Позволь тебя узнать

От учёбы осталась только подготовка к сессии. Дни по расписанию стояли пустые, лишь иногда проскальзывали консультации по экзаменационным дисциплинам. Всё же остальное время было свободно. Ну, по крайней мере для всех, кроме пятёрки импровизаторов. Серёжа специально вставал пораньше, чтобы успеть повторить все билеты утром; Дима же занимался этим ночью. Остальная часть дня у парней была занята тренировками импровизации. Антон Захарьин, как и Арсений, совмещал тренировки ещё и с репетициями к Новогоднему концерту. Шаст закончил все работы, по устным предметам надеялся на благосклонность Фортуны. Ладно, он время от времени перечитывал билеты, запоминая самое главное и то, что, по его мнению, могли спросить на экзамене преподаватели. На выходных Арсений с Антоном действительно, как договаривались, идут гулять только вдвоём. Антон рад, что ему позволили быть полноценным ухажером: Арс дал заплатить за себя в кафешке, они вместе сходили в кино, гуляли по парку возле пруда, держась под руку. Арсений был рад просто быть рядом, а теперь уже и вместе, в том самом смысле. Был рад получать Шастову заботу, внимание и любовь, предназначенную только ему. А ещё его ввергало в восторг то, с каким счастьем Антон осыпает его всем этим вниманием. Словно эти ухаживания были тем, чего Антон ждал всю свою жизнь, и наконец мог это всё делать. Ко второй половине дня они ожидаемо промерзают и возвращаются в общежитие, где чуть ли не до самого утра валяются в кровати Арсения, нежась. Целуются то нежно и мягко, то долго и требовательно. Ласки Арсений от невинных незаметно и совершенно «случайно» переходят к поддразниваниям, которые становятся для Антона самым настоящим испытанием на прочность. Впрочем, однозначно проваленным испытанием, потому что уже через несколько минут таких ласк Шаст не выдерживает и просит сделать что-нибудь. Ну, как просит: он трётся пахом о бедро Арсения, и тот такую «просьбу» очень быстро считывает. С общим возбуждением Арс справляется, не торопясь, откровенно растягивая, доводя до того состояния, когда Антон уже не может связать два слова, а только издаёт звуки, ласкающие слух, растянувшись на кровати. Арсений изучает пальцами и губами полностью обнажённое тело, кое-как сдерживая свои собственные желания. Покрывает мокрыми поцелуями грудь, царапает зубами ключицы, проводит кончиком языка по соску, вызывая у Антона судорожные вздохи вперемешку со стонами. Шаст этой пытки долго не выдерживает, опрокидывает Арсения на кровать, принимаясь раздевать его, а потом повторяет все действия Арса ещё более томно, медленно и дразняще, заставляя задыхаться, комкая простыни. Когда видит, что Арсений в совсем бессознательном состоянии: смотрит на него сквозь пелену тумана и похоти, просит не останавливаться. Антон уже сам не выдерживает, прижимается членом к члену Арса, обхватывает их ладонью, сразу начиная ей двигать, размазывая смешавшуюся смазку. Шасту безумно хочется целовать Арсения вообще всегда, но вот такого вот Арса: возбужденного, молящего не останавливаться, жадного, голодного до прикосновений — целовать хочется мокро и грязно. Одна мысль в голове: «Валить и трахать». Антон не целует только потому, что понимает, что в таком случае они оба задохнутся, а вот этого не хотелось. Так что Шаст продолжает ритмично двигать ладонью, пока руки Арсения намертво вцепляются ему в плечи. Антон случайно оставляет неяркий след на шее, тут же зацеловывает его, словно извиняясь. А потом их обоих уносит за грань, Шаст слышит низкий стон под собой и это обостряет собственные ощущения. Он валится на Арсения обессиленно, размазывая между их телами сперму. Тело после разрядки слишком чувствительное, словно все нервы оголились, поэтому простейший короткий поцелуй в плечо ощущается сейчас неимоверно приятно. Мурашки бегут по спине. Кожа к коже, тело к телу, душа к душе.

***

До Новогоднего концерта осталось совсем немного, билеты в Воронеж уже были куплены. Концерт, если всё пойдёт по плану, должен был закончиться в два часа дня, а уже в четыре им нужно было быть на вокзале. Антон волновался, что они могут не успеть на поезд, только Дима его и успокаивал, из раза в раз повторяя, как всё будет в этот день, и проговаривая время, которое им понадобится для того, чтобы: 1) зайти в общежитие за вещами; 2) доехать на такси до вокзала; 3) найти платформу; 4) сесть на поезд. И, вроде как, по подсчётам Димы они идеально успевали, а волнение Антона не покидало ни на секунду. В день концерта мандраж Шаста дошёл до высшей точки, сюда ещё прибавлялось волнение от предстоящего выступления. Да, на репетициях, на тренировках они прекрасно справлялись: Стас и Павел Алексеевич их хвалили; было смешно как самим ребятам, так и маленькому репетиционному залу. Однако, даже на тренировках иногда наступали моменты, когда ребята немного терялись, не знали, как пошутить, как вывести историю в комедийное русло, и в такие моменты становилось неловко. Антон ломал руки, теребил браслеты, Дима с Серёжей пытались вывести ситуацию, а Арсений с Захарьиным просто старались отыгрывать до того момента, пока хоть что-то не начинало получаться. Павел Алексеевич, как и обещал, помогал им в такие моменты, вытягивал ребят из тупика так, что для окружающих даже не было понятно, что ребята в него зашли. Только вот сами импровизаторы это чувствовали — это подкрепляло внутренние переживания, мысли о том, что они недостаточно хорошо справляются. Добавлялись сомнения, стоит ли с этим выступать. Что, если прямо на концерте они попадут вот в такой вот тупик и Павел Алексеевич их не вытянет и они сами не вытащат ситуацию, что тогда делать? Перед концертом все сильно волнуются. "Щелкунчик" группы театралов уже был отыгран. Арсений переоделся из