировал? — Арс, — у Антона чёртики в глазах пляшут, — я постоянно тебя фоткаю, ты просто слепой, что пиздец. У меня на телефоне уже можно целый альбом с твоими фотками создавать. Арсений отчаянно пытается не смущаться, не краснеть, но чувствует, как горят щёки, как обдаёт жаром лицо. — Потом дашь посмотреть? — Фотки с тобой? Ни за что. Удалишь добрую половину, а я этим дорожу вообще-то! Фотоплёнка заполнится снимками: глазами зелёными, синими... — Дорожишь моими фотографиями? — Именно. Моя прелесть, — лыбится Антон, — отдал недавно в печать, скоро заберу и сделаю гирлянду из фоток жрущего тебя. — Пожалуйста, скажи, что ты шутишь! — вспыхивает Арсений. — Набью татушку с твоим лицом, когда ты заснул на мне в первый раз, тогда ещё на первых выходных, после вечеринки. Слюни текли, ого-го! — У тебя текли слюни на спящего меня? — подтрунивает Арс. — Шаст, ну это уже ни в какие ворота. — Иди ты, — пихается Антон. — Смеёшься. Ну, теперь точно, будет Новый год, я обклею твоим лицом шарики для ёлки, сделаю из фоток гирлянду и украшу общую ёлку общаги! — Ты не посмеешь. — Вот и посмотрим. До Нового года не так много осталось. Считай, месяц. — Ты хочешь что-то в подарок? — переводит тему Арсений. — М, даже не знаю, что насчёт футболки с твоим лицом на всю грудь? Арсений страдальчески вздыхает, пытаясь отвернуться к стене, но Шаст удерживает его на месте. — Прости-прости, я правда не знаю. Я просто хочу отметить Новый год с тобой. Если ты будешь рядом, это будет отличный подарок. Хотя ты, наверное, поедешь в Питер на Новый год, да? — Не знаю, — честно отвечает Арсений. — Мама говорила, что они, вроде, планируют слетать на Новый год в Грецию. — О-о, круть, ну, то есть, что они полетят в Грецию. И ты мог бы отпраздновать с нами. Не круть, что не получится отметить с семьей, конечно. — А вы с Димой разве не поедете в Воронеж? — Дима всегда празднует с нами, у него в семье не празднуют Новый год. В прошлом году праздновали с семьёй Серёжи. Дима празднует там, где праздную я, короче. Может, скатаемся все вместе в Воронеж? — у Арса снова это лицо вселенского непонимания, от которого Антону хочется хохотать в голос. — Кхм, — давит в себе смешок, — ну а что? Прихватили бы тебя с собой, Серёжу в чемодан. И привет, Воронеж! Мама, думаю, была бы рада тебя наконец увидеть, а то я ей уже все уши тобой прожужжал. Антон, видимо, пытается убить его своей откровенностью. Арсений не знает, что происходит, но в целом решает не подавать виду, что его это как-то взволновало. — Ух ты, как из окна холодом потянуло, тебя не продует? — Антон встаёт с кровати. — Уно момент, я сейчас вернусь, а ты пока полистай. После этого Шаст куда-то уходит, а Арсений пролистывает следующие страницы с рисунками, которых оказалось немного. На последней заполненной странице Арс находит портрет спящего себя, это тот самый день, когда они сидели за растениями, а Арсений заснул у Шаста на коленях. Вот он и нашёл этот портретик. А внизу подпись: «И только поцелуй прекрасного принца мог разбудить его ото сна». — Придурок, — смеётся Арс себе под нос и уже собирается закрыть скетчбук, как замечает не до конца стёршуюся из-за сильного нажима фразу, дописанную после: «Жаль, что мне далеко до принца». У Арсения внутри всё переворачивается. Он ещё несколько раз перечитывает предложение, стараясь убедить себя в том, что он что-то не так понял, а может, неправильно прочитал. Но нет, он уверен, что написаны именно эти слова. И что это значит? — Я спиздил одеяло Поза, если что, ты не в курсе, — тихо говорит Антон, заваливаясь в комнату с двумя одеялами в руках. Прикрывает дверь ногой, кидая одеяла на кровать в ноги Арсу. — Ты чего такой красный? — А ты зачем рисуешь людей, когда они спят? — в свою защиту выпаливает Арсений, краснея вовсе не из-за этого. — А-а, так ты нашёл его, — смеётся Шаст, накидывая ещё одно одеяло Арсу на плечи, вторым укутывает себя, садясь обратно в кровать к Арсению. — Его бы закончить, ты рано проснулся, я не успел дорисовать. — Шаст, ты замечательный, ты же знаешь? — С чего… к чему ты это вообще? — запинаясь, спрашивает Антон, пока лицо приобретает пунцовый оттенок. — Ты слишком неуверенный в себе, — тихо отвечает, снова запуская пальцы в каштановые волосы. — Особенно для того, кто такой громкий и драчливый. Драчливый от слова «драться», а не от дроч… — Я понял! — прерывает его Шаст, краснея ещё ярче. — С чего ты вообще это начал? — Просто хочу, чтобы ты знал, — пожимает плечами Арс, напрямую заглядывая в глаза Антона. — Ты должен быть увереннее, ты ведь… ты. — Почему это звучит как оскорбление?.. — Ну, вот, о чём я говорю, почему это оскорбление? Ты сама харизма. Творческий, классный, умный, красивый. Только