Позволь тебя узнать

Ребята решают выйти из вагона в последнюю очередь, толпиться с кучей выходящих людей не хотелось. Поэтому они ждут, пока большая часть выйдет перед ними, а потом, когда в проходе становится свободней, выходят сами. Антон спускается по подножке с вагона первым, помогает спуститься остальным, придерживая за локоть и перехватывая сумки, которые были только у Арса с Серым. Конечно, Шаст с Димой ведь приехали домой, у них тут было достаточно своих вещей, поэтому они ограничились рюкзаками. Выгрузившись из вагона, стоят какое-то время на платформе, ждут, пока рассосётся толпа. Когда платформа значительно пустеет, Антон аж подпрыгивает от радости, подбегает к высокой женщине, стоявшей чуть поодаль, набрасываясь на неё с объятиями. — Антон! — только и успевает вскрикнуть немного возмущенно после того, как в неё буквально влетели, а потом смеётся, отвечая на объятья. — После каждого отъезда ты кажешься мне всё выше и выше, — улыбается женщина, потрепав Антона по волосам. — Пора стричься, отрастил тут джунгли. — Здравствуйте, — громко здороваются мальчики, подходя за Шастом к тёте Майе. — Привет, — улыбается мама Антона лучезарно, а Арсений отчего-то уже чувствует безграничную любовь к этой женщине. — Привет, тёть Май, — улыбается Поз, которого тут же обнимают. — Димка! Возмужал! — Так уж за четыре месяца и возмужал, — смеётся Дима. — Скажете тоже. — Возмужал-возмужал! А вы Серёжа и Арсений, верно? — всё так же ярко улыбаясь, спрашивает Майя. — Так рада вас видеть! — ветер трепет её короткие светлые волосы, Арс присматривается к лицу женщины и сердце пропускает удар: у неё были такие же прекрасно-зеленые глаза. Вот от кого они у Шаста. — Приятно познакомиться, тётя Майя, — улыбается Арсений, всё ещё пытаясь успокоить волнительно бушующее сердце. — Арсюша, — улыбается мама Антона. Она игнорирует протянутую для рукопожатия руку Арсения и коротко обнимает его. — Антон столько про тебя рассказывал, — её улыбка становится немного хитрой. — Ну, ма-а-ам! — Серёжа, — представляется Серый, обнимая женщину. — Антон мне столько про Вас рассказывал. — Да вы издеваетесь! — краснеет стремительно Шаст, пока все смеются. Майя проводит их с платформы в здание вокзала, а оттуда и на улицу, к стоящей на парковке машине. — Как доехали? — спрашивает она, когда уже все загрузились в машину. Стоят в маленькой пробке-очереди на выезде с парковки. — Тяжёлая дорога была? — Как обычно, — с улыбкой отвечает Антон. Рядом с мамой он выглядел до того радостным, прям щеночек, которому сказали, что он хороший мальчик, только виляющего хвостика и не хватало. — Время незаметно прошло. — Это хорошо, — улыбается Майя. — Арсений, у тебя очень милая мама, так волновалась, удобно ли нам приютить тебя, я столько приятного в свой адрес уже лет пять не слышала. Позвони ей, пожалуйста, что я вас встретила, а то она очень волнуется. — Я уже написал, о, просмотрела, печатает, ещё раз огромное Вам спасибо и большой-большой привет, — улыбается Арсений, читая сообщения, пришедшие от мамы. — Ей тоже большой-большой привет, — смеётся Майя. — Димка, ты у нас останешься или домой пойдёшь? — Домой уже поздно, я своих даже не предупредил о приезде, — отвечает с заднего сиденья Дима. — Будет сюрприз им. Можно у вас остаться? — Конечно, Димуль, без проблем. А вообще никогда так не делай, семья должна знать, где ты, понимаешь? — Угу, просто я правда хотел им сюрприз сделать, тёть Май. — Я сейчас пытаюсь в голове прикинуть, как вас всех разложить по кроватям. — Арс со мной, — тут же вставляет Антон, даже не краснея. — Ну, в этом я не сомневалась, — ехидничает тётя Майя, смотря на Антона. — Арсению точно будет с тобой удобно? У тебя не такая большая кровать, Тош, а с дороги надо качественно отдохнуть. — У меня кровать шире, чем в общежитии. Если честно, сказать, что Арсений смущён, — это ничего не сказать. Но больше, чем смущён, Арс поражён тому, как Шаст спокойно и открыто говорит о таком с мамой. Да они обсуждают «спать», а не «переспать», но Арсений всё равно не может отделаться от жгучего чувства смущения при этом разговоре. Антон всё открыто рассказывал маме, это Арсений понял уже давно, так что теперь главным вопросом для Арса было, знает ли мама Шаста о том, что они встречаются. Ощущение, словно знает, хотя нет, точно знает, что Антон влюблён в него. Но знает ли, что это взаимно, и знает ли, что они в отношениях? Если бы Антон рассказал ей об этом, он бы предупредил Арсения, наверное, а он ничего про это не говорил. — Ну, с вами легко, а как Димку с Серёжей положить? — Тоже вместе, — пожимает плечами Антон, не видя никаких проблем, — на диване в гостиной, там удобно. Разложим, поместятся. — Как у тебя всё легко! Я этот диван не могу нормально разложить с тех пор, как ты в одиннадцатый класс ходил. — А что с ним? — искренне удивляется Антон. — Не знаю, заедает что-то, не раскладывается до конца. — Может, надо просто надавить сильнее? — Тош, что случилось, когда ты в последний раз предложил мне просто приложить побольше силы? — Мы выломали дверцу шкафчика, — помрачнев, кивает Антон. — Да его не жалко было, ему было больше лет, чем нам двоим вместе взятым! — Вот именно, — бурчит тётя Майя, — бабушкину молодость шкаф пережил, а твою — нет. Слушать вот такие житейские, бытовые рассказы, споры и несерьёзные пререкания Антона с его мамой отчего-то необычайно уютно. В машине тепло, по радио совсем тихо, чтобы не перебивать разговоры, играет музыка. За окном шёл дождь, скрипели дворники, смывая с лобового стекла капельки воды. В салоне пахло кожей и ароматизатором ели. Серёжа умудрился задремать, Дима смотрел в окно, посмеиваясь с разговоров тёти Майи и Антона. Так невозможно уютно. Арсений смотрит прямо на дорогу, сидит он сзади, между Димой и Серёжей. Иногда он ловит взгляд зеленых женских глаз через зеркало, глаза улыбаются ему и Арс улыбается в ответ. Шаст время от времени поворачивается, начиная рассказывать что-то Арсению или Диме, но в основном всё его внимание сейчас сосредоточенно на маме — он успел очень сильно по ней соскучиться. Когда подъезжают к дому, Арсений потиху начинает расшатывать Серёжу, чтобы тот просыпался. Когда выходят из машины, дождь усиливается, перерастая в настоящий ливень. Вот тебе и Новый год, вот тебе и зима, ага, конечно. Ребята быстро хватают вещи из багажника и, кое-как перескакивая лужи, запрыгивают под козырёк подъезда. Арсений набрал полные ботинки воды, впрочем, как и все, теперь пытается стряхнуть воду, текущую фактически струями по лицу. — Забегайте! — шепчет тётя Майя, открывая перед парнями