костюма в обычную одежду, он чувствовал себя уже очень уставшим и мысль о том, что ему предстоит отыгрывать ещё одно полноценное выступление, немного ввергала в ужас. Оксана носилась за сценой, помогая остальным с номерами, костюмами, декорациями. Пока она не видела, в каком расположении духа находятся импровизаторы, потому что, если бы увидела, тут же исправила это. Дима старается быть оптимистичным, говорит ребятам о том, что, если было смешно десятку людей, будет смешно и нескольким десяткам. Серёжа его поддерживает, и чтобы отвлечься от собственного волнения, просто начинает рассказывать Диме о последнем зачёте по истории. Больше всех волнуется ожидаемо Шаст, он то сидит, нервно дёргая ногой, то вскакивает, принимаясь ходить туда-сюда за сценой, перебирая кольца на пальцах. Пытается глубже дышать, отвлечься на мысли о том, что сегодня ночью уже будет в Воронеже, с мамой, с ребятами и Арсом. Но мысли о поезде тоже заставляют волноваться. Антон всё ещё боится не успеть на вокзал, сейчас понимает, что успокоится сегодня только тогда, когда они уже все вместе будут сидеть в поезде. Арсений видит состояние Шаста и понимает, насколько это плохо, насколько опасно. Антон ведь человек настроения, если он сейчас переволнуется, если сейчас закроется в себе, это всё отобразится на выступлении и он не сможет нормально отыграть. Поэтому Арсений принимается расшатывать Шаста, пытается его растолкать, развеселить, отвлечь, просит его улыбаться. Антон вымученно выдавливает из себя сжатую улыбку, кое-как расшевеливаясь, но этого недостаточно, поэтому Арс вытаскивает его через чёрный ход на улицу. — Арс, лучше быть там, мало ли начнётся, — чуть ли не трясётся Антон. — Не начнётся, — твёрдо говорит Арсений. — Во-первых, там ещё три номера, значит, у нас ещё двадцать минут. Во-вторых, без нас в любом случае не начнут. Ты ведь уже выступал на сцене, в школе, с Димой, да? — Угу. — Почему так волнуешься? — Это не школьный концерт, Арс. Да и странно это, знаешь, у меня уже есть определённая репутация на весь институт, а тут выступление и… — Репутация очень легко меняется, Шаст, — мягко говорит Арсений, обнимая Антона за пояс, — сегодня такая, завтра другая. — Я понимаю, только всё равно страшно пиздец, там так много людей, — Антон роняет голову, пряча лицо в изгибе плеча. — Не хочу туда возвращаться, понимаю, что нужно, но так не хочу. — Даже со мной? — приободряюще спрашивает Арсений, касаясь губами виска. — А-а-арс, так нечестно, — Шаст тихо смеётся, прижимаясь ближе, пытаясь вжаться в тело Арсения. — Ты мне когда-то сказал, что на меня очень легко отвлечься, помнишь? — Угу, а от тебя отвлечься — невозможно, — заканчивает собственную фразу Шаст. — Тогда я попрошу тебя лишь об одном, — Арсений наклоняется и говорит прямо в ухо, касаясь губами мочки, — не отвлекайся от меня, пожалуйста. А после Арсений уходит обратно в здание, оставляя Антона, у которого успела вскипеть в венах кровь, одного. Шаст тяжело сглатывает, чувствует, как горят щёки, пытается натянуть пониже края байки, чтобы они прикрывали… — Интересно, — Антон с Арсений были настолько заняты друг другом, что совершенно не подумали убедиться в том, что они здесь одни, а убедиться явно стоило: Кирилл Бродянский стоял чуть поодаль от чёрного хода, курил, прячась от мороси под козырьком. — Но не неожиданно. — Чего, блять? — Шаст каждый раз обещает себе, что не будет заводиться от каждого слова этого человека, каждый раз обещает себе, что ему не удастся снова вывести Антона одним лишь своим видом. Но этот надменный взгляд, эта манера речи, словно он знает всё на свете и Антона лучше, чем он сам себя знает — как же бесит. — То, что вы начали встречаться — ожидаемо, — повторяет свою мысль Кирилл, затягиваясь. — Интересно, сколько это продержится? — Ебать тебя не должно. — Так и не ебёт, просто любопытно, — пожимает плечами, — открывать фонд ставок? — Какой же ты мудак, — Шаст хрустит костяшками, лишь бы не броситься на Бродянского с кулаками. Драка перед выступлением, к тому же, с одним из ведущих явно затея не лучшая. — Я, блять, серьёзно не понимаю. Ты недостаточно испортил мне жизнь, а? — Антон подходит к Кириллу, заглядывает в глаза, не скрывая всей своей боли и злости. — Недостаточно, да? Сколько ещё ты хочешь у меня забрать? Мало себе присвоил? Или ты хочешь, чтобы от меня вообще ничего не осталось? — Не драматизируй, Шастун, — хмурится Кирилл. — Завали ебало, — Антон припечатывает Бродянского к стене, дышит злобно прямо ему в лицо. — Я спустил тебе с рук то, что ты сделал, но, запомни, если хотя бы на сантиметр приблизишься к Арсу, к тому, что у нас есть, я убью тебя своими руками. Ты знаешь, на что я могу пойти на эмоциях и чувствах, Бродянский. Держись подальше. Арсений, который заволновался, что Антон не пошёл сразу же за ним, сейчас стоял, замерев у приоткрытой двери чёрного хода. Он не услышал начало разговора, но середина и конец, если честно, его пугали. Арсений ведь до сих пор не знал, что именно произошло между Антоном и Кириллом; если честно, он вообще не хотел поднимать эту тему. Арс не уверен, действительно ли он вообще хочет знать, что там между этими двумя случилось. А ещё Арсений всё ещё ревновал, да, ревность у Арса работала совершенно по другой схеме, нежели у Шаста. Антону было необходимо знать, что его любимому человеку нужен именно он, и когда он получил подтверждение этому, он стал спокоен, чувствовал, что в романтическом ключе Арсу нужен только он. Так что Антон перестал загоняться на тему Марии Александровны и косо смотреть на Захарьина, когда тот рядом с Арсением. Это было, наверное, про доверие, про бесконечную веру человеку, которого любишь. У Арса же всё работало иначе: он понимал, что Шасту он нужен, понимал, что