Позволь тебя узнать

Волшебные Новогодние выходные заканчиваются, тётя Майя и родители Димы провожают ребят до поезда, прощаются. С возвращением в институт сразу же начинается зимняя сессия. Нервы у Серёжи с Арсением на пределе, Дима уверен, что у него все под контролем, а Шасту откровенно плевать: он всё сделал, всё прочитал, лишние волнения только ухудшат результаты, так что, собственно, к чему они ему. Сессию сдают, на самом деле, достаточно легко, хоть и устают после неё очень сильно. Наступает долгожданная неделя каникул, на которой Арс всё же решает съездить домой, в Питер, он очень хочет встретиться с Марией Александровной. Арсений твёрдо решил рассказать ей про отношения с Антоном, про то, как его родители относятся ко всему этому в целом, и поговорить о том, какая, скорее всего, у них будет реакция на отношения с парнем. Арсений понимает, что ему придётся рассказать и про отношения с Яром, и про то, как его родители о них узнали, про тот скандал. Арс понимает, что рассказывать придётся многое, но отчего-то он спокоен. Возможно, потому что понимает, что Мария Александровна не станет относиться к нему иначе после его откровения, а ещё, если честно, он очень хочет получить от неё совет касательно всей этой ситуации. Как себя вести, как донести до родителей, что это нормально и что так есть, и ничего они не смогут с этим сделать, потому что с этим не надо ничего делать: это абсолютно нормально, это не болезнь и не заблуждение — Арсу могут нравится парни и сейчас он любит Антона. В этом не надо ничего менять. Серёжа вместе с мамой на каникулы уезжает на дачу, где полностью отходит от всего стресса и волнения после сессии. Никто не сомневался, что он сдаст все экзамены на высший балл с тем количеством времени, что он уделял учёбе в обычное время, и с тем, как он усердно учил и повторял все билеты. Серёжа полностью пропадает с радаров, абстрагируясь от всего мира, не выходит на связь, но никто на него за это не обижается, все понимают, что ему просто наконец надо побыть наедине с собой, отдохнуть и зарядиться к следующему семестру. Они с мамой сидят на веранде в свитерах, пьют чай возле камина и наслаждаются видом первого снега. Антон с Димой снова едут в Воронеж, где уже посвящают абсолютно всё своё время своим родителям. Дима зарывается в художественные книги, прочитать которые уже давно хотел, устраивает для мамы музыкальные вечера, играя на фортепиано в гостиной. А когда остаётся дома один, с упоением слушает песни "Arctic monkeys" с пластинки, которую подарил ему Арсений. Шаст помогал маме по дому, читал книги, смотрел сериалы, фильмы, пересмотрел все мультики, любимые с детства. Писал песни, играл на гитаре, рисовал. Если говорить открыто, Антон старался максимально загрузить себя на день, чтобы не зацикливать свои мысли на одном: на том, как он скучает по Арсу. Они переписывались, отправляли друг другу фото и голосовые, но Шаст так хотел наконец встретиться опять, обнять, поцеловать. Прошло всего четыре дня, а он уже буквально на стену лезет от недостатка Арсения. Мама это видела, с одной стороны, и жалко сына было, как-то грустно становилось, когда она замечала, как Антон задумывается о чём-то, теребя кольцо на безымянном пальце. С другой стороны, её это иногда даже веселило: то, как её сын буквально метался временами по квартире, пытаясь найти работу, то начинал протирать пыль, где её вовсе не было, то мыть окна, а потом валился на диван и вымученно кряхтел о том, что время идёт слишком медленно. Майю это откровенно смешило, а ещё она была рада, действительно рада за сына: он смог найти такую сильную любовь. Понимает ли он сейчас, насколько дорого стоит то, что они обрели с Арсением? Арс рассказывает всё Марии Александровне. Она не выглядит поражённой, да даже слегка удивлённой, только кивает, слушая признание Арсения, а на её губах играет привычная мягкая улыбка. Она