квартиру, запуская их внутрь. — Давайте-давайте, разувайтесь, Боже, сколько воды набрали! Тош, притащи с балкона коврик резиновый! Антон, которого первым запустили в квартиру, быстро стягивает с себя кроссовки и бежит на балкон за ковриком. У Шаста насквозь промокли носки, и он едва не поскальзывается на линолеуме. — Сюда ставьте, — просит Антон, подстилая черный резиновый коврик с небольшими бортиками, возле двери. — Поставьте, наверное, под углом, чтоб вода стекла. Угу, вот так. — Ух, ну и погодка, — выдыхает устало тётя Майя, снимая шарф. — А вы почему все так легко одеваетесь, а? — Так ещё вчера относительно тепло было, — начинает оправдываться Антон, не было тепло от слова совсем. — Мам, забей, не заболеем. — Очень надеюсь, так, вы раздевайтесь, переодевайтесь, а я поставлю чайник и еды вам погрею. Ели сегодня хоть что-нибудь нормальное? Слышится общее усталое «нет» от всех и только одно наигранно бодрое «да» от Антона. Ну не хотел он, чтобы мама волновалась, она и так постоянно говорила, что он мало ест, хотя и видела, что это совсем не так, просто вес с его ростом почему-то никак нормально не набирался. Но в целом, Шаст бы не сказал, что его худоба была болезненной, дрыщ, да, но не анорексик, так что всё нормально. «Я не глист, я стройный». Вот такой вот был девиз. Вообще, в школе его за это дразнили: длинный, угловатый, худой — Антон был идеальным объектом для насмешек. Впрочем, он очень быстро поставил на место всех этих людей. Знаете, как больно получить в морду кулаком, на пальцах которого дохрена колец? А острым коленом в пах? То-то же. — Арс, — Антон цепляется мизинчиком за палец Арсения. — Пойдём. Антон проводит его в свою комнату, вполне обычную: компьютерный стол с ноутом и кучей художественных книг на полке, гитара в чехле у окна, дверь на балкон, кровать (действительно пошире чем в общежитии), милый вязаный коврик и обклеенная рисунками и фотографиями стена у стола. Арсений разглядывает с улыбкой комнату, замечая всё больше деталей, как, например, жёлтая гирлянда, развешанная у потолка, стопка старых толстых тетрадей на подоконнике, наверняка с песнями. Пока Арс рассматривает всё это, Антон разглядывает его. Арсений так идеально вписывается сюда: в его комнату, в его дом, в его жизнь. Так прекрасно смотрится, стоящим здесь, так невообразимо уютно и очаровательно. Шаст прикрывает дверь, опираясь на неё спиной, притягивает Арсения к себе за руки и целует долго, нежно, вкладывая в этот поцелуй все свои настоящие чувства. — Не могу поверить, что ты здесь, — улыбается Антон, все ещё прикасаясь губами к губам Арса. — Ты охуеть как хорошо выглядишь в моей комнате. То есть, ты всегда охеренно выглядишь, но сейчас… Бля, Арс, я даже не знаю, как это сказать. — Я понял? — словно бы сам удивляется Арсений. Он, кажется, действительно, понимает, потому что тоже это чувствует, наблюдая за Антоном, который находится в своей житейской среде, у себя дома. Эта атмосфера уюта и домашнего очага была просто волшебной, и всё ощущалось словно бы по-другому. — Ты тоже выглядишь охуеть как хорошо в своей комнате, — смеётся Арс вместе с Антоном со своих слов. — Ты мокрый и холодный, переодевайся давай. Шаст оставляет поцелуй на лбу, после чего выпускает Арсения из объятий. Рассматривает его, когда тот начинает копошиться в сумке в поисках домашней одежды. Антон сам переодеться уже успел, пока все разувались. — Не заболеешь ведь? Сильно замёрз? — Да не критично, — отмахивает Арс, снимая майку и тут же замирает, чувствуя на поясе горячие руки. — Ощущается, как критично, — Антон припадает губами к плечу, и Арсения словно током бьёт от такого контраста температур. Антон поднимает края своей домашней растянутой байки и «засовывает» туда Арсения, прижимая спиной к груди, ёжится от холода Арса. — Ух, лягушка. — Почему лягушка? — смеётся Арсений, прижимаясь ближе. Антон очень тёплый, нет, горячий. — Бабушка так говорила, когда я был холодным, — отвечает с улыбкой Шаст. — Ну, типа холоднокровные, лягушки же всегда холодненькие. Арсений чувствует себя, если честно, кусочком масла на сковородке, ещё чуть-чуть и растает. Только вот сравнение с маслом быстро улетучивается из головы, когда Арс чувствует горячий поцелуй на изгибе шеи, когда чувствует горячие руки Антона у себя на боках, груди, животе. — Ша-а-аст, — взывает Арсений к трезвому рассудку Антона. — Перестань. — Почему? — невинно интересуется Шаст, проводя кончиком языка по шее, опаляя горячим дыханием тут же. Внизу живота уже свернулся тёплый узел, в паху тягуче запульсировало. — Потому что надо сейчас выйти к остальным. Эти слова ни коим образом Антона не останавливают, он продолжает гладить ладонями по груди, специально задевая пальцами затвердевшие соски, вызывая моментально у Арса сбитые вздохи. — А ещё в любой момент может кто-то войти, — все же пытается быть благоразумным Арсений. — Оттого горячее, — ухмыляется Антон. Арс вдруг понимает, что Антон сейчас очень походит на хищника, звери всегда становятся наглее и смелее на своей территории. — И сколько у тебя ещё кинков и фетишей? — проглотив ставший в горле ком, с тяжёлым судорожным вздохом спрашивает Арсений. — Тебе лучше не знать, — и снова эта ухмылка в голосе, от которой у Арса бегут мурашки по шее. — Испугаешься ещё, сбежишь от меня. — Не сбегу, — улыбается обезоруживающе Арсений. — Куда мне от тебя теперь, Шаст? Даже если ты конченный извращенец… Арс не договаривает, давясь собственным приглушённым стоном, рука Антона ощутимо проходится от живота к паху и обратно к груди. — Думаю, я достаточно тебя отогрел, — улыбается миленько Шаст, выпутывая Арсения из своей байки. — Ждём тебя на кухне, не задерживайся, — оставляет на щеке короткий поцелуй и выходит из комнаты. — Бля-я-ять, — выдыхает сквозь зубы Арсений, плюхаясь на кровать. — И кто ещё из нас лис? Сидит минут десять, ожидая, пока утихнет собственное возбуждение. Сейчас факт того, что он находится в комнате Шаста, всё усугубляет. Арс сидит на его кровати, чувствует его запах, до сих пор ощущает на себе горячие руки и контрастирующий с этим жаром ледяной металл колец. Арсений выравнивает дыхание, вбирая воздух, как можно медленнее и как можно глубже, старается отогнать мысль, что безумно хочет к себе прикоснуться, а ещё сильнее почувствовать руки Антона. Сидит и только тогда, когда полностью успокаивается, идёт к остальным. Они сидят все вместе на кухне, пока тётя Майя возится возле шкафчиков, Дима что-то оживленно рассказывает. Шаст поднимает на Арсения взгляд, не поднимая головы, смотрит исподлобья, с этими своими пляшущими чёртиками