нравится ему, понимал, что ему хорошо с ним, но при этом мысли по типу «А что если с кем-то другим ему будет лучше, чем со мной?» не переставали тревожить его голову и сердце. Арсений не мог перестать думать, что на его месте мог бы оказаться любой, кому Антон сейчас доверяет. А что, если появятся новые люди, которым он доверится, и Антон поймёт, что с ними лучше? Что, если Арс перестанет быть ему нужен? Что, если он помнит, как было с Кириллом и там было лучше, чем сейчас с Арсом? Что, если Шаст скучает по этому, скучает по Кириллу? Да, он как-то спрашивал Антона об этом, и он сказал, что не скучает, но сказал ли он тогда так, потому что действительно так думает, или чтобы не поднимать больную тему, — Арсений не понимал. В любом случае подслушанный разговор заставляет Арса начать волноваться. Они обещали друг другу рассказывать всё, что кого тревожит, но имеет ли право Арсений высказывать какие-то переживания на тему бывших Антона. Что, если его это разозлит? Он ведь может всерьёз обидеться, если подумает, что Арсений ему не доверяет. Арс ему верит, правда, дело в другом: он не верит в себя. Ему начинает казаться, что кто угодно может дать Антону больше, чем он. Эти мысли ничем логически не подкреплены, но они просто есть, грызут внутренности изнутри, заволакивая мерзкой ревностью. Антон возвращается ко всем через пару минут после разговора с Кириллом, ему нужно было время немного успокоиться, чтобы, выйдя к людям, тут же не пришибить кого-нибудь. Он делает пару глубоких вдохов, затем выдохов, выкуривает сигарету, и только потом идёт к ребятам. Дима с Серёжей говорят, что Шаст выглядит успокоившимся — на самом деле он просто переключился на другой спектр эмоций: с волнения и страха перед концертом на нежность к Арсению и ярко контрастирующее раздражение к Бродянскому. Но, как бы то ни было, он действительно отвлёкся от переживаний по поводу выступления. Только вот теперь Арс какой-то поникший и совсем на него не смотрит, вот это что-то тоже нихрена не хорошо. — Что-то случилось? — искренне беспокоится Антон, подходя к Арсению ближе и кладя ладонь ему на предплечье. Арс уходит от прикосновения, отходит на шаг назад, качая головой. Всего на секунду поднимает взгляд на Антона, а потом тут же прячет глаза. — Давай потом поговорим, ладно? Вот такой ответ Шасту совсем не нравится. Что вообще успело произойти между ними за несколько минут отсутствия Антона? Шаст снова пытается прикоснуться, но Арсений снова уворачивается, и Антону от этого почти что физически больно. — Надо сосредоточиться на импровизации, хорошо? — Ладно, — тихо отвечает Шаст, отходя чуть в сторону. На душе у обоих кошки скребут, но им удаётся каким-то образом сконцентрироваться на выступлении. Все импровизируют, смеются, шутят, поддерживают друг друга, вытягивая из затруднительных ситуаций. В «Меняй» играют втроём: Арс, Шаст и Антон Захарьин. Театралы максимально отыгрывают, а Антон не отстаёт от них благодаря своей сверхвыразительной мимике. За этим процессом всем удаётся отвлечься от своих мыслей и переживаний. Ребята идеально взаимодействуют друг с другом, вызывая у зрителей смех и тёплые чувства каждым своим действием и словом на сцене. Потом наступает очередь «Громкого разговора», и Шаст снова на сцене. Он пытается уследить краем глаза за Арсением, его настроением и поведением, но отвлекаться от сценки нельзя, а потому ему приходится оставить разборки с Арсом на потом. Последней импровизацией запланированно идут «Шокеры», в них участвуют Дима и Антон Захарьин. Все смеются, смотря за тем, как ребята мучаются внутри локации и, не выходя из роли, пытаются угадать букву. После третьей отгаданной буквы Павел Алексеевич командует стоп и ребята заканчивают. Им громко аплодируют, всё ещё смеясь, и они понимают, что всё прошло более чем хорошо. Ребятам надо было бежать в общежитие, чтобы собрать вещи. Времени поговорить снова нет. Антон ждёт, Арс ведь сказал, что они поговорят потом, а значит поговорят. Арсений же сказал это не просто, чтобы Антон от него отстал, ведь так? А что, если как раз так? Он сделал что-то не то? Арсений состояния Шаста не замечает за собственными мыслями. Почему-то было такое ощущение, что Арс упускает что-то важное, словно что-то лежало у него прямо перед носом, а он в упор это не видел. А может, всё дело в том, что он не хотел это замечать, до последнего игнорировал для себя произошедшее между Кириллом и Антоном. Может, стоит сейчас немного раскинуть мозгами, и Арсений увидит чётко сложившуюся картинку. Значит, думай. Арсений вспоминает отдельные моменты, не разъяснённые Шастом до сих пор, неоткрытые загадки, странные обрывки фраз, незаконченные предложения, особенности поведения. «Шаст. Мне жаль». «Засунь в задницу свои извинения!». «Он пришёл в тот день сам не свой, весь взвинченный, выбросил тетради с песнями. Я до сих пор не знаю, что между ними произошло, знаю только, что он рассказал об этом маме». «А сейчас на сцене наша любимая группа, со своей новой песней «Теряясь в зелени глаз». «Уёбок...». «Только Шастун мог заткнуть человека, которому принадлежит песня, которую он только что спел». «Рома, лучше молчи». «Мам, я не буду писать на него заявление, у нас в стране не возьмутся за эту статью, тем более после того, как узнают детали дела». «Сколько ещё ты хочешь у меня забрать? Мало себе присвоил? Или ты хочешь, чтобы от меня вообще ничего не осталось?». «Это нарушение авторских прав, ну, статья, за которую у нас не возьмутся: кража интеллектуальной собственности, плагиат». «Я спустил тебе с рук то, что ты сделал...». — Боже, — вздыхает тихо Арсений. — Я идиот. Арс выскакивает из комнаты, он знает, где найти Антона, буквально чувствует, что тот находится сейчас именно там. Открывает резко дверь