Позволь тебя узнать

Арсений просыпается от того, что у него затекла шея. Он пытается нащупать подушку, но находит рядом с собой только абсолютно пустую кровать. Антон ушёл. Это первая и отнюдь не радостная мысль заставляет Арса хмуриться с самого утра, он приоткрывает глаза: Шаста, действительно, нет, ни в постели, ни в комнате. Это немного расстраивает, но при этом даёт ежесекундную мотивацию подняться с кровати. Внезапно для себя Арсений понимает, что он абсолютно голый. В комнате Антона. В его постели. Не самые спокойные мысли для начала дня. Арсений быстро одевается, накидывая поверх майки первую попавшуюся под руку рубашку; на дисплее телефона высвечивается пол одиннадцатого утра. Арс действительно заходит в контактную книгу на телефоне и переписывает Шаста как «мой придурок», его лицо светится от улыбки от воспоминаний о сегодняшней ночи, о том, каким был Антон. Любовь к этому человеку заполняла Арсения всё больше и больше с каждым днём, и это должно бы пугать, но Арс не может чувствовать ничего, кроме всепоглощающего восторга и восхищения. С кухни доносятся голоса тёти Майи и Шаста, они о чём-то разговаривают, и по их интонациям Арс понимает, что разговор этот отнюдь не легкий. Антон вздыхает, пока тётя Майя что-то говорит долго и серьёзно. Арсений не хочет подслушивать и не собирается, поэтому сразу обозначает своё присутствие, высовывая одну лишь голову из-за угла коридора, держась пальцами за дверной проём. — Доброе утро, не помешаю? — Утро, — улыбается Шаст настолько тепло, что у Арса сердце пропускает несколько ударов, замирая на пару мгновений. — Доброе, — здоровается с ним тётя Майя. Они с Антоном сидели за кухонным столом и оба курили, стряхивая пепел в маленькую тарелочку посреди стола. — Хорошо спалось, Арсюш? — Да, — Арс правда старается думать о том, что хорошо поспал, а не о том, что ночью с ним вытворял Шаст; отчаянно старается не краснеть, но по ухмылке Антона понимает, что попытки не увенчались успехом. — Да, хорошо. Спасибо большое. Антон выдвигает стул из-за стола, приглашая Арсения присесть рядом с собой. — Не помешал, даже хорошо, что сейчас пришёл, — Шаст протягивает пачку сигарет, но Арсений ожидаемо отказывается, и Антон откладывает пачку обратно. — У нас тут разговор. Так что, ты заварил эту кашу, тебе её с нами и расхлёбывать. — Антон! — негодующе окликает сына Майя. — Тебе бы поучиться у Арсения вежливости и благодарности. — Да я же не всерьёз, — супится Шаст. — Это моя рубашка? Тебе идёт. — Не думай, что соскочишь с темы, молодой человек, — смотрит строго тётя Майя. — Мы говорили про песни, — поясняет Арсению Антон. — Ты хотел сказать про их кражу? — Майя дёргает бровью, обозначая риторический вопрос. — Арсений, даже не знаю, как благодарить тебя за то, что вставил ему мозги на место, я всё лето пыталась до него достучаться, заставить пойти в суд! Я понимаю, что любовь слепа, Антон, — говорит уже сыну, пока Шаст страдальчески вздыхает, подрываясь на ноги и отходя к окну. — Но я тебе сразу говорила, что этот Кирилл… — Тебя недостоин, — говорит Антон уже заученные мамины слова, сдерживая себя, чтобы не закатить глаза. — Мерзкий, корыстный человек, использующий даже любовные связи лишь для выгоды. Да, мам, говорила, раз сто. — А надо было, видимо, тысячу! А то этого не хватило. Хотя, может, и хватило, — тётя Майя делает затяжку, а потом заканчивает мысль, выпуская с каждым словом по маленькому облачку дыма: — Ведь в этот раз ты нашёл себе чудесного человека. — Мам! У Арсения лицо стремительно заливается краской. Так она знает. Ну да, выходит, Шаст рассказал ей. Разговоры Антона с мамой всегда были и будут личным, но это ведь их отношения, мог бы и предупредить, что уже поставил в известность свою мать. Наверное, даже должен был. — Что мам? Я рада, что моему сыну наконец-то повезло в любви, можно мне немного порадоваться? — Ты его смущаешь! И меня вообще-то тоже. Прекращай. — Смущаю, — хмыкает женщина, — вот я в твоём возрасте и не такое… — Я не хочу это снова слышать! — взвинчивается Антон, пока тётя Майя смеётся с его открытой реакции. — Я правда рада, — тепло улыбается женщина, уже обращая эти слова к Арсению. — Ты хороший человек, я вижу это, правда хороший. — Я стараюсь, — смущённо лепечет Арсений, устремив взгляд в замочек, сложенный из собственных пальцев на коленях. — О чём я и говорю, — в сердцах говорит Майя, указывая ладонью на смущённого в край Арсения. — Благословляю. Аминь. — Да, мам, хорош, стой, а на что благословляешь? — Антон видит, как ещё сильнее краснеет Арсений, и решает перевести тему: — Ладно, вернёмся к песням. Как оказалось, у Димы сохранились оригиналы, есть полицейский на примете, нужен только адвокат. — Полицейский, который помогал Арсению? — уточняет Майя и, получая две синхронно кивающие головы, добавляет: — Так у него и спроси про адвоката. У него же наверняка в этом лучше глаз намётан, я тут вообще не подскажу. Я с адвокатом работала раз в жизни, и то тогда ещё… Под «тогда ещё» мама всегда имела ввиду время до развода, в данный момент она говорила про адвоката, который ей с этим помогал. В целом можно было бы обойтись и без него, ведь развод был тихий, без разборок и деления имущества, так что адвокат тогда был абсолютно лишним, просто в то время бабушка очень накошмарила маму Шаста, что нужно быть готовой ко всему, мало ли что в суде начнётся, а ты без адвоката. Антону после упоминания «тогда ещё» сразу становится неприятно, чуть ли не физически холодно. Он тушит сигарету, тут же закуривая следующую, отходя к окну с мерзко быстро скачущим сердцем. Тётя Майя видит перемену настроения, знает, чем это обоснованно, она так много раз это видела, наблюдала на протяжение нескольких лет, и хоть то, как сейчас ведёт себя Антон, не идёт ни в какое сравнения с той эмоциональной бурей, что была раньше, ей всё ещё больно за этим наблюдать. — Не надо, — говорит Арсений одними только губами, перехватывая новую сигарету, — горло болеть будет, нельзя так много сразу, — шепчет, скорее, себе, чем Шасту; тушит сигарету, засовывая её обратно в пачку. Антон устал влюбляться в этого человека всё сильнее с каждым днём, ну правда, сколько можно уже? А он всё продолжает и продолжает делать