в глазах и недоброй ухмылкой на губах. Арсу в эту же секунду от этого взгляда, от этой ухмылки хочется уйти обратно в комнату, закрыться и качественно подр… — Чего ты так долго? — спрашивает Серёжа, хлопая по стулу рядом с собой, приглашая Арсения присесть. — Да, Арс, чего застрял? — усмехается Антон. — Да… Там позвонили, надо было ответить, — врёт, не краснея, а нет, краснея, под хищным-то взглядом Шаста не покраснеешь тут. Усаживается между Серёжей и Димой. — Можно я сделаю вид, что не понимаю, что происходит? — тихо говорит Поз, поднимая взгляд к потолку. Дима давно дружил с Шастом, слишком хорошо его знал, и прекрасно знал вот этот режим. С вот этим «соблазнительным» (по его мнению) взглядом, с этой ухмылочкой. Дима предпочёл бы не знать, сто раз предпочёл бы, но знает. — Арсений, у тебя аллергии ни на что нет? — спрашивает тётя Майя, ставя перед Арсом тарелку с пюре и котлетой и кружку чая. Арс полностью переключает своё внимание на неё. — Вроде, нет, немного на пыль, — жмёт плечами. — Глаза очень чувствительные. Если сильно пыльно, совсем ничего не вижу, воспаляются. — А во время цветения? — Воспаляются, — унывает Арсений. — Я стараюсь в очках ходить, но это не очень спасает. — Бедолага, — искренне сочувствует тётя Майя. Потом, когда все молчат, потому что кушают, начинает рассказывать историю про каких-то своих коллег, у которых аллергия на арбуз и клубнику. Тётя Майя говорит, что не знает, чему эти женщины радуются в жизни с такими аллергиями, потому что она не представляет лета без клубники или арбуза. Мол, дыня — это совсем не то, а другие ягоды никогда не передадут такого спектра вкусовых ощущений, как клубника. — У Антона вообще аллергия на рис, — качает головой, тяжело вздыхая. — Я до того, как его в первый раз от крупы раздуло, вообще не знала, что бывает такая аллергия. — Раздуло, — фыркает Антон. — Я чуть не помер. — Да, — с серьёзным лицом кивает Майя. — Мог. Ещё час — опухло бы горло, и не смог бы дышать. — Вот поэтому я и не ем у вас! — в сердцах заключает Дима, кладя вилку. — Почему каждый ваш разговор вечно сводится к этому. Не помер и слава Богу, две недели в больничке провалялся, но жив же. — Не можешь кушать, говоря о смерти? — вскидывает бровь Антон. — И мы еще в мед собирались идти? — Ой, иди ты, Шаст! Это другое. — Меня как-то машина сбила, когда я на скейте катался, — вдруг вспоминает Серый. — Тоже чуть не умер, в реанимации лежал. — И ты туда же… — А у тебя, Арс, — Шаст подпирает двумя руками подбородок, обозначая интерес, — было такое? — Чтоб я чуть не умер? — удивляется Арсений и чуть ли не давится чаем. Он пробегается глазами по сидящим за столом: Дима надеется, видимо, что хотя бы Арс ни разу не был в такой ситуации; Шаст смотрит с любопытством; остальные — с ожиданием. У Арсения был такой момент. Один, самый страшный в его жизни, который он никогда не расскажет в подробностях, а если расскажет, то специально исказит половину фактов, чтобы не говорить всё так, как оно тогда было. — Было, — задумчиво отвечает, смотря в кружку. — Давно, испугался тогда пи… очень сильно, — вовремя одёргивает себя Арсений. — Чуть не сорвался с крыши в Питере. — Знаменитые прогулки по крышам Санкт-Петербурга? — предполагает Серёжа. — Там ведь должно быть всё безопасно. — Другое, — мотает головой Арсений. — Просто несчастный случай, подошёл слишком близко к краю, поскользнулся. Взгляд Антона меняется с любопытного на обеспокоенный, встревоженный. Шаст щурится, вглядываясь в лицо Арсения: он явно что-то не договаривает. Не прогулка. Что он там делал? Почему оказался близок к краю? Арс ведь не?.. — Подожди, то есть, поскользнулся на самом краю, — уточняет Серёжа, — повезло упасть на сторону крыши? — Не повезло, — мрачно усмехается Арсений, зря он затеял этот разговор, ему слишком больно вспоминать тот день и то, что случилось. — Но повезло ухватиться за край. — Ты смог подтянуться обратно на крышу? — удивляется Поз, а его брови подлетают выше очков. — Нет, — хмурится Арсений. — Нет, я… Я был там не один. Меня подтянули обратно. — Это кто такой с тобой был, что вообще пустил тебя к краю? — вот теперь в зелёных глазах не плясали чёртики — там было тлеющее адское пламя, которое в любой момент грозилось перерасти в огромный костёр. Арсений буквально кожей ощущает закипающую в чужой груди злость, видит, каким твёрдым серьёзным взглядом его буравит Антон. Ничего хорошего это не предвещало. — Да нет, — Арс хрипит отчего-то, а потому откашливается. — Мы не вместе были, просто открытая крыша, кто-то помог… По глазам Шаста очень легко читалось: я тебе не верю. Впрочем, это было очень даже оправданно: Арсений действительно врал. Мало того, что он знал этого человека, мало того, что он был с ним на крыше, всё и случилось из-за того, что там был этот человек. Но этого Арс точно не расскажет. Хочет так думать, хоть и понимает, что Антону рассказать придётся, но он ведь может не раскрывать детали и подробности. Возможно, Шаст не станет поднимать эту тему потом. Может, рассказывать это Антону всё-таки не придётся. Арсений снова смотрит на него. Блять, придётся. Шаст прожигает его взглядом, Арсений буквально чувствует, как пытаются влезть ему в голову и увидеть там правду. Больше раздражения на то, что Арс очевидно врёт или недоговаривает, Антон чувствует беспокойство и реальный страх. Что, если это было вовсе не случайно? Он не будет допытывать Арсения при всех, но обязательно спросит, когда они останутся вдвоём, хотя в глубине души и боится узнать ответ на этот вопрос. — В таком случае тебе очень повезло, — серьёзно говорит Поз. — Я знаю подобные истории, когда никто рядом не оказывался, плачевный финал. — Вот теперь ты темнишь, — хмурится Серёжа. — Хорошо, что всё хорошо. Пока Дима, Серёжа и Майя начинают активно обсуждать правила безопасности и осторожное поведение на крышах и в других опасных местах, Антон продолжает изучать лицо Арсения. Арс его взгляд ощущает, глаз не поднимает, чувствует, как ухает болезненно в груди сердце. Если поднимет глаза и увидит в зелёных глазах осуждение, раздражение или разочарование — его настроение это на сегодня добьёт. Арсений чувствует, как его ноги что-то касается под столом, чувствует прикосновение к боку стопы, как чья-то стопа ложится на его собственную. Хотя почему «чья-то»? Очевидно ведь, чья. Арс поднимает глаза и тут же облегчённо выдыхает: в Антоне нет сейчас раздражения или злости, в глазах немного волнения, а на губах тёплая подбадривающая улыбка. Облегчение накрывает с головой. Шаст всегда будет на его стороне. Шаст всегда будет Шастом. Переключаются