балкона, чуть не пришибая ей курящего Шаста. — Арс! — Антон едва ли успевает уклониться, хмурится, хочет сказать что-то про аккуратность, но видит, как Арсений взволнован, и тут же переключается на это. — Арс, ты чего такой?.. — Он украл твои песни! — это даже не вопрос. Арсений стопроцентно уверен в своём умозаключении, других вариантов просто не было, мозаика идеально сложилась. А Антон молчит, смотря на него изумлённо. — Не так ли? — добавляет Арс, прикрывая дверь балкона. Антон жмётся к стене, словно пытаясь сбежать от этого разговора. — Я прав, Шаст? — Не понимаю… — Понимаешь! — кричит Арсений, их наверняка слышно на всю улицу, но это последнее, что сейчас волнует. На место озарению приходит вполне оправданная злоба. — Он присвоил их себе! — Арс… — Нет! Не успокаивай меня! — взвинчивается ещё сильнее. — Почему ты не подал на него в суд?! Это твои песни! У тебя есть рукописные оригиналы! Они твоего авторства! Он записывает их, он получает деньги с ТВОЕГО творчества! — Арс, не надо. — Что не надо?! Блять, да какого хрена, Шаст?! — Арсений начинает злиться уже не только на ситуацию. — Почему не надо?! Какого хрена ты его прикрываешь? Просто в ручки отдал ему свои труды, которые он присвоил себе, даже нигде не указав твоё авторство! А ты и рад! Бля, Шаст, а может дело в том, что ты не хочешь на него писать заявление по другим причинам? За пеленой злости, а уже и ревности Арсений не видит, как меняется лицо Антона. Не видит, как тому неприятно, больно говорить на эту тему, поэтому не обрывает себя вовремя и добивает последним вопросом окончательно: — Может, дело в том, что ты всё ещё его любишь? Сказать, что Антону больно, неприятно, некомфортно, — ничего не сказать. Сказать, что Антон в ахуе, — конкретно преуменьшить. Если честно, Шасту впервые захотелось врезать Арсу по-настоящему, так чтобы мозги на место встали, а то они явно не там. И он бы непременно так бы и сделал, если бы не внезапное осознание чувств Арсения. Антон себе удивляется: раньше он бы точно после такого сорвался, а сейчас он мало того, что всё ещё не вписал Арсу по первое число, так ещё и задумался о его чувствах — видимо, этот человек правда делает его лучше. Арсений говорит это из-за ревности, из-за неуверенности в себе, из-за демонов, которые заставляют думать, что ты недостаточно хорош для своего человека. Антон это всё прекрасно видел, чувствовал — плавали-знаем. И он мог бы дать волю своим собственным эмоциям, выпустить наружу злость, обиду на эти слова Арсения, только вот ни к чему хорошему это не приведёт, и Шаст совсем не хочет ругаться с Арсением. Он хочет его успокоить, хочет заверить в том, что Арс — единственный, кто ему нужен, хочет донести до Арсения, что он прекрасен и Шаст не променяет его ни на кого другого. Если у Антона не получится взять ситуацию под контроль сейчас и они окончательно разругаются, это будет не на его совести. Да, думать так, конечно, абсолютно эгоистично, но за то, что случится дальше, Шасту было просто необходимо снять с себя ответственность. Точнее, не так: ему было необходимо знать, что он сделал всё, чтобы не усугубить ситуацию. — Ну и чего ты молчишь? — спрашивает Арсений. В нём уже нет злобы, по крайней мере, её не слышно и не видно. Зато быстро нападающее отчаяние заметно. — Я прав, Шаст?.. Антон смотрит на него несколько секунд, подавляя в себе последние волны злости, тяжело вздыхает. Берёт Арсения за плечи и прижимает к стене: не со злости, не для устрашения, а просто таким образом страхуясь, чтобы Арс не сбежал никуда, пока они не расставят все точки над «і». — Ты совсем дурак, да? — спрашивает Антон, но тут же даёт себе по лбу, видя, как у Арсения после этой фразы заслезились глаза. — Не дурак ведь. Ты прав лишь по поводу того, что случилось. Да, украл песни, и уже нет никакого смысла возвращаться к этой теме, прошло слишком много времени, я хочу тихой жизни, а не таскания по судам. Тогда я не разобрался с этим, потому что любил его, потом был раздавлен, а потом было уже поздно. Арс, — заставляет смотреть ровно себе в глаза, — ты меня услышал? — Что значит слишком поздно? Никогда не поздно, Шаст! Арсения ввергало в ещё большее отчаяние то, что Антон никак не опроверг последнее обвинение. Так, выходит, это правда? Шаст всё ещё Кирилла любит? А Арс тогда что, достойная замена? Он просто замена? — Я всё изначально неправильно понял, да? — Именно, — спокойно говорит Антон, будучи уверенным, что Арсений признаёт свою неправоту. Арс же в это время думает совсем не об этом: он думает, что Шаст заменил Кирилла им. Думал, что особенный для Антона, а на деле был лишь временной перевязкой на ране. — Вот как, — усмехается совсем невесело Арсений. — Тогда удачи. Попробуйте заново, может, у вас получится. — Стоп, чего, блять?! — Антон пришпиливает Арсения обратно к стене, от которой тот пытался отойти. Вот теперь злость всё-таки начинала застилать Шасту глаза. — Ты совсем охерел? С кем кому чего попробовать? Ты меня слушал вообще?! — Да именно потому, что слушал, понимаю, что мне надо уйти! Я не… Блять, я сразу понимал ведь, что мы слишком разные, видел, что не дотягиваю до тебя, да вообще до всех из нашей компании! Ты такой, блять, ты же просто, Шаст, ты идеальный, а я просто… Я понимаю, я правда понимаю, что Кирилл подходит тебе гораздо больше: он супер красивый, высокий, атлетичный, остроумный... Арсений бегает глазами по полу, выливая за раз на Антона переживания месячного периода, в то время, как у Шаста с каждым его словом всё больше отвисает челюсть. — И, знаешь, я его совсем не одобряю для тебя, даже не из-за ревности, а просто потому, что он с тобой сделал, что у тебя забрал. У Антона нет слов, одни эмоции. Что, блять, вообще происходит? Что Арс несёт? — Я в этом плане, может, и