поддерживает его, говорит, что в этом нет ничего такого, что в этом нет ничего неправильного или неестественного. Учительница рассказывает свою теорию о том, что в принципе сексуальной ориентации не существует, что мы сами загоняем себя в рамки, клеим на всё ярлыки, пытаемся упорядочить чувства, а чувства — это ведь хаос в его первозданном виде, в самом прекрасном виде. Нас с детства заставляют думать, что девочки для мальчиков, а мальчики для девочек, нам просто с самого рождения внушают это, а на самом деле мы можем любить кого угодно и как угодно. Наши чувства — не система, которую надо приводить в порядок, это просто есть, и в любой своей форме это прекрасно. Арсению после её принятия, после того, как она сказала, что в этом нет ничего неправильного, неожиданно становится легче. Намного легче: он чувствует, словно у него с плеч упал камень, он может глубже вдохнуть воздух, выпрямить спину и пойти дальше увереннее. Арсений рассказывает ей о том, как к этому относятся родители, и видит перемену в настроении женщины моментально: она хмурится, смотрит обеспокоенно, поджимает губы, нервно стучит пальцами по подлокотнику кресла. А потом говорит Арсению очень серьёзно, как и Шаст, твёрдо, но сохраняя при этом некую теплоту в голосе. Она говорит Арсу, что переубедить таких людей очень сложно, но не невозможно, да, есть люди, с которыми разговаривать, что об стенку горох, что ломиться в стальные ворота, но родители Арсения — не такие люди. Они упёртые, со своими предрассудками, видением и своими заблуждениями, но, несмотря на их упертость, они не слепы, они многое предают вторичному анализу, многое переосмысливают. И самый яркий пример этому: поступление Арса на театральный факультет. Они ведь были против, они не считали это за профессию, они не пускали Арсения туда. Но Арс пошёл и со временем они это приняли, не смирились, а именно приняли, начали смотреть в интернете вакансии актёров, как те или иные знаменитые актёры себя реализовывали, через что они прошли, как добились такого, сколько они сейчас получают, что из себя представляет их жизнь и работа. И со временем отец и мать Арсения поняли, что это отнюдь не плохой вариант. У их сына действительно есть удивительные актёрские способности, которые он усердно развивает, растёт в этом, доказывая это каждым своим выступлением ещё в школе. Они смогли принять это, переосмыслить через повторный анализ. Какова вероятность, что такого не случится с личными отношениями? Пусть читают статьи, новейшие разбирательства учёных с нетрадиционной ориентацией, а не выводы Фрейда, жившего в девятнадцатом веке. Они могут изучать и анализировать и со временем поймут, что бисексуальность — это нормально, точно так же, как поняли, что актёр — полноценная профессия. Арсений не знает, насколько сравнимы эти два случая. Насколько сопоставима сексуальная ориентация с профессией, но не это главное. Мария Александровна пыталась донести не это: его родители готовы к переосмыслению, они упрямые, но им можно донести правду, доказать что-то. Как это сделать, Арс понятия не имеет, но теперь у него хотя бы есть надежда, есть уверенность в том, что он может изменить что-то, что может повлиять на то, примут его отношения с Антоном в итоге родители или нет. К этой теме они с Марией Александровной больше почти не возвращаются, говорят о привычном для них: об искусстве, о творчестве. Ходят на выставки и спектакли, смотрят кино и читают друг другу абсурдные статьи из интернета. Арсений видит пробивающуюся местами седину на рыжих волосах, и отчего-то ему становится грустно, он в очередной раз в уме подсчитывает их разницу в возрасте. Знаете это чувство, эти мысли, когда сидишь с дорогим человеком, в несколько раз вас старше — это может быть взрослый друг, родственник, родитель — и, вроде, всё хорошо, а в определённый момент ты начинаешь думать, что этот человек умрёт при твоей