быстро с одной темы на другую, иногда плавно перетекают к новому обсуждению, иногда меняют объект беседы совсем внезапно. Арсения отпускает. А пока все говорят про трудности обучения на лингвистическом, Арс снова ловит на себе взгляд Шаста, тот самый взгляд: с усмешкой в тёплой зелени, с хитрым прищуром, с желанием. Арсений сам не знает, как сейчас выдерживает это неимоверное сексуальное давление у себя в шт… То есть, со стороны Антона. Да. Чай вообще-то уже допили, к чему это сейчас? Просто Арсу надо думать о чём-то отвлечённом, но точно не о скользящей по его голени ступне Шаста. Арсений вцепляется крепче пальцами в кружку. Кружка. Жёлтая с белым узором в арабском стиле, с обычной ручкой в виде ушка. Стол, тёмное дерево, царапина. Нога на его бедре. Блять. Арс магическим образом, возможно, театральный кружок в помощь, не краснеет сейчас, по крайней мере, не слишком заметно. Пытается выглядеть заинтересованным в разговоре, впрочем, как и Антон, который каким-то образом даже умудряется в нём участвовать, ну да, не его же здесь тайно мучают. Арсений дёргает ногой, пытаясь смахнуть ногу Шаста, впрочем, безуспешно. Арс подставляет руки под подбородок, улыбается немного скомканно, но всё же реалистично. Актёр, думает Антон, интересно, насколько хватит. В этой мысли нет злорадства или пренебрежения, Шастом всегда двигали любопытство и озорство, даже в сексуальном контексте. — Не думаю, что это так работает, — разглагольствует Арсений, он ещё и умничать умудряется? Сам напросился. — Может, и есть какие-то врождённые способности к изучению языков, но я склоняюсь к тому, что тут больше зависит от трудолюбия, старания и упорства человека, который м-м-мх, — Арс пытается прикрыть томный вздох за кашлем. Шаст оглаживает стопой медленно внутреннюю сторону бедра, двигается чуть выше, оставляя подушечку стопы прямо поверх ширинки Арсения. Немного поглаживает пальцами ощутимо эрегированный член сквозь ткань штанов. — Без труда не выловишь рыбку из пруда, — хрипит Арс. — Тебе дать воды? — Антон пытается выглядеть обеспокоенным «внезапным» приступом кашля, только вот глаза выдают его с головой. — Не дай бог заболеете! — серьёзно говорит тётя Майя, доливая чая в кружку Арсения. — Так, совсем засиделись мы, спать пора. — Да, — Антон потягивается, зевая, при этом убирая свою ногу от Арса. — Мыться и спать. Что в итоге с диваном? — Пойдём попробуем разложить, — командует Майя Антону, после чего они уходят в гостиную. Арсений прикладывает все силы, чтобы аккуратно встать со стула, прикрываясь краями майки ниже пояса. И пока ребята идут разбираться со своим спальным местом, Арс по-быстрому принимает душ, поливая себя ледяной водой, чтобы успокоиться: неприятно, зато как действенно. Диван разложить смогли, в этот раз тактика Шаста «приложить побольше силы» сработала, даже ничего не сломав. Через двадцать минут уже все, помывшись, лежали по своим кроватям, пожелав друг другу спокойной ночи. Легли спать. Ну, кто спать, а кто… — Что это было? — спрашивает возмущенно Арсений, когда они остаются в комнате Антона одни и лежат в кровати с уже выключенным светом. — А ты почему такой холодный? — Догадайся, — цокает языком, едва ли не закатывая глаза. — Арс, — Антон прижимает его к своей груди. — Ну не бесись, — целует в макушку. — Там же скатерть длинная. Всё было под контролем. — Может, у тебя и было, а у меня — совершенно нет, — продолжает бурчать Арсений, хоть никакого раздражения и не испытывает. — Для меня это странно. Чувствовать себя каким-то беспомощным. — Странно или страшно? — Странно. — Прости, — Шаст поднимает лицо Арсения к себе за подбородок, целует в уголок губ. Шепчет едва слышно: — Но ничего не могу с собой поделать. Я слишком сильно тебя хочу. — Придурок, — когда-нибудь Арса перестанет так смущать и одновременно трогать прямолинейность Антона. Когда-нибудь — обязательно. — Потерпишь. — Не хочу, — Шаст приподнимается на локтях, ставит колени по обе стороны от тела Арсения, нависая над ним. — Терпел два месяца, — Антон целует долго в губы, чувствует, как руки Арсения ложатся ему на шею, гладят по плечам. — Терпел, когда ты умничал, — поцелуи перемещаются на шею. — Терпел, когда видел, как ты растягиваешься на физре, — пальцы заползают под майку, задирая её, губы ласкают грудь. — Шаст, дверь, — просит Арсений, пока Антон ещё в состоянии его услышать. — Закрыта на замок, — шепчет Шаст, ни на секунду не отвлекаясь от своего занятия, исследуя грудь Арсения губами и руками. — Когда ты мне первый раз приснился в такой… м, атмосфере, я думал со стыда умру, Арс. Ты ещё подошёл ко мне утром слишком близко, начал что-то про Серого спрашивать, а у меня перед глазами картинками проносятся все позы из сна. — Бля-я-я, — Арсения выгибает дугой, неизвестно отчего больше: от действий Антона или от его слов. — Тише, — Арс чувствует его улыбку у себя на коже, Антон прикрывает рот ладонью. — Старайся быть тише, пожалуйста. Звукоизоляция в этих старых квартирах, сам понимаешь. После короткого кивка Антон убирает руку, стягивает двумя руками аккуратно с Арсения остаток одежд. И тут Шаст замирает, рассматривая представившуюся его глазам картину. Из окна падает достаточно яркий свет фонарей, освещая тело Арсения небольшим оранжевым прямоугольником, придавая белой коже золотистый оттенок. Арс немного растрёпан и у него полыхает алым лицо, он пытается немного прикрыться руками. — Ты такой красивый, — выдыхает влюблённо Антон, припадая губами к животу. — Самый-самый. — Ты себя-то видел? — Да, ни в какое сравнение с тобой. — Мг, как же… Антон понимает, что спорить сейчас с Арсением совершенно не хочет, даже если этот спор абсолютно несерьёзный. Нет, лучше он сейчас отдаст всего себя, чтобы доставить Арсу удовольствие. И пока Арсений продолжает говорить что-то про несравненность Шаста, обхватывает ладонью член, заставляя Арсения подавиться собственными словами. — Помнишь, что я говорил? Заставлю себя полюбить так, что от зеркала не отойдёшь, — шепчет Антон. — Ты лучший, Арс. — Рядом с тобой и для тебя, — отвечает чувственно, прогибаясь в спине в ответ на действия Шаста. — Всегда и для себя, — исправляет Антон, целуя в живот, спускаясь поцелуями всё ниже. Никто из них не знал, как передать весь спектр чувств и эмоций, которые были внутри, как показать свою безграничную любовь и нежность, страсть и желание, потребность и необходимость друг в друге. Арсений не знает, как передать словами то, как заставляет его чувствовать себя Антон: его действия, его слова, его провокационные соблазнения и при этом нежнейшие забота и внимание. Арс