что-то, заставляющее с новой силой захлёбываться в чувствах. Так хочется сгрести его в охапку и целовать до потери дыхания. Только вот при маме как-то неловко, получается, поэтому только смотрит этим своим взглядом проклятой нищенки на Арса и пытается дышать ровно. — Думаю, для победы в деле у Шаста уже есть всё, осталось только подготовить его морально, — говорит задумчиво Арсений, смотря на то, как пальцы Антона переплетаются с его собственными, лежа у Арса на коленях. Его руки выглядят так непривычно без колец и браслетов, но всё так же красиво до невозможности. — Всё зависит только от тебя, — Арсений поднимает взгляд, чтобы посмотреть Антону в глаза. Боже, он вообще его слушает? Потому что по его глазам этого не скажешь, зато очевидно, что он хочет сделать и сказать, и Арс чувствует себя по-настоящему счастливым от этой необъятной любви в тёплой зелени. — Я справлюсь, — говорит Антон, а его губы трогает тихая улыбка. — Как там сказал Дима? Я ведь буду играть не один, да? — Даже не сомневайся, — очень серьёзно говорит Арсений. — В таком случае, обсуждать особо нечего, не так ли? — привлекает внимание к себе тётя Майя, о присутствии которой ребята уже начали забывать. — Остаётся только делать уже что-нибудь. — Да, — кивает Арсений. — У Вас очень красивые глаза, — Арсу хочется приложиться башкой об стол, вот нахрена он это только что ляпнул? — Спасибо, Арсюш, — искренне смеётся женщина, а её щек касается лёгкий румянец. Шаст улыбается и краснеет вместе с мамой, он понимает, что этот комплимент отчасти относится и к нему: он с детства слышал от всех родственников, что у него мамины глаза, и это действительно было так. У них с мамой была чуть ли не идентичная радужка, с кое-какими различиями, конечно, но минимальными. Выходит, Арсу нравятся их глаза… — Доброе утро, — заползают на кухню Дима с Серёжей. — Привет, мальчики, выспались? — Этот осёл меня всю ночь с кровати скидывал, — бурчит Дима, наливая себе стакан воды. — Ты сам хотел с краю лечь, — ворчит в ответ Серёжа. — Если бы ты лёг с краю, ты бы всю ночь падал с дивана! — А, то есть, это ради меня всё было, да? — Не льсти себе, просто каждый раз, когда ты валишься с кровати, такой грохот, что три этажа общаги просыпаются. — Обожаю этот цирк, — посмеивается тихо Антон. — Мальчики, не ссорьтесь… — Они несерьезно, тёть Май, они так проявляют любовь. — То, что у вас там с Шастом вот это всё, не значит что все такие, — фырчит Дима и это его «такие» неожиданно задевает Арсения, что тут же отображается у него на лице. — Я имел в виду дружескую любовь, — поджимает губы Арс. — Я тебя услышал, Поз. — Да я же не в плохом смысле, Арс, ты чего надулся? Ну, сорри. — Нет-нет, я тебя услышал, — Арсению очень вовремя звонит мама, и он отходит поговорить с ней. — Что?! — разводит руками Дима, ловя на себе строгий взгляд Антона. — Что я такого сказал? — Не знаю, Поз, — Серёжа думать забывает про конфликт с диваном, замечая, как и все, перемену в настроении Арса. — Но ты его явно чем-то зацепил. — И похуже говорили, — не понимает Дима. — Как-то он не обижался раньше. Арсений говорит с мамой около десяти минут. Казалось бы, о чём можно так долго говорить, однако его родители уже были в Греции, отдыхали, и у мамы скопилось огромное количество тем для разговора. Она рассказывает с энтузиазмом про здешних людей, кухню, говорит, что в Греции очень много котов и к ним тут относятся лучше. Рассказывает, что папа здесь выглядит очень забавно, теряется в незнакомой обстановке, боится подходить к людям, чтобы что-то спросить. Ему слишком неловко в незнакомой среде. Мама спрашивает, как он там сейчас, что они делают, и Арсений рассказывает, что они буквально только проснулись, сидели вот с утра разговаривали с мамой Антона и с ним самим. Старается звучать максимально бодро, чтобы, не дай Бог, мама не начала волноваться по поводу того, что отпустила сына так далеко от Питера. Когда разговор заканчивается и мама говорит, что им пора бежать на какую-то экскурсию, Арсений говорит, что любит их с папой и чтобы они были аккуратны, а потом прощается. А сам смотрит какое-то время на экран с завершённым звонком, утопает в своих мыслях, воспоминаниях, чувствах. Почему его задели слова Поза? Ответ был прямо на поверхности, под «такими» всегда подразумевали «не таких». Не такие, как все, не такие, как должны быть, не такие. Ненормальные. Арс знает о своих предпочтениях, о своей ориентации уже давно, никогда у него это не вызывало внутреннего отторжения, сомнения или отрицания. Он был слишком умён, к тому же давно дал себе обещание: самому себе не лгать. Так что для себя всегда понимал, кто он. Только вот для абсолютного спокойствия души ему этого не хватало, ему было необходимо знание и принятие его и другими людьми. Не всеми, конечно, только самыми близкими, вроде родителей и Марии Александровны. Он уверен, рассказал бы учительнице — она бы не осудила, она бы поддержала. Мария Александровна никогда не проявляла отвращения или отрицания людей нетрадиционной ориентации. Да большинство деятелей эпохи Возрождения были нетрадиционной ориентации! Только вот родителям такой аргумент ничего не даст. «Это всё веяние проклятого времени. Это всё пропаганда. Это всё дурное влияние интернета» и так далее. Арсений видел, как родители относятся к этому, поэтому даже ни на секунду не пускал в голову мысли о том, чтобы рассказать кому-то из них. Он до сих пор с болью вспоминает день, когда забыл закрыть переписку с Ярославом на компьютере. Личное пространство вашего ребенка? Не читать переписки сына? Не влазить в его личную жизнь? Пф, кто это придумал вообще? Они прочитали всё. Точнее, прочитал отец, донёс потом маме, а когда Арсений вернулся из школы, дома его ждал чистый ад. Мало того, что его не приняли таким, какой он есть, его облили грязью, а от отца прилетело смачно кулаком прямо в нос. Ох уж это русское воспитание! Так хорошо сразу стало, перелом носа и тебе сразу перестали нравиться парни! Ага, как же. И пока отец орал на него благим матом, мама, от которой обычно шла поддержка, стояла только в углу и поддакивала: «Да. Это неестественно. Да. Дурное влияние. Да. Это всё пропаганда. Да. Это ненормально. Да. Ты должен всё это перестать: заниматься этой ерундой, сидеть в интернете, общаться с этим парнем, встречаться с ним». Перестать любить. «Таким не место в России». «Таких не должно быть, это заболевание по Фрейду». «Ты не такой». Так вот откуда эта обида, понимает Арсений. Поздравляю, ваши родители совершили хуйню с вашей психикой, а вам теперь с ней жить. Достижение получено. — Можно? — Арсений поднимает глаза от телефона, смотрит на Шаста, заглянувшего в комнату, и кивает. — Всё хорошо? — Да, а ты чего? — не подаёт виду Арс. — Тебя долго не было. Что мама сказала? «Сказала, что таких не должно быть, — думает злостно про себя Арсений, не показывая эмоций на лице. — Таких природа не создавала и вообще нам всем сдохнуть надо». — Уже в Греции, — отвечает спокойно Арс. — Там… Много кошек, — кажется, это единственное, что он запомнил из разговора. — Котики — это хорошо, — улыбается Антон, закрывая за собой дверь и присаживаясь на кровать рядом. — Что ещё рассказывала? Почему Арсения так задевало всё это спустя такое время? Почему, будучи в отношениях с Яром, он смог забить на осуждение родителей, а сейчас опять это жжёт его изнутри? Ответ снова прост: тётя Майя. Она знает, что Шаст по парням, знает, что он любит Арса, знает, что они встречаются. И что? Она поддерживает его, она рада за него — идеальный родитель. Почему у Арсения не может быть так же? Серёжина мама тоже говорила спокойно об ориентации Антона, она знала, что он встречался с парнем, и никак его не осуждала за это, давала ему советы, поддерживала. Почему у Арса не могут быть такие же родители? — Арс, — окликает Антон, заглядывая с беспокойством в глаза. — Что-то случилось? — Нет, — мотает головой Арсений, отбрасывая телефон в сторону. Он не будет зацикливаться на этом, не примут своего сына — это их проблемы. Арсений не станет убиваться по этому, у него есть самый лучший любимый человек, и никто не посмеет посягнуть на их счастье. Арс очень старательно убеждает себя в этом. — Ты мне врёшь, — говорит спокойно Антон. — Что-то случилось. — Вовсе нет, — Арсению этот разговор развивать не хочется, поэтому он заползает на колени Антона, обвивая его поясницу ногами, и настойчиво целует в губы. — М-м-м-м, не выйдет, — мычит Шаст в губы, заставляя Арса отстраниться. — Что не выйдет? — Заткнуть меня своими прекрасными губами и перевести тему, — Антон зарывается двумя руками в тёмные волосы, оставляет мягкий поцелуй на кончике носа. — Арс, всего одно обещание, у нас только одно обещание: говорить. Если что-то не так, — Шаст целует в уголок челюсти, — если что-то беспокоит, — поцелуй в щеку, — и если что-то не нравится, — поцелуй в губы. — Сейчас мне всё нравится, — снова пытается затянуть Антона в поцелуй, но снова не выходит. Вздыхает страдальчески, смотря на Антона как на предателя, и понимает, что придётся говорить. — У тебя чудесная мама, Шаст. — Хочешь бросить меня и замутить с мамой? — пытается отшутиться Антон, на что Арсений только закатывает глаза. — Она принимает тебя «таким». — Так вот, что тебе не понравилось в димкиных словах, — понимает Шаст. — Я так понимаю, твоя не принимает?.. — Это очень мягко сказано, — Арсений обнимает Антона всем телом, повисая на нём, как детёныш панды. — «Таких» не должно существовать, — бубнит куда-то в шею. — Это она так сказала? — Она, папа, Фрейд. — Фр… Чего? Ладно, послушай меня. Антон приподнимает голову Арса, отрывая от своего плеча, и заставляет посмотреть себе в глаза. Арсений выглядит таким расстроенным. Это ведь очень важная, серьезная тема, а он пытался от неё открутиться, пытался убедить, что всё нормально, ну что это такое? Хотя Антон понимает, что на самом деле Арсений, скорее всего, пытался убедить в этом и самого себя. Он ведь с этими мыслями в голове полез к нему целоваться, пытался перебороть эти мысли через действия, доказывая себе, что отношение родителей для него ничего не значит. — Я знаю, что это тяжело, и ты прав, мне очень повезло с мамой, папа вот в восторге не был, сломал мне нос. — Тебе тоже? — вдруг прыскает со смеху Арсений. Смех этот, скорее, нервный, чем весёлый. — Угу. Антон целует в переносицу, словно хочет этим поцелуем исцелить душевную рану после физического удара отца. Как Шаста не любить после таких абсолютно необдуманных, но значимых действий? — Мы не можем нравиться всем, и это далеко не только про ориентацию. У тебя ведь проблемы даже с выбором профессии, так? И я понимаю, как это важно: получить признание, одобрение родителей. Если быть оптимистичным, я скажу, дай им время, они любят тебя, может, со временем им просто придётся принять это, всякое бывает. Ну а если быть реалистичным, — Шаст вздыхает, — таких людей редко что-то переубеждает, но ты сам подстраиваешься под это. И я не о том, что ты заставишь себя любить только девушек, не дай Бог, я не готов к смене пола, Арс. Я о том, что ты привыкаешь к тому, что есть вещи, в которых эти люди не могут тебя поддержать, понимаешь? Ты просто не говоришь с ними об этом, а они со временем перестают от тебя чего-то ждать, то есть, по сути, они в любом случае смирятся с этим. — Я не хочу, чтобы они смирились, я хочу, чтобы они это приняли, чтобы любили настоящего меня, чтобы любили тебя. — Я понимаю, солнце, — нежно говорит Антон, проводя большими пальцами по щекам. — Но иногда просто невозможно получить то, что хочешь, мне жаль, но так бывает. Это пиздец как больно и неприятно, но, слушай, у тебя есть люди, которые принимают тебя, и я понимаю, что тебе этого недостаточно, понимаю, что хочется именно их принятия, а не признания Димы с Серым. Попробуй рассказать своей учительнице, я уверен, она тебя примет. И да, это всё ещё не совсем то, но уже гораздо ближе. Когда я загоняюсь на тему того, что папа меня не принял, меня спасают мысли, что это смогла сделать мама. Ты говорил, что Мария Александровна была для тебя одним из самых близких людей и всё ещё такой остаётся, она для тебя вдохновитель и наставник, в каком-то плане она тоже твой родитель, ну, как творческой личности, как актёра, так точно. — Никогда не думал о ней в таком ключе, — честно говорит Арсений. Может, ему действительно стоило бы поискать поддержки у Марии Александровны? Он всегда её там находил. Может, Шаст и прав. — Вот