лучше, я бы никогда не обидел тебя, Шаст, но если с ним тебе… — Я люблю тебя. — … лучше, то я готов… Что? Арсений наконец поднимает глаза, встречаясь с твёрдым взглядом Шаста. Антон смотрит прямо, у него очень широкие зрачки, как и всегда, когда он смотрит на Арсения, но это не смягчает его пронзительный взгляд сейчас. — Я люблю тебя, Арс, — повторяет, всё так же прожигая глазами. — Я говорил тебе это уже, но ты, видимо, меня не понял, так что я скажу ещё раз: я люблю тебя. Антон перехватывает Арсения за руки, подходя к нему ближе, наклоняет голову, чтобы видеть изменения на чужом лице, чувствует кончиками пальцев, как Арса потряхивает. — Если тебе нужно это слышать, чтобы понимать, если тебе недостаточно того, каким я становлюсь, будучи рядом с тобой, я буду говорить вслух. Я люблю тебя. У Арсения кружится голова, тело само поддаётся вперед, прижимаясь грудью к груди Антона. Шаст прижимается губами к макушке. — Если ты думаешь, что я хотя бы гляну на кого-то в таком смысле, когда есть ты, то нет, повторяю, я люблю тебя, — Шаст прижимается губами к виску. — Мне нужен только ты, и я заставлю тебя это понять, Арс, я люблю тебя, — Антон отпускает руки Арсения, лишь для того, чтобы обхватить ладонями его лицо. — Ты недостаточно красив? Недостаточно хорош, Арс? Честно, я даже не знаю, потому что в моих глазах, ты охереннее ёбаной сикстинской капеллы Микеланджело, потому что я люблю тебя. И я заставлю тебя в это поверить. Полюбишь себя так, что от зеркала оторваться не сможешь, — Антон припадает губами к дрожащим губам Арсения. — Вернуться к Кириллу, попробовать снова, мне с кем-то лучше? Да я со всеми своими бывшими вместе взятыми за всё время не чувствовал того, что я ощущаю за секунду рядом с тобой. Повторяю, Арс, я люблю тебя. И да, Арс, я именно люблю и именно тебя, если ты ещё не понял. У Арсения стремительно заливается краской лицо. От смущения перед откровением Шаста, от стыда за собственную необоснованную глупую ревность. И от сердца, колотящегося сейчас с безумной скоростью. — Ты, конечно, не дурак по жизни, — говорит Антон куда-то в макушку, крепко обнимая. — Но иногда ты такой безнадёжный придурок. Арсений обнимает его в ответ, вцепляясь отчаянно пальцами ему в плечи. Шаст его любит, Шаст сказал это! — Вот ну кто тебе всё это в уши ввёл? Сам себе напридумывал? Ночью заняться было нечем, лежал проблемы с комплексами себе накручивал? Арс. Я люблю тебя. — Я понял, понял, — бурчит в край смущенно Арсений, вызывая у Антону тихий смех. — Скажи ещё раз, пожалуйста. Антон смеётся, но всё равно повторяет, поднимая лицо Арсения к себе, оставляя на его губах нежный поцелуй. Шасту, если честно, тоже невыносимо сильно хочется услышать эти слова от Арсения, но он не будет просить. Он уже однажды вынудил Арса сказать это, хоть это и было озорством, но всё же хочется услышать эти слова от Арсения по его собственной инициативе. — Ребят, пора выходить, такси через пять минут, — сообщает зашедший на балкон Дима. — У вас всё хорошо? — Всё замечательно, Поз, — улыбается тепло Шаст. — Давайте, отлепливайтесь друг от друга, а то сумки не унесём, — улыбается Дима, смотря на своих дураковатых друзей, утопающих в любви друг к другу. Они действительно выпутываются из объятий, выходя с балкона вслед за Димой, но Арсений останавливает Антона, аккуратно притянув его за руку к себе. Шаст наклоняется ухом к его губам и Арс едва слышно шепчет: — Я тебя тоже. Антону этого хватает, чтобы почувствовать себя самым счастливым человеком на свете. На вокзале к Шасту возвращается его обычное состояние перед поездками: мандражное волнение. Серёжа на полпути к вокзалу понял, что забыл паспорт, отчего ему пришлось возвращаться домой, Дима материт его вслух, сетует на безответственность, безалаберность, пока Антон только и делает, что мерит шагами платформу, выкуривая сигарету за сигаретой. Арсений тоже волнуется: из-за опаздывающего Серёжи, из-за предстоящей поездки, из-за знакомства с мамой Шаста. Говоря вкратце, состояние у всех было отнюдь не выходное и не расслабленное. Посадка в поезд уже идёт, а Серёжи всё ещё нет. Он успевает в последние минуты, Дима чуть ли не избивает его своим рюкзаком. Выдыхают облегчённо только тогда, когда рассаживаются в поезде, занимая нижние койки. Антон судорожно облегчённо вздыхает, роняя голову Арсению. на колени, а тот успокаивается, чувствуя уже родные кудрявые волосы под своими пальцами. — Ну простите, — в очередной раз начинает Серёжа исповедь, — я весь день помнил: сумка, билет, паспорт, сумка, билет, паспорт. А потом какого-то хуя, и всё! — Главное, что успели, Серёж, — подбадривает его Арсений, перебивая очередную гневную проповедь Димы. — Всё, давайте не будем об этом, успокаиваемся. День и так был тяжёлый. Все быстро переключаются на разговор о том, как прошёл концерт. Ребята делятся впечатлениями между собой. Антон обсуждает со всеми, но часто говорит что-то отрывисто, словно утопает параллельно в своих мыслях. И когда в очередной раз после конца темы повисает тишина, Шаст говорит так, чтобы его услышали все: — Ты прав, надо что-то делать. — Что? — не понимает Арсений, к чему Антон это сказал. — С Кириллом, — спокойно говорит Шаст, вставая с колен Арсения, выпрямляясь, смотрит в глаза уверенно. — С песнями. — А ну-ка, поподробней, — просит Серёжа. Антон молчит, и Арс одними лишь глазами спрашивает, мол, рассказать им? И Шаст кивает. — Что он, блять, сделал?! — одновременно спрашивают Дима и Серёжа после того, как Арсений посвящает их в курс дела. — Убью нахуй, — рычит Поз. — Это лишнее, — спокойно говорит Арсений, — надо только засудить. Все деньги, полученные с песен Шаста, должны перейти ему. Плюс штраф за плагиат и компенсация. Надо только доказать, что это песни Шаста, а