не знает, как можно показать, какой ураган чувств в нём вызывает обычный Шаст, ревнующий Шаст, самоуверенный Шаст, и всё это — разные чувства, но сильные до безобразия, до кружащейся головы и прерывистого дыхания. Он не знает, как сказать, как показать, поэтому сейчас просто отдаёт себя без остатка Антону: его рукам, его губам, его сердцу. Шаст тоже не знает, как донести до Арсения всё, что он к нему чувствует. Арс постоянно сомневается в себе, боится, что Антону будет лучше с кем-то другим. Не знает, как доказать Арсению, что он — единственный, кто привлекает его, единственный, в кого он влюблён, и кого хочет любить. Арс — единственный, кому Антон хочет дарить вот такие ласки и свою нежность, с кем хочет испытывать близость: как моральную, так и физическую. Антон не знает, как сказать Арсению о том, что происходит у него внутри при виде его улыбки, при звуке его смеха, не сможет сказать, что чувствует при мысли, что кто-то мог обидеть Арса или что он сам мог хотеть сделать что-то с собой. Антон не скажет сейчас о том, какая буря эмоций поднимается в нём при виде вот такого Арсения: обнаженного телом и душой, открытого, доверяющего себя рукам Шаста. Он не знает, как всё это можно передать словами, а потому старается показать всё это в каждом своём прикосновении, вкладывает душу в каждый поцелуй. Прикосновение к щеке — забота, поцелуй в грудь — любовь, прикосновение к тазовым косточкам — желание, поцелуй во внутреннюю сторону бедра — страсть, мягкий укус в низ живота — одержимость. Антон слышит, как сбивается чужое дыхание, чувствует дрожь в теле. Шасту хочется говорить, ему очень хочется сказать, что он чувствует, но не знает, как. С музыкой получится лучше. Любовь к музыке можно показать только музыкой, а душа Арса — музыка: самая настоящая, самая прекрасная из мелодий, разная, живая, наполненная чувствами и эмоциями, красивая и волнующая. Тело Арсения — скульптура, прекраснее произведений Микеланджело и Рафаэля. Мышцы, кожа, выпирающие косточки, рельефы и впадинки, прекраснее самой изящной резьбы по дереву. Волосы и глаза Арса — грех художника, ну нельзя в классической живописи использовать чистый чёрный цвет, а у него волосы темнее угля, у него в волосах тьма насыщеннее ночного мрака. А глаза ярче летнего неба, в природе с этим синим могли бы сравниться разве что дикие цветы: незабудки, васильки, колокольчики — все такие же свободные, как ум и мысли этого человека. — Господи, — выдыхает Антон, упираясь лбом в грудь Арсения. Поднимает голову, трётся кончиком носа о щёку. — Как же ты прекрасен. У Шаста блестят глаза, его просто разрывает от эмоций, он не знает, что сделать со своим сердцем, чтобы оно перестало так отчаянно колотиться в груди, что сделать, чтобы дыхание наконец перестало быть таким, словно он только что пробежал целый марафон. — Я люблю тебя, — Антон оставляет дорожку поцелуев по линии челюсти, наконец находит своими губами губы Арсения, целует до тех пор, пока не чувствует, что уже задыхается. — Я так тебя люблю. Арс чувствует, что сгорает изнутри, это немного пугает, словно ты умираешь медленно, но это так прекрасно, будто ты феникс и после того, как сгоришь сейчас, станешь ещё более прекрасным потом. Сейчас Арсений не может поверить в то, что сомневался когда-то в чувствах Антона, что когда-то мог подумать, что он несерьезно относится к нему, к тому, что между ними было. Сейчас Арс не верит и не скоро верить перестанет, что Антон хотя бы посмотрит так на кого-то кроме него. Каждое прикосновение Шаста ощущалось, как отдельное, новое, непохожее на предыдущие признание. Антон открыл ему сердце, открыл ему свою душу, и Арс открыл свою. Арсений не верит в мистику, но готов поклясться, что чувствует, словно их души соприкасаются, словно сплетаются во что-то единое, становясь одним целым. Это чувство пугает, потому что такого никогда не было, и это очень страшит. Но это так прекрасно. Антон снова спускается поцелуями вниз, поцелуй на животе у кромки волос — словно током пробивает. У Арсения ноги сами в коленях сгибаются, пальцы на стопах комкают простыни, руки зарываются Антону в волосы. И от ощущения сжатых пальцев в отросших волосах Шаста конкретно ведёт. Он спускается ниже и оставляет мокрый поцелуй у основания члена, Арсения буквально встряхивает на кровати, и Шаст кладёт ладонь ему на грудь, прижимая к постели. Проводит сначала кончиком языка, затем широко, всей поверхностью по стволу, от основания к уздечке. Арсений притягивает ко рту одеяло, прикусывая уголок, чтобы не стонать в голос, только дышит шумно. А Шаст искренне жалеет о том, что им необходимо быть тихими. Он очень хочет слышать звуки, которые сейчас так старательно подавляет Арсений. Антон прикасается губами к головке, тут же вбирает её в рот, прижимая одной рукой Арса к кровати, чтобы он не дёрнулся и не толкнулся глубже. Пока идёт привыкание к наполненности во рту, второй рукой стягивает собственные трусы, обхватывает себя крепко у основания, чтобы не кончить вот так: просто от вкуса Арсения во рту, от его запаха, от его тяжести на языке и ощущения твёрдой руки в волосах. Только после того, как успокаивает немного собственное возбуждение, берёт глубже в рот, лаская языком круговыми движениями. Арсений полностью закрывает своё лицо подушкой, чтобы, не дай Бог, с его губ всё же не сорвался в воздух громкий стон. Шасту такой расклад не нравится, он убирает подушку в сторону: он хочет видеть Арсения, его лицо, губы, которые он пытается закусить, пылающие щёки и затуманенные глаза. Антону нужно видеть, что Арсу хорошо, хорошо с ним. Шаст берёт глубже, дышит глубоко, медленно и берёт до конца длины, упираясь кончиком носа в жёсткие волосы. Так и замирает на пару секунд, привыкая к ощущениям, чтобы не спровоцировать рвотный рефлекс, расслабляет глотку, снова пережимает себя крепче у основания, потому что ощущение члена Арса во рту действовало на него самым извращенным образом. Он чувствует, как смазка, сочащаяся с головки, течёт по стенке горла, делает рефлекторно глоток и тут же слышит очень смачную брань, пущенную сквозь зубы, — Арсу это явно понравилось. Шаст проделывает этот трюк ещё раз, с упоением наблюдая, что реакция ни коим образом не изменилась, а хватка в его волосах стала крепче. Если честно, Антон поражался самоконтролю Арсения, который после всех этих провокаций и дразнения со стороны Шаста до сих пор не начал просто трахать его в рот. Вот эта мысль явно была лишней, думает Антон, уже представив себе эту картину, и едва сдерживает себя от необдуманных дальнейших действий. Вдруг чувствует, как