и попробуй. И не знаю, насколько верна моя следующая мысль, но ты не думал, что человек, которому необходимо принятие близких, это человек, который сам себя не принял? То есть, я хочу сказать, если бы мы принимали себя окончательно и бесповоротно, нам бы не было так важно отношение других людей к нам. Возможно, мы пытаемся компенсировать принятие самих себя через принятие нас близкими. — Я принимаю то, что мне могут нравится парни, Шаст, — хмурится Арсений. — Принимаю, что по сути сейчас и нравится, принимаю, что нравишься ты. — Ты уверен? — Антон видит, что это предположение Арса раздражает, но не может не спросить. — Что, если ты только убедил себя в том, что принимаешь это? И я сейчас говорю не про наши отношения, Арс, и не про себя. Что, если ты просто принял к сведению то, что ты би, но все равно в глубине души надеешься, что сможешь в определённый момент рационально выбрать традиционные отношения? — Ты думаешь, я несерьезно отношусь к тому, что между нами? — Нет, Арс, — мотает головой Антон, тяжело вздыхая под этим возмущенным взглядом Арсения. — Я же сказал, отбрось сейчас вообще мысль о наших с тобой отношениях. Хотя, давай так, если бы у тебя был выбор между моей женской версией и мужской, какую бы ты выбрал? — Что за бред? — хмурится сильнее Арс, он всё никак не может понять, к чему Антон его подводит. — Я бы выбрал тебя, хрен знает, какая бы там была девчонка. — Нет, это в любом случае я, абсолютно такой же, с теми же знаниями, привычками, юмором, внешностью, мыслями и характером. Абсолютно идентичны. Но одна девушка, а второй парень. Арсений задумывается на минуту. Если бы была женская версия Шаста, и при этом это и был бы Шаст, не какая-то там его сестра или двойник, а именно сам Шаст, только отчего-то ставший девушкой (допустим), Арс бы, наверное, выбрал эти отношения, с учётом сохранения всего того, что у них было. В таком случае он бы мог спокойно целовать Антона в людном месте и не бояться, что их побьют. Он бы мог представить Шаста родителям со спокойной душой и не бояться острой реакции. Он мог бы жениться и завести семью… — Я надеюсь, тебя это не обидит, — тихо говорит Арсений, а Антон уже видит ответ в его взгляде. — Но ты понимаешь, что было бы намного проще во многом… — О чём я и говорил, — тяжко вздыхает Шаст, слова Арса его нисколько не обидели, а лишь убедили в собственной догадке. — Если бы ты окончательно принимал себя, ответ был бы другой. И я не про то, что ты выбрал бы мужскую версию. Если бы ты действительно принимал свою бисексуальность, Арс, ты бы вообще не выбирал, потому что это ведь не имеет значения, пол, я имею в виду. Но ты задумался. Хочешь, чтобы было проще. Это не о принятии до конца, понимаешь? — Прости. — За что? — искренне удивляется Антон, ловит виноватый взгляд Арсения и как-то интуитивно понимает, чувствует, из-за чего он чувствует вину. — Арс, ты не обидел меня этим, — улыбается Шаст, очерчивая пальцами контуры лица Арсения. — Но если свалишь от меня к какой-нибудь девушке, очень обидишь. — Такого не будет, — спокойно и уверенно говорит Арсений, возвращая голову на плечо Шаста. — Я люблю тебя. В любом твоём проявлении, версии, в любой вселенной, в каждой из них. Но тебя. — Не думай, что отмажешься этим, — фыркает Антон, обнимая крепче. — Вопрос остаётся открытым: ты себя не принимаешь, Арс. И не только в этом. Я понимаю, что я не могу просто сказать «люби себя» и у тебя внезапно станет заоблачная самооценка, но я правда хочу, пиздец как хочу, Арс, чтобы ты любил себя и принимал. Ты удивительный, и я говорю это, не потому что по уши в тебя влюблён, не без этого, конечно, но в первую очередь я говорю это, потому что это так. Ты удивительный, прекрасный, человечный, красивый, умный, обаятельный, интересный, харизматичный, мне продолжать? — Этого вполне хватит, — улыбается Арсений в плечо Шаста. — Даже слишком. — Слишком? — вздыхает возмущённо. — Ну тогда вот: ты охуительный, пиздатый, невъебенный, самый лучший, несравнимый ни с кем, очаровательный, чудесный, охренительный… — Это уже было, — смеётся Арс, краснея. — Не-е-е, было охуительный. Охуительный и охренительный — это разные качества. — Какой же ты придурок. — Я уже говорил, какой, — Антон поворачивает голову, притягивая к себе лицо Арсения, целует мягко в губы. — Твой, помнишь? Записал в контактах? — Не поверишь, но да, — улыбается Арс. — Знаешь, говорят, если долго говорить что-то, начинаешь в это верить, — задумчиво говорит Антон. — Значит, я буду говорить всё это тебе каждый день. С утра и на ночь. — Боже, не надо… — Я ведь еще обещал обклеить ёлочные шары твоими фотками… — Шаст, не смей, — фырчит Арсений, — к тому же, ты говорил, что сделаешь это в общаге, а мы уже далеко оттуда. — Арс. — Серьёзно, Шаст, не смей. — Я так тебя люблю... У Антона, кажется, с каждым разом, как он произносит эти слова, в груди всё сильнее и сильнее сжимается сердце, уже почти до боли. Он не знает, почему так, почему он чувствует, словно застыл над пропастью, в которую вот-вот сорвётся, почему сердце так болезненно колет от этих слов. Может, дело в том, что он их никогда никому не говорил прежде. В романтическом смысле. Шаст всегда говорил что-то по типу «ты мне нравишься» или «я хочу быть с тобой», но он никогда прежде не говорил никому «я люблю тебя». У Антона было относительно много влюблённостей за девятнадцать лет жизни, влюблённостей, которые оставались просто влюблённостями, симпатиями, но не становились большим. Он ещё слишком молод, при школе у него не получалось построить каких-то плюс-минус серьёзных отношений, потом институт и Кирилл, с которым, вроде, и было, как казалось, серьёзно, но Шаст тогда не мог сказать, что любил его. Да, он говорил маме, Диме и Арсу, что любил этого человека, но это не совсем так: это была просто форма речи, так говорят про людей, что находятся с тобой в отношениях, так говорят про тех, кто нравится, про того, кто нужен. Можно говорить, но не чувствовать этого на самом деле. Хотя Кириллу Шаст никогда этого и не говорил — Арс стал первым, кому он сказал эти слова, и надеется, что Арс останется единственным, кому он это будет говорить. Наверно, именно из-за того, что это первый человек, сердце так испуганно