уверенности и не хватает. Арсений так до конца и не разобрался, что хотел сказать Антон своим: «Жаль, мне далеко до принца», но, что он точно определяет в этих словах, так это нерешительность, несправедливую низкую самооценку и какую-то грусть. Поэтому и говорит, говорит Шасту всё это. Арсений так устал и, казалось бы, откуда у него силы на поддержку другого человека, но поддерживать Антона получается как-то само собой. Словно этот человек создан для него, словно он готов ради него на всё в любом состоянии. Для Шаста слова Арсения значат слишком много, и он не может никакой фразой, никаким жестом передать то, насколько благодарен за них. Поэтому он только смотрит, прямо в синие глаза, улавливая каждую проскальзывающую эмоцию, каждую искорку. Вот снова, даже в таком состоянии, даже после выгорания, эмоционального срыва и обиды, даже после всей той боли, что Арсений перенёс из-за Антона, он всё равно думает о Шасте. Он всё равно добр и заботлив к нему. Разве таким быть можно? Антон чувствует дежавю, его снова поглощают эмоции, близость Арсения, его доброта и внимательность. Шаст чувствует, как его опять тянет сделать то, из-за чего и возникла изначально вся эта ситуация: он хочет поцеловать Арса. Даже не так, он хочет целовать его. Сейчас, потом, всегда, когда захочет, и чтобы Арсений отвечал тем же, чтобы целовал его. Почему, стоит этому человеку проявить капельку заботы, с Антоном начинает твориться вот это? Арсений явно плохо на него влияет, потому что у Антона трещит по швам всё самообладание. Если он не поцелует Арсения, то определённо точно порвётся на тысячу кусков. Теперь, когда Антон знает и помнит, каково это, ощущать губы Арса, всё в разы хуже. Не превращать всё в цирк, обещает себе и мысленно Диме Антон. Арсений смотрит на него так беспокойно, когда отчитывает за то, что Шаст несправедлив к себе, что себя надо любить. А Антон любит, это странно, но рядом с Арсом он словно сам становился лучше и нравился сам себе больше, действительно любил себя. Антон знал, как это важно; когда-то у него были проблемы с этим, но сейчас он любил себя и был по-настоящему счастлив, но рядом с Арсением эта любовь становилась сильнее, а он становился счастливее. — В общем, я хочу, чтобы ты был справедлив к себе, — заканчивает нотацию Арсений. — Ты удивительный. С тобой всё в порядке, Шаст. Ты должен это знать и любить себя, потому что ты потрясающий. Вот. Антон держит себя из последних сил. Он же не дурак становиться на одни и те же грабли, ведь так? Арсений смотрит обеспокоенно. Блять. Антон опомнился, когда уже прижался губами к чужой скуле, прикрыв глаза. Блять. Арсений смотрит на него ошарашенно, но тут же меняется во взгляде, словно ожидает, что всё, что они пережили за последние три дня, начнёт повторяться. Антон только открывает рот, чтобы как-то оправдаться, как Арс его перебивает, закрыв ему рот ладонью: — Только попробуй сказать, что тебе жаль, — Антон видит, как едва увлажняются Арсовы глаза. Боже, ну что он сделал с ним? — Даже не смей, Шаст. — Прости, — тут же говорит Антон, как только Арс убирает ладонь. — Не за это, — Шаст мысленно бьётся головой о стену. — Прости, что теперь ты так реагируешь… Я не сдержался… — Всё нормально, — прикрывает веки Арсений, — я не против. — Не против чего? — Твоих поцелуев, — говорит Арс. Всё-таки после рыданий говорить то, что думаешь, куда легче. — Если ты не будешь за них извиняться. — Ты серьёзно? — вспыхивает Антон, не веря в услышанное. — Нет, просто подразнить хотел, — язвит Арсений, а Шаст почти ему верит. — Серьёзно, Шаст. А теперь давай немного поспим, ладно? Арс кутается глубже в одеяло, прижимается ближе к Антону, который в целом не очень понимает, что только что произошло. Он как-то интуитивно обнимает Арсения, прижимая тёмную макушку к своим ключицам. Он может целовать его? Арс разрешил? То есть, это правда только что произошло или всё же Антон спятил? И речь обо всех поцелуях или только о таких, как последний? Или Арсений всё-таки это не всерьёз? Антон нерешительно прижимается губами к чёрным волосам, обозначая поцелуй на макушке, Арсений ничего не говорит, только жмётся лицом ближе к груди. Боже, он действительно ему разрешил. Шаст хочет прямо сейчас схватить Арсения и расцеловать ему всё лицо: лоб, нос, щёки — осыпать Арса поцелуями. Останавливает его лишь осознание того, что Арсений предложил поспать, а значит, он всё ещё чувствовал себя вымотанным. Антону поспать тоже бы не помешало: всю последнюю ночь он глаз не смыкал. За окном под дождём постепенно утопал асфальт. В комнате в нежности и любви утопал Шаст. Теперь спать можно было спокойно, сердце вернулось на место.