слабеет хватка в волосах, поднимает взгляд на Арса. Вот Арсению опускать глаза явно было ошибкой, потому что вид Шаста с его членом во рту, с блестящими от слюны и смазки губами, с горящими от желания глазами — зрелище не для слабовольных. — Шаст, — не зовёт, а взывает, — мой хороший, прошу тебя, продолжай… Или я кончу от одного твоего вида. Антона дважды просить не надо, его вообще можно было не просить, ему вообще-то тут самому дико горячо и приятно делать всё это. Но факт того, что Арсений попросил его словами, грёбаным предложением — этот факт сделал для Шаста все ещё в разы горячее и обострённее. Он начинает плавно двигать головой, перестаёт контролировать неподвижность тела Арсения, перемещает руку к груди, ласкает соски, посасывает головку. Он вылизывает место возле крайней плоти, очерчивает языком венки, то заглатывает до самого основания, то выпускает почти до конца, оставляя на губах кончик головки. Когда Шаст чувствует, что член во рту становится чуть плотнее и начинает пульсировать, он наконец перестаёт себя сдерживать, ослабляет хватку и начинает двигать рукой по собственному члену, размазывая уже текущую по стволу смазку. Арсений пытается отстранить, шепчет вполне отчётливо, что сейчас кончит, пытается оттянуть Антона за волосы, но тот отрицательно мычит, вбирая ещё глубже. И вместе с осознанием того, что Шаст хочет, чтобы Арс кончил в рот, Арсения настигает пик. Он сжимает неосознанно пальцы в волосах явно сильнее, чем стоило бы, чувствует, как Антон сглатывает всё, лаская при этом стенками горла и языком слишком чувствительную сейчас плоть. Шаста же накрывает одновременно с ним, он только успевает подложить собственные трусы, чтобы кончить в них, чтобы не заляпать простыни. Последний глоток и Антон медленно, с самым пошлым на свете звуком, выпускает полурасслабленный член изо рта. Он хочет спросить у Арсения, как ему было, но понимает, что слова сейчас лишние: Арс, полностью обмякший и вспотевший, лежит с отсутствующим выражением лица и буравит потолок расфокусированным взглядом, часто дыша. И пока он в таком состоянии, а Шаст, хоть и бывший сейчас в нирване, но быстрее пришедший в себя, вытирает с себя и Арсения остатки спермы своими же боксерами, комкает их и бросает под кровать. Укладывается на бок рядом с Арсением, прикрывая его одеялом, и просто смотрит на него, подложив локоть под голову. — Пиздец, — выдыхает Арс, вызывая у Антона только тихий смех. Арсений матерился только в те моменты, когда было либо совсем плохо, либо слишком хорошо. И судя по реакциям его тела, которые Антон наблюдал последние полчаса, речь шла именно о втором. — Шаст, это пиздец. — А? — улыбается Антон, вырисовывая пальцем круги у Арсения на груди. — Я… Что… Потрясающе. — Совсем с речью плохо стало от моей авантюры? — тихо смеётся Шаст, приглаживая тёмные растрепанные волосы. — Авантюра? Это теперь так называется? — Арс прижимается к Антону всем телом, целует мягко в губы. — Спасибо. — Дурной, за такое не благодарят, — супится смешно Антон. — Только если проституток. — И кто ещё из нас дурной? — дёргает бровью Арсений. — Это было… охеренно. — Даже так? — Больше, чем так, — Арс зарывается носом в шею, вдыхает полной грудью запах геля для душа вперемешку с потом. — Это было больше, чем просто… — Да, — с улыбкой, но вполне серьёзно подтверждает Антон, понимая, что хочет сказать Арсений. — Это не просто отсос, это признание в любви. — Как же ужасно это звучит с твоей подачи, — прыскает со смеху Арсений. — А ты бы как сказал? Как душевно, милейший, вы сосали мой член… — Заткнись, ради Бога, Шаст, молчи, — смеётся уже открыто, при этом краснея. — Мне кажется, у нас проблемы, — грустно улыбаясь, говорит через какое-то время Арсений, когда они немного меняют позу: Арс лёг на спину, Антон устроился у него на груди и уже засыпал под эти мягкие поглаживания по волосам и ритмичный звук бьющегося сердца. — Какие? — говорит едва разборчиво, кажется, его губы уже уснули, язык едва шевелится. — Огромные, — снова эта грустная улыбка. — Я не знаю, как теперь представить свою жизнь без тебя. — Так не представляй, — с грустью просит Антон, в момент проснувшись. Он поднимает голову, чтобы заглянуть Арсению в глаза и совсем не понимает, что сейчас творится у него в голове, о чём он думает. — Я тоже не могу представить такую жизнь, даже не так, Арс, я не хочу её представлять. И не буду. Ты нужен мне, а я нужен тебе. — Да... Арсений давит улыбку, опять после этих слов это чёртово предчувствие, может, ему надо сходить к доктору, может, крыша течёт? Арс очерчивает кончиками пальцев контуры лица Антона: нос, угол челюсти, губы, надбровные дуги. — Арс. — М? — Что произошло на крыше? Арсений не удивляется: он ждал этого вопроса, возможно, не так скоро, возможно, не сейчас, но понимал, что рано или поздно Шаст спросит. А Арсу придётся отвечать, придётся быть честным, потому что в ином случае он грозился потерять доверие Антона, а соответственно и разрушить то, что у них было. Разрушить самое дорогое, что у него сейчас было. — Ты уверен, что хочешь поговорить об этом сейчас? — Я уверен, а вот ты, видимо, нет, — вздыхает тяжело Шаст. — Я не буду давить на тебя, Арс, не буду заставлять говорить, хоть и очень хочу узнать, что там на самом деле было, потому что твой рассказ за общим столом меня не убедил. Да ты и сам прекрасно знаешь, что не рассказал, а что приврал. Но заставлять тебя я не стану. — Ты такой хороший, Шаст, — Арсений целует в макушку. — Знаешь, в иной раз я бы сказал, что лучше поговорить об этом позже, но сейчас… Я просто хочу закрыть эту тему и больше никогда к ней не возвращаться, хорошо? — Антон тихо угукает, а Арс продолжает: — Я знаю, как ты, скорее всего, отреагируешь, но хочу попросить всё же: поменьше эмоций, хотя бы немного меньше. — Просишь быть меня сдержаннее? — Только сейчас, да. Я не хочу обострять это ещё сильнее, мне и так очень хреново от произошедшего тогда, но я даже не вспоминал о той ситуации, пока сегодня не спросили. Так что да, побудь сдержанным в этот раз, пожалуйста, Шаст. — Я услышал, — спокойно кивает Антон, давая понять, что сделает всё возможное. И Арсений начинает рассказывать: — Это было в классе десятом, когда я ещё встречался с тем парнем… Стояла красивая осень, нет, она не была хмурой, пасмурной, дождливой и тёмной, в этот раз погода не была драматична, хоть и в жизни происходило огромное количество неприятных вещей. Арсению шестнадцать, вроде, уже и взрослый, а в жизни ещё ни черта не понимает и не смыслит. Вроде, уже самостоятельный, но существует за счёт родителей. Вроде, и