скачет, а дышать трудно, и страх потерять — поэтому. — Мне кажется, мы тут секретничаем слишком долго, — улыбается по-тёплому Арсений, оставляя поцелуй на щеке. — А мы куда-то торопимся? Сегодня Новый год, Арс, расслабься. — Именно, Новый год, наверняка твоей маме нужно с чем-то помочь. — И всё-таки ты пытаешься закадрить мою мать. — Именно так, надеюсь, она заметит меня, сделаю ей предложение,— раздражённо выдыхает Арсений, слезая с коленей Шаста, на выходе из комнаты бросает с ухмылкой прямо ему в лицо: — М, а ты получается, будешь мне пасынком. Что там у тебя по дэдди-кинку, Шаст? Пока Антон всерьёз бегает глазами по комнате, ища чем бы кинуть в Арсения, чтобы потяжелее, тот со смехом вылетает из комнаты. Диму Арс застал, когда тот уже натягивал куртку в прихожей. Он собирался домой, сказал, что сюрприз уже не удастся, так как тётя Майя предупредила родителей Поза о том, что он в Воронеже ещё с утра, когда они никак не могли дозвониться до сына, который крепко дрых в это время. Дима говорит, что придёт ближе к вечеру, принесёт тетради Шаста, за что Арсений его ещё раз благодарит, а Дима от этой благодарности всё пытается отмахнуться: Антон тоже его друг, лучший друг. Для Поза это всё ни чуть не менее значимо, чем для Арса, и Дима тоже хочет справедливости по отношению к Антону. Дима говорит, что ему жаль, если он Арсения чем-то обидел с утра, теперь пришла очередь Арса отмахиваться: он говорит, что всё нормально, что Диме не за что извиняться, и это всё исключительно его заёбы, никто не виноват, и справляться с ними Арс должен сам. Диму эта тирада не убеждает, но он сдаётся, на всякий случай ещё раз извиняется перед Арсением и лишь потом уходит. На кухне Серёжа с тётей Майей готовят какой-то салат из крабовых палочек и кукурузы. Арсений замирает в дверном проеме, наблюдая за тем, с какой скоростью Серёжа рубает зелень. Вот уж от кого не ожидал кулинарного мастерства Арс, так это от него. Отойдя от шока, Арсений предлагает свою помощь. — Сейчас придумаем тебе занятие, — улыбается тётя Майя. — Смотри, там отварились овощи для оливье, почистишь? — Без проблем, — кивает Арсений. Он хочет подойти к плите, но замирает, чувствуя, как чьи-то руки обвивают со спины, а чей-то подбородок устраивается на макушке. Чей-то. Ага. — А мне что делать? — спрашивает Антон, не выпуская Арса из объятий. — А тебе, мой дорогой, держаться от кухни подальше, — машет ножом в воздухе тётя Майя. — Как можно дальше. — Шаст и кухня, — смеётся Серёжа, — я так понимаю, не самые лучшие друзья. — Я бы сказала, враги, Серёж, — хмурит брови Майя. — Вот скажи, кто додумается тереть глаза, чистя лук? А кто умудрится порезать все пальцы, рубая картошку? Это ужас какой-то! — Ужас какой-то, — бубнит Шаст, передразнивая слова мамы. — Одеваешься, идёшь в магазин. — Не пойду, — пыхтит Антон, — я же совсем дурак, в машину какую-нибудь вью-у-у и уеду куда-нибудь. — Вот список, — протягивает Антону листочек бумаги тётя Майя. — Ну, ма-а-ам, — скорчивает жалобную моську, которая в общем-то не производит на маму никакого впечатления. — Но там же сейчас очереди до Москвы… — У тебя много времени до двенадцати. — Меня здесь не любят, — продолжает дуться Антон, забирая список и уходя с кухни. — Любят, Антон! И не только я! — кричит уже вдогонку, заставляя Арсения краснеть. — МАМ!!! Когда Шаст уходит в магазин, Арс переключает всё своё внимание исключительно на готовку: чистит овощи, рубает в миску, перемешивает, заправляет. Он почти не говорит, только слушает, что обсуждают Серёжа с мамой Антона, иногда отвлекаясь на собственные мысли. Он боялся, что ему здесь будет слишком неудобно, неловко или даже некомфортно, но здесь была такая тёплая домашняя атмосфера. Этот дом — Арс будто всю жизнь знал его, знал, что где стоит, это место не казалось чужим. Может, потому что это было место Шаста, а еще здесь был Серёжа и Дима. Арсений беспокоился, что ему будет неудобно, неловко рядом с мамой Шаста, но и этого не было. Несмотря на относительно строгий характер женщины, несмотря на её колкость в определённые моменты и острый язык, она была до невозможного тёплой. Майя с любовью относилась ко всем ребятам, принимала их не только как гостей, но и как людей. Принимала их отношения с Шастом и, более того, она фактически одобрила Арса для Антона, как бы это ни звучало. Арсений как-то слышал, что нет ничего приятнее для влюблённого человека, чем принятие его родителями любимого. Ведь это не просто знакомство, это принятие в семью. И от этой мысли так хорошо и спокойно, так уютно и приятно. Они включают какую-то музыку для фона, Арсений не знает, что это за песни, но уверен, что каждую из них бы знал Шаст, точно бы подпевал. Музыка спокойная, как взаимная тёплая любовь. Серёжа отходит в другую комнату, чтобы ответить на звонок мамы, а тётя Майя и Арсений остаются на кухне вдвоём. Арс даже не чувствует неловкость — а это о многом говорит. — Ещё чуть-чуть посоли, — говорит тётя Майя, и Арсений добавляет в салат ещё щепотку соли. — Размешай и попробуй, вкусно? У тебя ответ прямо на лице, — смеётся тётя Майя, — не вкусно? — Вкусно, но словно чего-то не хватает, — Арсений смотрит в потолок, забавно причмокивая губами. — Может, петрушки? — Да! Точно! Она и по рецепту должна быть, совсем забыла, — спохватывается Майя, доставая из холодильника новый пакет с зеленью. Тётя Майя моет петрушку молча. Но это не была обычная тишина, было у Арса чёткое ощущение того, что Майя о чём-то думает, собирается что-то сказать, но ещё не подобрала нужных слов. — Арсений... Майя кладёт зелень сохнуть на полотенце, вторым вытирает руки и поворачивается к Арсу. У неё серьёзное, почти скорбное выражение лица, но Арсений почему-то спокоен. — Я не должна в это лезть, но ты понимаешь, как тяжело остаться в стороне, когда дело касается наших близких. Я вижу, что ты хороший человек, и ты его любишь, — Арс краснеет, но глаз от Майи не отводит, внимательно слушает. — Его так много раз предавали, тот парень, другие, мы с его отцом… Я просто, — у неё увлажняются глаза, — пожалуйста, не предавай его. — И в мыслях не было, — качает головой Арсений, глотая ком в горле. — Тёть Май, в мыслях не было и не будет. Я… Я люблю его, — лицо краснеет до