это не сложно, у тебя ведь есть рукописные оригиналы, черновики, так? — Были, — мрачно говорит Антон. — Только вот я их в тот день, когда мы расставались, выбросил нахер. С глаз долой — из сердца вон. — Кстати, насчёт этого… Три пары глаз устремляются на Диму. — Я их забрал тогда, — признаётся Поз. — Жалко их было выбрасывать, я забрал тетради себе… — Ты серьезно? — воодушевляется Арсений. Теперь были все шансы! — Поз, ты лучший! Где они сейчас? — Дома, в Воронеже, в комнате. — Идеально! — Когда ты успел их достать? — удивляется искренне Антон. — Сразу после того, как ты их выбросил, — пожимает плечами Дима. — Прости, Шаст, мне правда было очень жалко их. Я думал, что однажды ты сам пожалеешь, что выбросил их на эмоциях, а потом захочешь вернуть, вот я бы и вернул… — Я готов тебя расцеловать, — улыбается широко Арсений. — Я тебе расцелую, — бурчит на него Антон, хватая встающего Арса за капюшон и утягивая обратно под общий смех ребят. — Но ещё один вопрос остаётся открытым. Никто из государственных ментов за это дело не возьмётся. Всем копам похуй на такое. — Всем ли? — спрашивает с открытым намёком Арсений, приподнимая правую бровь. — Кримов, — говорят одновременно Серёжа и Дима. — Вы серьёзно? — разводит руками Антон. — Мы и так его уже по своему говну затягали. Бедный мужик последний раз спал в девяносто шестом. — У него долг перед тобой, Шаст. — У кого ещё перед кем долг? Да, мы помогли ему с целым, мать его, расследованием, но не забывай, что он закрыл глаза на то, что я буквально лично оказался знаком с барыгой травой. — Честно, я не думаю, что это уже имеет значение, — говорит серьёзно Поз, поправляя очки. — Он уже показал себя как пиздатого копа и классного мужика. Вы с ним знакомы лично, мне кажется, он будет готов помочь, Шаст. Это реально хороший план, есть все шансы. Мало того, что сохранились доказательства и у тебя есть верные свидетели, у тебя ещё и будет коп, который реально будет на твоей стороне и которому не насрать на дело. — Надо что-то делать, ты сам это сказал, — говорит мягко Арсений, обнимая за плечи. — У тебя в руках просто идеальные карты для победы, Шаст. — Даже с идеальными картами можно просрать, если не знаешь, как играть, — всё ещё не разделяет общего энтузиазма Антон. — Так ты и не один играть будешь, — уверенно говорит Поз. — А вам обязательно говорить какими-то ёбнутыми аллегориями? — улыбается Серый, тут же разряжая своим вопросом обстановку. — Шаст, мы на твоей стороне, коп будет на твоей стороне, тетради у Поза в Воронеже, в который, блять, мы едем. Поговоришь с Кримовым, всё спланируете, подготовитесь, найдёте адвоката, а Бродянский даже не поймёт откуда и когда прилетело. Он же думает, что ты забил на это. Фактор неожиданности, неоспоримые доказательства, представитель закона на твоей стороне. Единственное, что помогло бы Бродянскому справиться с таким в суде — это, если б он был сыном депутата. Но он такой же как мы, у него нет связей. Ты с лёгкостью его раздавишь, а мы будем рядом. — Вы знали, что он такой умный? — вскидывает брови Дима. — Тяжело тупым по жизни притворяться, а, Сергей Борисыч? — а потом Арсений с Антоном наблюдают уже привычную картину избиения Димы подушкой. Пока Поз кое-как пытается защищаться от ржущего злобным смехом Серёжи, а Арсений смеётся, прикидывая, кто в этот раз победит, Шаст смотрит на своих друзей и чувствует бесконечное счастье и облегчение. У него такая прекрасная семья. Да, именно семья. Дима, который всегда на его стороне, который никогда не предаст, не подведёт, который всегда будет рядом с ним: и в горе, и в радости. Серёжа, который всегда выведет своей улыбкой на свет; который не даст утонуть в собственных переживаниях и сомнениях; наделенный своей просто необыкновенной житейской мудростью. И Арс, который любит его, который заботится, беспокоится, защищает, который никогда не позволит кому-то обидеть Шаста. — И побежда-а-ае-э-эт Серёжа Матвиенко! — дикторским голосом громко говорит Арсений, когда Дима, прижатый подушкой, три раза бьёт ладонью по кровати. — Шаст, ты в порядке? — вдруг замечает какую-то грустную улыбку на губах Антона. — Я вас так люблю, — открыто говорит Антон. Он так долго держал произошедшее в отношениях с Кириллом в себе... Да, он рассказывал маме, но ему этого было недостаточно. А сейчас, когда он получил поддержку от друзей, понял, что именно этого ему и не хватало. — Дайте я вас обниму, — и только Антон пытается встать, как тут же падает обратно задницей на кровать, ударяясь головой о верхнюю полку. — Блять! Ебал я эти низкие проходы для гномов! — пока растирает макушку, парни всеми силами пытаются не уссаться со смеху. — Горе луковое, — смеётся Арсений, целуя Антона в макушку. — Ну, хоть не об угол. — Понаделают, блять, хуйни для полторашек, — продолжает бурчать Шаст, гневно косясь на уже ржущих в голос Диму с Серёжей. — Чай, бутерброды, сладости? — спрашивает проводница, заглядывая в купе к мальчикам. Картина там, конечно, очень интересная: два умирающих со смеху парня, которые от гогота не могут уже вдохнуть; очень злой парень под два метра роста и голубоглазый, который растирает ему макушку и смотрит на проводницу виновато, словно ему стыдно за всех своих друзей, вместе взятых. — Дайте, пожалуйста, четыре чая. А вафли есть? — спрашивает Арсений, продолжая смотреть виновато, проводница кивает и он добавляет: — Две пачки вафелек, пожалуйста. — Можно сэндвич, пожалуйста, — бурчит Антон. — А этим ничего не продавайте. Впрочем Серёжа с Димой и не выглядят так, словно собираются что-то покупать, сейчас им главное не задохнуться от смеха, а без бутербродов они уж как-нибудь проживут. После того, как проводница рассчитала парней и дала всё, что те просили, она закрыла дверь с надеждой, что