жизни. Эти мысли не укладываются в голове: вот же он, живой, здоровый, сидит тут рядом с тобой, смеётся, он всегда рядом и всегда рядом будет. Но однажды его не станет. Так странно это осознавать… И к чему эти мысли возникают в голове? В один день Арсений приходит домой с твёрдым намерением начать диалог. Начнёт с мамой, если там ничего не сможет добиться, то и говорить нечего… — Ты вернулся? — выглядывает Таня из кухни, смотря как Арсений разувается. — Как там Мария Александровна? — Хорошо, вам привет. Арсений не начнёт говорить всё с порога, да и что всё? Он ещё толком сам не решил, что именно будет говорить, как преподнесёт новость о том, что снова влюблён и в отношениях с парнем. Арсений откровенно не знает, с чего вообще начать этот разговор, волнение опять дрожащим клубком начинает клокотать в животе. — Я наливаю тебе суп? — слышится с кухни. — Да, пожалуйста! Арсений быстро переодевается, развешивает одежду на стуле, а потом замирает, глядя в окно: снег. Шаст с Димой уже давно присылали в беседу фотки с первым снегом, но до Арса, до Питера, снег дошёл, видимо, только сейчас. Вот будь они до сих пор в Омске, Арс увидел бы первый снег раньше всех. Или будь они до сих пор в Воронеже, он бы увидел снег вместе с Антоном… — Арсюш, мы можем поговорить? — спрашивает мама, ставя перед Арсением тарелку с супом. Это не самый хороший вопрос, который можно услышать от родителя, но Арсения сейчас гораздо сильнее беспокоит то, какую тему собирается поднять он сам, поэтому только спокойно кивает, принимаясь за суп. — Слушай, я даже не знаю, с чего начать. Наверное, стоило бы с извинений. — Ты про театральный? — предполагает Арсений. — Нет, я про тебя с тем парнем, — Арс давится супом. Откашлявшись, поднимает глаза к маме и видит в её взгляде раскаяние и вину. — Что ты хочешь сказать? — хрипит Арсений, отодвигая миску с супом, концентрируя всё своё внимание на маме. Арс всё больше начинал верить в то, что живёт в каком-то подобии матрицы. — Я была не права. — Хм, — только и усмехается горько Арсений, не говоря ничего больше. Он сейчас слишком удивлён, чтобы выдавить из себя ещё хоть слово. — Прошло так много времени с того случая, время… остужает, а потом ты смотришь уже чистым взглядом. Знаешь, я много прочитала с тех пор на эту тему, поговорила со знакомой психологом и поняла, насколько неправильно я поступила в тот день. Я, папа. Та знакомая рассказала мне о случаях, когда вот такая реакция родителей не просто травмировала, а доводила детей, подростков, да и взрослых тоже, до самоубийства. Столько людей наложили на себя руки, потому что их не смогли принять, из-за того, что они сами не могли себя принять, — мама теребит в руках полотенце, опуская глаза в стол. — Мне так жаль, я так испугалась, подумала, что ты ведь тоже мог... Она судорожно вздыхает и у неё с ресниц срывается одинокая слезинка, а у Арса одновременно и сжимается болезненно сердце, и накатывает иррациональное облегчение. — Вы с дочкой — самое дорогое, что у меня есть. Самое любимое и близкое. Я повела себя как дура, каждый раз веду себя как дура. Помню, твоя сестра познакомила меня со своим парнем, а он был такой, знаешь, не от мира сего, и мы тогда очень сильно разругались с ней, она ушла из дома в тот вечер. Я даже не знала, куда она пошла, где она, что с ней. Я так её обидела, Арсюш… Мы потом помирились, конечно, а я… Я пообещала, что никогда больше, никогда не запрещу своему ребёнку любить того, кого он захочет, а в итоге… Я снова это сделала, — она прикрывает лицо, плача уже взахлёб, пока Арс с места не может сдвинуться. Он только смотрит на её дрожащие плечи и сам плачет, крепко сжимая губы. — Я так обидела её, вас двоих… Так обидела тебя. У Арсения сердце колотится прямо в горле, его немного тошнит от мешанины эмоций и кружится голова. Он встаёт и на негнущихся ногах подходит к маме, садится на колени перед ней и укладывает