корней волос. — Да, Арсюш, да, — кивает она, грустно улыбаясь, — я вижу. Ты мне нравишься, правда. Просто я так боюсь за него. А ещё я боюсь, как бы его не сломало в скором. — Из-за чего? — Из-за вот этой всей истории с тем парнем, с песнями, — она опускает глаза, открывает форточку, усаживается, тут же закуривая. — Это действительно может его сломать. — Почему? — спрашивает Арс, присаживаясь рядом с ней. — Не понимаешь, да? — грустно усмехается она. — Оно и ясно, ты сейчас, как и я первое время после этой ситуации, думаешь про чувства Антона, про то, что ему вернётся то, что он написал, думаешь, что так ему будет лучше, что справедливость наконец будет на стороне Антона. Но ты так сконцентрирован на нём, что не видишь другой стороны — Кирилла. — А что там видеть? — хмурится Арсений. — И почему я вообще должен туда смотреть? — Ты думал о том, что после суда будет с этим мальчишкой? — Да почему я должен о нём думать? Он получит то, что заслужил. — И я так думала, — кивает Майя. — Только вот… Открой глаза шире и посмотри на картину целиком: у Кирилла не будет будущего в творческой сфере, кража авторских прав… Его не захотят видеть ни в одном фильме, ни в одном проекте, а простейшее наличие судимости закроет ему пути в большинство вузов и профессий. Он не сможет себя реализовать, не сможет нормально существовать. Это сломает ему жизнь. — Он сам её сломал, — хмурится Арс, — он знал, на что идёт, когда крал песни, он был в своём уме и делал это осознанно. Это всё будет по его вине и на его собственной совести. А его уверенность в том, что Антон даже не попытается добиться справедливости, лишь доказывает его тщедушность и мелочность. Он сам сломал свою жизнь. — А Антона ты в этом убедить сможешь? Тётя Майя смотрит прямо ему в глаза и до Арсения наконец доходит, к чему она всё это вела. Дело было вовсе не в том, что ей жалко Кирилла, она, как и Арс, желает этому человеку того, что он заслужил. Но она думает о Шасте, гораздо дальше, чем подумал Арсений. Она заглянула в будущее, предсказывая реакции и чувства Антона. Дело было не в том, что Кирилл утратил бы своё будущее, а в том, что Антон будет винить в этом себя. Как и Арсений начал винить себя в участи Вадима. — Теперь понял, не так ли? — говорит Майя тихо. — Может, он и ненавидит этого человека сейчас, может, ты его и убедил, мы все его убедили в том, что это не должно оставаться так, как оно есть, но что мы будем делать, если результат мало того, что не принесёт ему удовлетворения, так ещё и заставит его упиваться виной? Насколько это оправданно? Сможем ли мы убедить его в твоих словах? — Сможем, — Арсений не знает, откуда в нём столько решительности, не знает, откуда эта уверенность. А Майя знала, понимала, откуда это идёт: от сильной любви к своему человеку. — Мы сможем, — Арс берёт её руку, — мы справимся. — Ты очень хороший, Арсюш, — улыбается тётя Майя. Она встаёт, чтобы закрыть форточку, Арсений встаёт как-то по инерции за ней и тут же попадает в крепкие объятия. Семья. — Какой же ты хороший, как же замечательно, что вы нашли друг друга. У Арса слезятся глаза и очень сильно щиплет в носу, а он только цепляется руками в женские плечи, обнимая в ответ, пытаясь вложить в эти объятия все свои мысли и чувства. Благодарность, решительность, уверенность, любовь, обещание. — Так, по-моему, твоя шутка начала выходить из-под контроля, Арс, — хмурится Антон, стоя в дверном проёме кухни с пакетом. Он разулся, стянул шапку, наводя на голове жутчайший беспорядок, сам весь красный из-за холода. Стоит и смотрит, как его парень крепко обнимается с его мамой. — Дурак, — смеётся заливисто Арсений, пытаясь отстраниться, но Майя прижимает его ещё крепче и Арс снова обнимает в ответ. — Какая шутка? — спрашивает тётя Майя, выпуская всё-таки Арсения из своих объятий. — Не обращайте внимания, — смеётся Арсений, тут же подходя к Антону и оставляя короткий поцелуй на холодных с улицы губах. Шаст замирает, словно статуя, он никогда бы не подумал, что Арс сделает что-то такое при его маме, но он сделал, и это заставляет сердце просто безумно колотиться в груди. Майя изображает великого слепого, пряча глаза, но улыбка выдаёт её с головой. — Я возьму пакет? — А? Шаст откровенно тормозит, бегая глазами по лицу Арсения, всё пытается понять, почему тот так спокойно поцеловал его при маме. Ощущение, что он что-то пропустил, не покидало. Антона ведь не было всего час, что успело произойти такого, что Арсений позволил себе так легко сделать это? У Арсения горячие пальцы, он перенимает пакет из рук Антона, который только сейчас понимает, что от него хотели. — А, да, да, пакет, держи. — Всё нормально? — приподнимает одну бровь в вопросе Арсений. «Нет. Арс, нет, — думает Шаст, пока его сердце судорожно заходится. — Это не нормально. Это пиздец какой-то. Что ты вообще со мной делаешь?». — Да, да, пойду переоденусь. Антон выходит с кухни, оставляет в прихожей куртку, идёт к себе в комнату переодеться в домашнюю одежду. И едва он прикрывает за собой дверь, его ни с того, ни с сего пробивает. Слёзы начинают идти градом, его складывает фактически пополам от бури внутри. Он садится на пол, опираясь спиной о дверь и обнимая себя, и просто не может остановить слёзы. Сжимает себя руками крепче, обхватывая колени, одной рукой прикрывает губы и одновременно пытается стереть слёзы. Всё тело дрожит. Антон не знает, как сейчас плохо, а то и пугающе выглядит со стороны его состояние. Но на самом деле, он так счастлив. Так невозможно счастлив, что это счастье буквально разрывает его изнутри. — Меня, — Антон шепчет одними губами, тихо смеясь, вытирая рукавами байки с лица бесконечную влагу. — Меня любят. Так красиво любят. Меня. — А это удивительно? — БЛЯТЬ! — Шаст, ты ебанутый? Чего ты орёшь?! У меня чуть сердце не остановилось! — хватается за грудь Серёжа. — Что у вас случилось? — пытается зайти в комнату тётя Майя, но Шаст тут же прижимает собой дверь, не давая её открыть. Не надо никому сейчас его видеть, всё лицо заревел, эмоциональный осёл, блять. — Всё нормально! Я просто не заметил, что Серёжа в комнате и испугался! — Если я ещё раз услышу, как ты выражаешься, Антон! — Понял!!! Антон сползает вниз по двери, прячет лицо, натягивая