имеет своё мнение и свои идеи, но ещё ничего не представляет из себя в социальной сфере. Да, шестнадцать, именно так. У Арсения — человек, которого он очень любил когда-то и который, наверное, так же любил его, но тоже когда-то. Когда-то — не сейчас. Потому что то, что происходит между ними сейчас, очень далеко от любви или какого-либо её проявления. Нет, они не бьют друг друга до полусмерти, не выкидывают из окна и не сжигают рубашки друг друга, проклиная, не кричат друг на друга до потери голоса. Они просто сгорают молча, пока внутри разрастается пустота, непонимание и разочарование. Почему любимый человек не поддержал, когда это было так необходимо? Почему любимый человек остался в стороне? Почему твоя вторая половина отстранилась от тебя? Почему больше не говорит, что любит, и не улыбается этой самой прекрасной на свете улыбкой? Они ещё были в отношениях, но, говоря по правде, уже давно потеряли друг друга, только боялись признать это, боялись сказать друг другу вслух. Боялись разбить то, что на самом деле уже давно было разбито. Боялись боли и драмы и потерять привычное. — Ты где? — слышится в трубке. — На нашем месте, — отвечает, произнося эти слова уже без той радости и трепета, что были прежде. Арсений сидит на краю одной из открытых, а в Питере таких тьма, крыш, свесив ноги в высокую бездну. Он никогда не наклонялся вперёд, чтобы посмотреть вниз, его не интересовали снующие, как муравьи, люди и машины, выглядящие с такого расстояния как игрушечные. Это всё было неинтересно — Арсений смотрел на город. — Просил же не садиться так, — слышится за спиной после звука хлопнувшей двери. — Грохнешься ведь когда-нибудь. — Ты обещал, что поймаешь, — пытается улыбнуться Арсений, поворачивая лицо к нему. Арсений не знал, когда перестал видеть в этом человеке красоту, а, может, дело было в том, что красота в нём пропала, ведь он больше не улыбался, не верил в лучшее, не мечтал и не строил планов на будущее. А, может, потому что всё это происходило и с Арсением, красота, она ведь в глазах смотрящего. И если ты перестал её видеть, значит, она умерла в тебе. — Ты хотел поговорить, — не вопрос, потому что это констатация факта. Арсений правда хотел поговорить, потому что это медленное убийство друг друга молчанием и бездействием не могло продолжаться, им нужно было закончить с этим. Пусть через боль, пусть через разбитость и уничтожение, но они оба смогут двигаться дальше. — Яр, — зовёт Арсений тихо, словно боясь, что если скажет громче, разобьёт всё в миг. — Ты же всё понимаешь, правда? — Понимаю что? — Ярослав берёт его протянутую ладонь, бережно, как и всегда, когда они не ругались, помогает встать и отойти от края крыши. — Прошу, давай не будем растягивать это, давай не будем делать вид, что не понимаем, что происходит. Выражение задумчивости на когда-то родном лице заставляет сердце болезненно сжаться. Он ведь не может действительно не понимать, зачем Арсений позвал его сюда, не мог не понимать, к чему всё идёт. Эта крыша, на ней они впервые сказали друг другу о своих чувствах, на ней впервые поцеловались, тут должно было всё и закончится — Арсений вообще-то до фанатизма склонен к символичности. — Нет, Арсений, я правда не понимаю, — хмурит брови. Его ореховые глаза становятся темнее, и Арсений уже знает, что за этим следует: раздражение, ссоры, выплеск агрессии. Только вот Арсений больше этого терпеть не хочет, хватит им уничтожать друг друга, достаточно. — У нас ничего не получается, это ты точно понимаешь, — мрачно говорит Арсений, отворачиваясь спиной, он не хочет видеть, как добивает когда-то любимого человека, лучше не смотреть. — Я устал. Я понимаю, что у тебя тяжёлое время, дома всё сложно, с учёбой хреново, и мне жаль, что я не поддержал тебя, когда тебе было это необходимо, я извинялся перед тобой с десяток раз и извиняюсь сейчас, но я устал. Я больше не могу быть человеком, на которого ты можешь прийти и в любой момент вылить ведро с дерьмом, которое скопилось в тебе по чьей-то вине за неделю. Я так больше не могу, Яр. Мне правда жаль. — Ты меня бросаешь? — прерывисто спрашивает Ярослав, всё же заставляя Арсения повернуться к себе и посмотреть в глаза. — Да, — говорит твёрдо, не показывая собственной боли и печали, — да, Яр. К этому ведь всё и шло, не говори, что не понимал этого. — Я думал, — он судорожно вздыхает, поднимая глаза к небу, часто моргая, и Арсению больно это видеть, — я думал, что мы справимся с этим, — голос дрожит, Яр крепче сжимает кулаки. — Думал, это тяжёлое время, но мы справимся. Арсений, мы ведь справимся. — Нет, Яр, — качает головой Арсений, он уже всё для себя решил. — Не справимся. Потому что мы даже не пытаемся. — Так давай пытаться! — Ярослав резко подходит к нему, перехватывает руки. — Я буду лучше, Арсений, я смогу измениться, — Арсений прячет глаза, опуская их в пол, качает головой. Он уже всё для себя решил. — Хотя бы попробуем, прошу тебя, дай мне пару недель, мы можем всё исправить, вернуть всё, — Арсению невыносимо слышать этот надломленный дрожащий голос, от боли разрывает, глаза слезятся, но он сглатывает ком в горле и снова качает головой. Он всё решил. — Прошу тебя, я стану лучше. — Не станешь, — Арсений наконец находит в себе силы посмотреть прямо в глаза. — До сих пор не стал, ты ведь… Яр, ты всё обещаешь мне после каждой ссоры. Обещаешь мне, что это в последний раз. Яр, ты ударил меня. — Это была пощечина… — Пощёчина — тоже удар! — вскипает Арсений. — Достаточно болезненный! Я не знаю, чего от тебя ждать, я больше не знаю тебя, Яр. Просто оставь это, перешагни, живи дальше. — Без тебя? — Без меня, — кивает замедленно Арсений. — Нет, — мотает головой отчаянно Яр, — нет-нет-нет. Мы справимся, слышишь? Я тебя не обижу, мы сможем… — Нет. Арсений знал это состояние Ярослава, знал, что сейчас с каждой секундой находиться с ним становилось всё опаснее. Может, это и выглядит, как отчаяние, но на самом деле это закипающая злость. И сейчас надо быть бдительным и аккуратным, присматриваться к каждому движению. — Ты ведь всё ещё любишь меня, — это почти что рык, и Арсений понимает, что не ошибся, этот человек, снова впадал в ярость и сейчас от него стоило держаться подальше. Арсений пытается сделать шаг назад, но его перехватывают грубо за запястье, сжимая до хруста и наверняка синяков. Арсений замирает, зная, что в этом состоянии Яра лучше не провоцировать ещё больше лишними движениями. — Я чувствую твой пульс, — едва слышно говорит Ярослав, давя большим пальцем на место под основанием большого пальца. — Он учащенный, ты все ещё любишь меня. — Он