больше её открывать не придётся. — Прямо Хогвартс-экспресс, — улыбается Шаст, успокоившись. — Шоколадную лягушку бы. Арсений всё не может им налюбоваться: такой красивый, такой родной и очаровательный, а эта атмосфера поезда делала всё таким уютным. У Арса в груди так тепло, а он ещё и глотка чая не сделал. — На каком бы вы были факультете? — спрашивает Серёжа, раздавая всем по вафле к чаю. — Ну, Арс точно был бы на Когтевране, — отвечает тут же Антон. — Ум, мудрость и творчество. Хотя хитрость, решимость и находчивость… — Отправишь меня на Слизерин? — тут же удивляется Арс. — Не факультет определяет человека, а его поступки, — поучительно поднимает палец вверх Антон, цитируя профессора Дамблдора. — Ну, Шаст бы точно был гриффиндорцем, — пожимает плечами Дима, и все с ним соглашаются. — Что там храбрость, отвага, да? — Угу, а Серый точно Пуффендуй, — размышляет Антон. — Верность, трудолюбие и честность. — А Дима? — интересуется Арсений. — Мне кажется либо Гриффиндор, либо Пуффендуй. — Если бы так было, — размышляет вслух Поз, — если Шляпа не может определиться, она учитывает твой выбор, так? И если бы передо мной был бы Шаст, которого отправили на Гриффиндор, я бы тоже попросил отправить меня на Гриффиндор. — А то, что я один на Пуффендуе, то есть, никого не ебёт? — наигранно возмущается Серёжа. Боже, им всем почти по двадцать лет, а они едут в поезде и спорят о том, кто на каком факультете Хогвартса бы учился. Ну разве не прелесть? Арсений смеётся со своих друзей по-доброму, приваливаясь к Антону плечом. — А ведь правда, — задумывается Шаст, — в сложных случаях у Шляпы можно попроситься. Арс, что бы ты тогда выбрал: Когтевран или Слизерин? — Ну, мне определенно нравится вариант Когтеврана: их цвет, символика, их устои и эстетика. Антон кивает, соглашаясь. Арсению бы подошёл синий Когтеврана, подчёркивал бы глаза. Хотя и зелёный Арсу бы подошёл, ему вообще всё подошло бы. — Но, с другой стороны, если смотреть по истории Гарри Поттера, Слизерин гораздо чаще встречается с Гриффиндором. На тех же тренировках по квиддичу. В таком случае я бы выбрал Слизерин. Просто чтобы чаще встречаться где-нибудь с Шастом. — Он выбрал путь зла ради любви, — драматично заключает Серёжа. — Слизерин — не факт зло, ты вообще шаришь за историю? — прикапывается Дима. — Какой ты, блять, душный. И опять по новой. Пока Серёжа с Димой в очередной раз выясняют отношения, Шаст незаметно смотрит на Арсения: какой же всё-таки он красивый! Когда-нибудь Антон обязательно перестанет думать об этом с таким восторгом, хотя, он надеется, что не перестанет. Арсений никогда не перестанет быть для него слишком красивым. Арс его взгляд чувствует, смотрит в ответ, улыбается тепло с ямочками на щеках, незаметно ставит ладонь на кровати рядом с ладонью Антона, переплетая их мизинцы. — Люблю тебя, — шепчет Арсений, наклоняясь к уху Шаста, тут же получая поцелуй в висок. — Я тебя сильнее, — улыбается Антон так, что вокруг его глаз образуются милейшие лучики. — А что насчёт патронуса? — поднимает следующую тему Поттерианы Дима. — Я, если честно, не очень разобрался в этой теме, пока читал, — открыто говорит Арсений. — Дух-защитник, отгоняющий дементоров — это понятно, но по какому принципу определяется животное? — Ну типа, по характеру волшебника, — отвечает Дима. — Ну, насколько мне кажется. Не так топорно: как ведет себя волшебник, такое у него и животное. Там, скорее, больше символизма, типа какое главное качество символизирует животное, такое и попадается носителю этого качества. — И какое у кого главное качество? — с полным ртом спрашивает Шаст. — Качество должно быть ещё хорошее, вроде. — Думаю, тут можно сыграть в ассоциации, — предлагает Арсений. — Если начнём задумываться о качествах друг друга, то начнём тупить: а что главное, что второстепенное. Давайте, что первое в голову пришло, то и говорим. Вот Серый у меня почему-то сразу ассоциируется со свободой. — Бля, да, по факту, — оживлённо кивает Антон, — прям идеально. А какое животное со свободой? — Ща загуглим, — достаёт телефон Дима. — Кошка. — Прикольно, — расплывается в улыбке Серёжа. — Поз — верность. — Собака, — тут же говорит Дима, проверяя запрос в поисковике. — Так вот оно что, — смеются Шаст с Арсом, — теперь всё понятно. — Что вам понятно? — скалится на них Серый. — То, что Дима — собака сутулая, мы давно знали. — Как ты меня заебал! — Ладно-ладно вам! — смеётся Арсений. — Шаст? — Честность. — Хм, — Дима листает пару секунд ссылки. — Тоже собака. — Еще одна псинка, — скалится Серёжа. Арсений улыбается по-тёплому, на самом деле Антону это подходило: он был честным, открытым и верным. Арс вспоминает, как Антон вёл себя с ним: то вился вокруг него радостным щеночком, то тулился, когда чувствовал себя виноватым за что-то, пытаясь заслужить прощение. И то, как Шаст смотрел на него, — иначе, чем щенячьими глазками, это не назвать. — Будет забавно, если Арсу выпадет кот, — пожимает плечами Серёжа. — Так у Арса что? — Внимательность и проницательность, — тут же говорит Антон. Вот Серёжа с Димой с ним бы, конечно, поспорили: ну серьёзно, «внимательность и проницательность»? Где они были, когда эти двое, как придурки, в упор не замечали того, что влюблены друг в друга, два месяца? Впрочем, никто из них это возмущение вслух не проговаривает, все ждут, пока Дима загуглит. — Лиса, — наконец находит ответ Поз. — То есть, по сути Арс тоже собака, — ловя непонимающие взгляды, Дима тяжело вздыхает и поясняет: — Лисицы относятся к семейству псовых, как и волки, собаки, койоты, енотовидные собаки. — Еноты — это собаки? — Нет, блять, еноты — это еноты, енотовидная собака — это другое животное. — Чего-о-о, да это одно животное! — продолжает спорить Шаст. — Блять, загугли! — раздражается