капюшон. Ему сейчас слишком стыдно, слишком неловко. Почему он сразу не заметил, что Серёжа в комнате? Мало того, что он тут, так ещё и увидел этот эмоциональный всплеск, услышал слова. — Шаст, — Серый усаживается рядом на полу. — Конечно, тебя любят, — Антону вообще-то сейчас хочется Серёжу послать, но он молчит. — Мы с Позом, Арс, твоя мама. Но ты ведь имел в виду Арса, да? — Серёж, я не собирался и не хотел это ни с кем обсуждать, не обижайся, но ты стал лишь случайным свидетелем. — Почему тебя это так растрогало? — игнорирует его слова Серёжа. — Ты же не думаешь, что не заслуживаешь любви, или ещё какой бред из той же оперы? — Нет, — Антон резко поднимает голову вверх, сбрасывая капюшон, вдыхает полной грудью, вытирает лицо насухо. — Просто… Серёж. Я… Меня… Такого… Никогда… Так… Антон стонет раздраженно от того, что не может сформулировать собственные мысли и чувства нормально в слова. — Я столько раз встречался тип «по приколу», столько раз оказывался использованным, что я как будто, не знаю, Серёж, я словно забыл, как оно должно быть, точнее, я даже не знал, как оно могло быть. — И поэтому так накрыло? — улыбается мягко Серёжа, приобнимая Шаста за плечи. — У, — Антон роняет голову ему на плечо, снова начинают течь слёзы. — С ним так хорошо, Серёж, ты просто не представляешь, — шмыгает носом. — Ни с кем так не было. — Стоит ли нам с Позом принимать это на свой счёт? — посмеивается Серёжа. — Дурак ты, Серёжкинс, это ж другое. — Да я так, балуюсь просто. — Не балуйся, я тут серьёзен вообще-то, — бодает лбом в плечо Шаст. — Я его так люблю, аж дышать не могу. — Звучит не очень. — У тебя так было? — Не-а, — честно отвечает Серёжа. — У меня нет отношений, но у меня есть вы: ты, Арс, Поз, и это для меня сейчас самое дорогое. Наша дружба, ваша с Арсом любовь, я дорожу всем этим, и обещаю оберегать это настолько, насколько это возможно, Шаст. — Это очень серьезное обещание. — И я не шучу, — говорит Серёж. И хоть на его лице играет улыбка, в его взгляде отчётливо видна уверенность и честность. — Что вы там так долго делаете? — слышится приглушённо из-за двери голос Арса. — Я пытаюсь соблазнить Серёжу, не мешай социальному эксперименту! — Арс, я вообще-то против! — сквозь смех кричит Серёжа. Он встаёт, даёт руку Шасту, поднимая его и тут же обнимая. — Я на твоей стороне, — шепчет Серёжа, — что бы ни случилось — на твоей, на его. Верьте мне и я выведу вас к свету, когда вокруг будет тьма. — И как ты за секунду из обычного дурного себя превращаешься в это? — смеётся Антон, обнимая Серого всем телом. — Ну что за нежности? — фырчит недовольно Арсений, заходя в комнату. — Я вообще-то тоже хочу. Антон с Серёжей смеются, обнимают Арса, который буквально заваливается в их руки. — Придурки, уронили меня! — Ну поймал же, — целует в висок Антон. До самого вечера Арсений с Серёжей помогают тёте Майе на кухне, а Шаст просто крутится рядом с ними, потому что тётя Майя тверда в своем решении, что Антону на кухне не место. И хоть она не прогоняет его совсем, позволяя быть с ними, но и к готовке ни на шаг не подпускает. Антон ставит играть свою музыку и сразу становится как-то веселее, но некая по-тихому уютная атмосфера остаётся. Шаст поёт, вертится вокруг Арсения, пытаясь незаметно от мамы сделать хоть что-то, хотя в основном он тягает и точит крабовые палочки. Когда начинает играть “Me gustas tu”, Антон затягивает Арса в танцы, притягивая к себе за талию. Кружит его, держа за руку, а потом снова притягивает, целуя, подпевает каждую строчку с “me gustas tu”, глядя Арсению в глаза. На следующей песне танцуют уже все, а Антона всё же заставляют отойти от стола, потому что обнаруживают его мелкие кражи. К девяти часам приходит Дима, приносит две бутылки вина и шампанское, как подарок на Новый год от своих родителей. Вручает их тёте Майе, у которой тут же начинают гореть глаза. — Арс, — дёргает за рукав Антон, пока Арсений расставляет бокалы на столе, который они перетащили к телевизору. — М? — Можешь, пожалуйста, разбить моё обещание? — Чего? Как? Какое? — Ну, в общем… Короче, я пообещал себе не пить на Новый год. Потому что, бля, мы тогда ещё не были вместе, и я подумал, что мог бы проболтаться о том, что ты мне нравишься на пьяную голову. Вот. — Ну, в твоём духе, — пожимает плечами Арс, пряча улыбку. — И что это значит? Разобьёшь обещание? — Что это вообще значит? Они с Арсением таскают тарелки с салатами и закусками на стол, пока остальные говорят о чём-то на кухне. — Разве оно вообще должно действовать с учётом неактуальности причины этого обещания? Я-то теперь всё знаю, — улыбаясь, говорит Арсений. — Угу, вот я и подумал, что ты должен разбить это обещание. — Каким образом? Залить тебе в горло бокал шампанского? — Ну, не прям так, — смеётся Шаст. — Только если тебе такое нравится. — Придурок. — Но ты же меня любишь, — играет бровями Антон, пока Арс страдальчески вздыхает. — Угораздило, — вместо подтверждения закатывает глаза Арсений. — Так как мне это сделать? — Поцелуй меня мокрыми от алкоголя губами. — Фу-у-у, какая пошлость, Шаст, — корчится Арсений с наигранным отвращением. — А потом будут взбитые сливки на?.. — Ой, иди ты! — ярко краснеет Антон. — Обойдусь без выпивки. Арсений быстро осматривается по сторонам, проверяя, нет ли кого поблизости, делает быстрый глоток из бокала, в который успел налить шампанское, пока стебал Антона, а затем прижимает всем своим телом к стене и целует настойчиво в губы, заставляя Шаста растечься в своих руках. Арс проводит кончиком языка по губам Шаста, а потом проталкивает в рот, тут же проводя своим языком по языку Антона, у которого тут же подгибаются колени и тяжелеет в паху. Шаст хватается руками за Арсения, зарывается пальцами в волосы, притягивая ближе, отвечает на мокрый поцелуй, переплетая их языки. Вкус шампанского слишком яркий. — Крайне настоятельно рекомендую тебе сейчас потеряться где-нибудь, — тяжело дышит Арсений прямо в губы, — или я сделаю с тобой что-нибудь прямо здесь. — Крайне настоятельно рекомендуешь? — усмехается Антон, язвит, несмотря на блестящие от желания глаза и красные щёки. — Арс, ты только скажи, если обращение граф Попов для тебя привычнее, — смеётся, но тут же задыхается от