учащенный, — повторяет медленно Арсений, — потому что я боюсь тебя. И они снова кричат друг на друга. Почему всё должно заканчиваться именно так? Почему нельзя было просто тихо разойтись? Но, если этому человеку необходимо устроить скандал из этого, Арсений этот скандал поддержит. Главное, чтобы этого человека больше не было в его жизни. Всё решил. Буквально за секунду до того, как Арсению должен был прилететь в лицо кулак, он уклоняется, делая инстинктивно резко несколько шагов назад. Да. Тут-то и оно. Крыша. Арсений спотыкается о невысокое ограждение и падает. Не понимает, что вообще произошло, только чувствует, как собственные пальцы намертво вцепились в край, как дрожит всё тело, как стучит кровь в ушах. Приходит в себя, когда его затаскивают обратно на крышу за одежду. — Боже, ты цел? Арсений, не молчи, — Ярослав щёлкает пальцами у него перед глазами, пытаясь хоть как-то привести в чувства. — Блять, прости, прости меня, пожалуйста, умоляю, Арсений, такого больше не повторится, прошу тебя, — пока Яр осыпает его лицо поцелуями, у Арса текут слёзы ручьём от пережитого мимолетного ужаса. Арс всё еще не приходит в себя до конца, но находит в себе силы встать, смахнуть с себя руки Ярослава и пойти на выход с крыши. — Арсений… Арсений вытягивает резко руку вперед, оборачиваясь к Ярославу лицом, не даёт приблизиться к себе ни на сантиметр, одним лишь взглядом припечатывая к земле. Смотрит прямо в глаза и медленно говорит охрипшим от эмоций голосом: — Не. Приближайся. Ко мне. И уходит на негнущихся ногах, оставляя Ярослава одного. Оставляя самого себя одного… После рассказа о случае на крыше Арсений выдерживает паузу, чтобы совладеть со своими эмоциями, воспоминаниями. Смотрит в одну точку, и только тяжёлые вздохи, срывающиеся с губ, нарушают тишину. — Как-то так, — говорит Арсений. — Отношения начинались хорошо, а в итоге: страх высоты, непереносимость держания за запястья и куча ещё всякого дерьма, — в ответ только тишина. — Шаст?.. Антон молчит. Он ведь не мог уснуть, пока Арсений рассказывал это? Было бы весьма комично. А может, так было бы и лучше. На деле же Шаст просто пытался не разорваться от собственных эмоций. Арсений попросил быть его посдержаннее, теперь понятно почему. Но столько эмоций и чувств Антон, если честно, не ожидал. Злость, гнев, ярость. Ревность, жажда мести и крови того, кто посмел быть таким с Арсом. Беспокойство, испуг, волнение. Облегчение, гордость, тоска. Шаст не знал, какое из чувств в нём сейчас преобладает, они все были сильными до жути. Но источник у них был один: любовь к Арсению. Антон отодвигается, оставляя между их телами немного расстояния, видит, как взволнованно смотрит на него Арсений, и ему так хочется просто убить всех, кто посмел обидеть эту прелесть. Арс поворачивается на бок, чтобы лежать с Шастом лицом к лицу. Следующего жеста от Антона никак не ожидает, а потому оно сначала пугает, потому что Арсений не понимает, что тот хочет сделать, а потом убивает окончательно своей трогательностью. Антон протягивает руку к Арсению, берёт крайне бережно его руку за запястье, не обхватывая его, а просто держа на ладони, смотрит долго, тоскливо, а потом прижимается губами к запястью прямо в том месте, где бьётся пульс. У Антона блестят глаза, и он крепко их зажмуривает, оставляя губы на том же самом месте. У Арсения внутри всё переворачивается, сердце кровью обливается, слёзы сами начинают подступать к глазам. — Если, — Шаст всё ещё держит глаза закрытыми, и Арс видит, что у него мокрые ресницы. Говорит, всё ещё прижимаясь губами к запястью: — Арс, если я когда-нибудь обижу тебя, прошу, убей меня на месте. — Какой же ты дурак... Арсения окончательно пробивает, редкие слезинки сменяются целым градом крупных слёз. Он прижимает вторую руку к своему лицу. Боже, как долго он держал это в себе, никому не рассказывал о случившемся, до сих пор заставляя всё это медленно гнить в себе, отравляя душу. — Тише, — шепчет Антон, прижимая к своей груди. — Тише, всё хорошо, — обнимает Арсения крепче, давая понять, что он рядом, всегда будет рядом. — Поплачь, не держи в себе, солнышко. — Солнышко, — дразнит его Арс сквозь слёзы. — Ща довыёбываешься, опять синеглазкой станешь, — бурчит Антон, при этом оставляя поцелуй на макушке. — Мне нравилось, — признаётся Арсений, всхлипывая. — Синеглазое солнышко. — Ты невыносим. — Очень надеюсь. Надо же как-то имидж держать, а то совсем я размяк с тобой. — Придурок, какой же ты придурок, Шаст. — Твой, — улыбается Антон, — твой придурок. Устроит тебя? — Перезапишу тебя так в контактах. — Если пожелаешь, — открыто стебёт Антон. — Спи, Арс. Засыпай. Даже солнышкам нужен сон. — Солнышки не спят, они всегда светят, мы просто не видим… — М-м, спят, одно так точно, — Антон обнимает Арса всем телом, прижимая к себе, целует куда может дотянуться: макушка, висок, переносица. — Спи, моё солнце. Шаст гладит кончиками пальцев по спине, чувствует, как со временем успокаивается дрожь в родном теле, как выравнивается дыхание Арсения, становясь поверхностным, а потом наоборот глубоким, замедленным, — Арс уснул. А вот Антон уснуть не может, не после того, что Арсений рассказал ему, не после пережитых во время его рассказа эмоций. Арсу девятнадцать, как и ему, а он уже был в достаточно тяжёлых, а то и опасных отношениях. Плюс ко всему это были его первые отношения и по сути единственные до отношений с Шастом. Теперь Антону многое становится понятно, то, как Арсений ведёт себя сейчас в их отношениях, — это всё следы дурного опыта, отпечатки старых страхов и переживаний. Арсений чувствует себя недостойным, принижает себя, и хоть тот парень не сделал это с Арсом напрямую, но именно его отношение к нему, именно его поступки загнали Арсения в теперешнюю ловушку неуверенности в себе. Антон не знает, чем закончатся их отношения, надеется, что они в целом не закончатся, но как бы то ни было, он действительно хочет, чтобы Арсений полюбил себя, чтобы ему нравилось его тело, его лицо, смех, улыбка, его характер. И даже если по каким-то причинам их отношения оборвутся, если им придётся расстаться, если Арсений захочет расстаться, Шаст обещает себе, что сделает всё возможное, чтобы эти отношения стали тем, что заставит Арса справедливо относится к себе. И даже если они будут разбиты… Арсений должен полюбить себя. И кто ещё ночью загоняется и придумывает себе с десяток проблем и угроз? С другой стороны, кто этим не грешит? — Я люблю тебя, — говорит одними лишь губами. — И всегда буду любить. Шаст ещё не знает, на какое проклятье обрёк себя в тот день, сказав эти слова...