Дима. Они гуглят, и Антон с удивлением открывает для себя, что енотовидная собака — это вовсе не енот. — А гиена — тоже собака? — Нет. Это семейство кошачьих. — Лиса — пёс, а гиена — кошка? — хлопает глазами Серёжа. — Какие же вы тупые, — взвывает Дима обессиленно, пока Арсений смеётся с них всех в голос. — Лиса — это лиса, гиена — это гиена, но относятся они к семейству псовых и кошачьих соответственно! — Ребят, я для вас ещё кое-что открою, — заговорчески улыбается Арс, наклоняясь чуть вперед. — Пауки — это не насекомые. — Что, блять? — в один голос спрашивают Серёжа с Антоном. — А кто? — Паукообразные, членистоногие, — устало бубнит Поз. — Не-не-не, — мотает головой Антон. — Членистоногие — это не пауки, это крабики там всякие, раки. — Рак — это ты в зоологии, Шаст, — категорично заключает Дима. — А пауки — членистоногие. — Да, Тош, биология — явно не твоя сильная сторона, — улыбается Арсений, обнимая сдавшегося Антона за плечи. — М, кстати, нет, — вдруг вспоминает Дима, — с ботаникой у него было пиздато. — Да, ботаника — охуенно, — воодушевляется Шаст. — Это потом начались вот эти ваши беспозвоночные, зиготы, мейозы-хуйозы. Блять, когда генетика началась, я вообще не понимал, чё происходит. — Может, если бы ты не забил на учёбу в восьмом классе, и понимал бы. — Справедливо, — качает головой Антон. — Так выходит, Арс у нас — лисичка? О, помните мультик про щенка и лисёнка? «Лис и пёс», да? — Нихуя ты вспомнил, я наверно его смотрел, когда мне года три было, — Серёжа подсчитывает что-то в уме. — Или четыре. Когда заканчивают со своим скромным ужином, говорят ещё какое-то время: про концерт, про Воронеж, про предстоящую сессию и Новый год. Арсений вспоминает каждый спрятанный в рюкзаке подарок для друзей и улыбается счастливо. Для Димы Арс купил пластинку с первым альбомом «Arctic Monkeys». Дима как-то рассказывал ему, что обожает эту группу и мечтал бы послушать их на пластинке. Проигрыватель у них дома был, только вот пластинку Дима всё никак не мог найти, либо находил, но только с одной песней. Арсению пришлось очень сильно попотеть, чтобы найти её, заставить продавца проиграть пластинку при нём, чтобы убедиться, что там записано именно то, что продавец говорил. Арс уже однажды слышал историю про то, как кто-то купил пластинку Boney M., а на ней играла Верка Сердючка. Только после того, как Арс точно убедился в подлинности товара, он смог выторговать пластинку у продавца с небольшой скидкой. Над подарком Серёже Арсению пришлось подумать дольше всего. Когда выбираешь подарок другу, это всегда некое испытание на то, насколько вы хорошо друг друга знаете. Серёжа обожал музыку, кататься на скейте и трындеть в самый неподходящий момент на языке, который никто кроме него не понимал. Скейт у Серого уже был, плеер с накаченными любимыми песнями тоже, не дарить же ему словарь? У Серёжи был День рождения тринадцатого ноября, Арсений тогда подарил ему просто кучу вкусностей и несколько патчей наклеек, которыми Серый обклеил свой скейт и плеер с телефоном. На Новый год Арс решил подарить ему джинсовку с набором нашивок, так чтобы Серёжа смог выбрать, какие пришьёт. Арсений представлял Серёжу летом в этой джинсовке на скейте и считал, что это идеальный вариант. С Шастом же всё оказалось на удивление проще. Арсений нашёл красивый комплект кольца с браслетом. Браслет состоял из чёрных круглых камушков, кольцо тоже было чёрным, но с золотистыми ободками по краям. Также Арс вспомнил, что Шаст как-то ему жаловался на то, что всё никак не может купить каподастр, специальное устройство для зажима струн на целом ладу на гитаре, всё использует лайфхаки с прижатым резинками карандашом, отчего звук от такого зажима лада неслабо страдает. Арс, если честно, забыл вообще название этого устройства и, когда пришёл в музыкальный магазин и сказал, что ему нужна капибара для гитары, очень долго ждал, пока продавщица оправится от смеха. В итоге каподастр был куплен, это была глянцевая чёрная «прищепка» с надписью «Люби то, что делаешь». Арсений считал, что эта надпись идеально подходит Шасту, его творчеству, которое он постоянно принижает. Пора уже было начать оценивать по достоинству свои труды и старания и осознавать их реальную цену. Потратился Арсений неслабо, но ни секунды об этом не жалел, только волновался немного, понравятся ли всем подарки. Также купил и подарок для мамы Антона: это был небольшой медальон на цепочке с красивым засушенным белым цветком, залитым эпоксидной смолой. Украшение ручной работы выглядело очень милым и утонченным, Арс очень надеялся, что женщине понравится. К девяти часам их всех почему-то начинает морить сонливость, и они решают подремать на своих койках. Антон с Арсом ожидаемо укладываются на одну, накрываются пледом и засыпают. Из сна всех вырывает проводница, которая начинает ходить по поезду, заглядывая в каждое купе и сообщая, что конечная остановка, Воронеж, будет через пятнадцать минут. За окном уже совсем темно, абсолютно ничего не видно. Арсений пытается разлепить глаза, но те так и норовят сомкнуться снова. Антон целует его, а потом кутается обратно в плед, явно обозначая этим, что просыпаться не собирается, это и заставляет Арса проснуться окончательно. Он начинает расталкивать Шаста и, когда тот всё же встаёт, Арс прикрывает ладонью Антону макушку, чтобы это горе луковое, не дай Бог, не тюкнулось опять спросонья головой о верхнюю полку. Собирать им нечего, поэтому просто заправляют кровати и садятся в ожидании остановки поезда. Все заспанные, молчат. В купе после сна прохладно, свежо; за окном, кажется, идёт дождь. Мерное чух-чух пытается снова ввести в дрёму, но скрипят колёса, поезд тормозит, а машинист по громкой связи объявляет о прибытие на вокзал. Воронеж.