ощущения раскрытой горячей ладони поверх члена, хоть и через одежду, но всё равно ощущения слишком яркие. — Потеряться. Понял. — То-то же. До Нового года осталось полтора часа, по телику крутят Ёлки, Гарри Поттера и старые советские фильмы, конечно, реплики из которых тётя Майя и Арсений к всеобщему ужасу знают наизусть. Пить начинают ещё задолго до боя курантов, все речи и поздравления пропускают, перелистывая на канал только тогда, когда остались куранты. Было в этом всегда что-то волнительное. Новый год, может, именно слово «новый» всегда внушало в людей веру в то, что наконец что-то в их жизнях изменится, а может, кто-то испытывал радость именно от того, что из года в год его жизнь остаётся абсолютно такой же. Все ждут перемен, ждут лучшего, ждут волшебства, скинуть всё плохое и оставить его там, за границей времени. — Арс, — Антон склоняется к его уху и говорит так, чтобы его услышал только Арсений. — Я полюбил тебя в этом году, и буду любить в следующем. Можно? — Только, если мне можно любить тебя. Можно? Последняя секунда. Новый год. — Нужно, — Шаст прижимается губами к губам Арсения, а потом они все выпивают, кушают, смеются, рассказывая самые счастливые и самые грустные моменты из прошедшего года. Арс ни на мгновение не перестаёт обнимать Антона за плечи, а Антон ни на секунду не убирает руку с его колена. — Ребята! — вдруг подскакивает тётя Майя. — Совсем забыла, подождите минуту! Она быстро уходит из комнаты, заставляя всех парней замереть, затаив дыхание в ожидании. Тётя Майя выходит с несколькими пакетиками, раздаёт их парням, поздравляя всех с Новым годом. — Да вы что, ну, тёть Май, ну чего, ну не надо было, — слышится общий смущённый гул. А потом все разбегаются и приносят свои пакеты, заваливают тётю Майю подарками, ожидая сначала реакции от неё, а потом уже собираются отдать подарки друг другу. Тётя Майя принимает каждый подарок с широкой улыбкой, просматривает со слезами на глазах, обнимает каждого крепко, чуть покачивая. Арсений получает в подарок книгу, «Божественная комедия» Данте, которую он по удивительной случайности всё хотел прочитать, но никак не находил на неё времени. Дима дарит Арсу портрет простым карандашом и книгу с шедеврами итальянской живописи девятнадцатого века с очаровательными картинами и их подробной историей. Арс отдаёт подарок Диме, и Поз чуть ли не захлёбывается от счастья, получая пластинку. Он долго не может поверить, что Арсений действительно смог найти её. Дима очень долго не выпускает его из объятий, а Арсу остаётся только смеяться и радоваться, как он угадал с подарком, обнимая Диму в ответ. После этого он отдаёт подарок Серёже, тот тут же примеряет джинсовку и сразу же говорит о том, какая нашивка где будет, как Арс и думал, Серёже она очень идёт и, главное, нравится ему. Серёжа же дарит Арсению маленькую милую фигурку Грута из «Стражей галактики» и большую упаковку любимого кофе Арсения. Арс не может перестать умиляться с Грутика, фоткает его, сразу же публикуя в инсту. А потом с заметным волнением Арсений отдаёт подарок Антону. Шаст уже по упаковке понял, что это и не успел открыть, как тут же начал радоваться. Сразу надевает браслет, крутя кистью, рассматривая его со всех сторон, а затем открывает коробочку с кольцом и замирает. — Да ладно, — выдыхает Шаст неверяще, смотря на чёрное кольцо с золотистыми ободками по краям. — Что такое? — начинает волноваться Арсений, наблюдая за копошащимся Шастом. Антон достаёт подарочный пакетик и протягивает его Арсу. Арсений принимает подарок как-то боязно, не понимая реакции Шаста. В пакете находит рисунок с одной их совместной фотографии, где Арс смотрит прямо в камеру, а Шаст откровенно залипает, глядя на него. Там же находит большую упаковку немецкого шоколада разных видов, а в самом низу — коробочку, Арс тоже сразу понимает, что там. Улыбается уголком рта, доставая коробочку, а открыв, так и замирает. Быть не может. Точно такое же кольцо, только ободки серебристые. — Как? — только и может сказать Арсений, смотря то на кольцо, то на расплывающегося в улыбке Шаста. — Так это что, мы теперь мужья? — открыто смеётся Антон, а Арсению остаётся только отчаянно краснеть, пряча лицо в ладонях. — Ребят, ну могли предупредить, — скалится Серый. — Мы бы с Позом вам тортик с церемонией организовали. — Сегодня — самый ответственный день вашей жизни, — подхватывает Дима, поправляя очки, сложив ладошки у груди. — Готовы ли вы к испытаниям и преградам на жизненном пути? — Ну, ребят, — смеётся тётя Майя, — вы совсем Арсюшу засмущали. Хватит вам. Шаста, видимо, уровень смущения Арсения не устроил, и он решил значительно его увеличить, потому что на глазах у всех надевает подаренное кольцо на безымянный палец правой руки и целует Арсения. — Нужен, — вместо традиционного «да» или «согласен» говорит Антон, пока Арсений сгибается пополам, пряча пунцовое лицо в собственных коленях. Он, не глядя, достаёт из коробки кольцо с серебристыми ободками и надевает его на тот же палец, всё ещё пряча лицо. — Так мы реально свадьбу играем? — удивляется наигранно Поз, поворачиваясь к Серёже, который пожимает плечами. — Счастья, любви и денег. Чё там ещё надо в жизни? — Сочувствующих друзей, — огрызается Арс, выпрямляясь, — было бы неплохо. Остаток ночи они говорят громко, выпивают, курят на кухне, смеются, открывают душу. Антон выпил от силы два бокала, а чувствует себя слишком пьяным, как и Арс, они ещё слишком молоды, чтобы отличить чувство наивысшего счастья от опьянения, слишком молоды, чтобы оценить, насколько важно, бесценно то, что у них есть сейчас. Они ещё не знают в полной мере, чего можно ждать от этой жизни, через что она заставит их пройти, насколько она может быть жестока, неоправданно несправедлива. Они слишком молоды, чтобы понимать, что чем ярче свет, тем гуще тень: чем сильнее чувство счастья и окрыления, любви и радости, тем больнее это потерять. Сейчас они слишком молоды. Сейчас они переплетают обручённые пальцы, утопая друг у друга в глазах, целуя друг друга со всей нежностью. Открывают душу до последней тёмной частички, отдают уже израненное сердце на дрожащих руках, спокойные за его сохранность. Сейчас они не думают о будущем. Сейчас они слишком счастливы.