голову на её ноги. Её пальцы сразу же зарываются в тёмные волосы, гладят судорожно, прерывисто. — Мне могут не нравиться люди, которых вы выбираете, но если из-за меня вы будете несчастны, я буду так себя ненавидеть, что жить не смогу. Мне так жаль. — Мам, — Арсений поднимает голову с её коленей, берёт нежно за лицо, вытирая слёзы. — Мам, всё хорошо, теперь всё хорошо. Теперь ты готова принять моего любимого человека, кем бы он ни был, правда? — Я уже его приняла, — улыбается дрожащими губами сквозь слёзы. — Ты же не думаешь, что я не поняла? Как ты говорил о нём, как смотрел на него на фотографиях. Арс уже не понимает, бьётся ли его сердце вообще или бьётся с такой скоростью, что он уже не в силах её воспринять. — Правда? — улыбается Арсений, а слёзы застилают глаза так, что ничего вокруг не видно. — А ты думал, незаметно? — Мне начинать сомневаться в своём актёрском мастерстве? — смеётся тихо Арс, ластясь к рукам матери. — Любовь сыграть нельзя, дорогой, страсть, одержимость, зависимость, но не любовь. Нельзя сыграть, как нельзя и спрятать. Каким бы актёром ты бы ни был. — А папа?.. — Папа… Дай ему время, — тихо отвечает, — я смогу переубедить его. — Почему ты так уверена? — Ну, я же смогла заставить его жениться на мне, — улыбается Таня, пока Арсений открыто смеётся. — Я бы хотела познакомиться с ним. Лично, а не по телефонному разговору в две минуты. — Не знаю, — краснеет Арсений. — Однажды. — Когда-нибудь, — целует сына в лоб, — когда вы оба будете уверены и готовы.

***

Антон целый день не получает от Арсения ответа на сообщение. Обычно тот отвечал гораздо быстрее. Шаст не хочет зацикливаться на этом, но эти вопросы «а что, если?» мучают уставшую голову. И это в первую очередь не вопросы о том, что могло что-то случиться, нет, Антон уверен, что с Арсом всё нормально, он появлялся в сети недавно, просто не прочитал и не ответил на сообщение. Антона волновало другое: Арсений ведь поехал к родителям, а Шаст уже знал, какое отношение у его родителей к таким отношениям, какие были у них. Что, если сейчас Арс, окружённый родительской любовью и заботой, понял, что оно того не стоит? Что, если решил, что вот такой покой и принятие родителей ему гораздо важнее всего, что было у него с Шастом? Или он всё-таки рассказал и ситуация накалилась и Арсений жалеет, что начал это всё? Оттого, что заняться нечем, а Арс не выходит на связь, Антон начинает жутко себя накручивать, не знает, куда себя деть от этих мыслей, как от них отделаться. Мама уже жалуется, что он слишком громко стучит ногой, и если Антон не перестанет греметь кольцами об стол, она отправит его гулять по Воронежу. Из мандражного состояния выдёргивает звонок: входящий от Арсения — выдёргивает из мандражного и погружает в испуганное. — Ты собираешься отвечать? — спрашивает мама, которой уже надоел звук вибрирующего телефона. Антон берёт телефон, принимая звонок, и уходит в комнату, выходя на балкон с пачкой сигарет. На всякий случай. — Привет, — старается звучать спокойно. — Привет, — у Арса спокойный голос, и пока Шасту от этого ни жарко, ни холодно, он не знает, что означает это спокойствие. — Как ты? — Нормально, — вдыхает сигаретный дым. — А ты как? — Скучаю пиздец, Шаст, — улыбается Арсений, а Антон наконец облегчённо выдыхает, подхватывая его улыбку. — Я тоже. Такое ощущение, что неделя идёт вечность. — Ну не прям вечность, но медленно — однозначно, — посмеивается Арс и тут же судорожно вздыхает, шмыгая носом, что отчётливо слышно. — Арс? Что случилось? — и снова накатывает страх. Настолько судорожный вдох, Шаст уже слышал у Арсения такой: когда тот плакал. — Ничего, Тош, всё хорошо. — Вот, блять, ни разу не убедил, веришь? — Я поговорил с мамой, — ну вот и всё, Шаст, сейчас будет пиздец, закончились мирные деньки. — Точнее она со мной поговорила. — В смысле? — Она сама начала эту тему, Шаст, я сам охренел. Просто вспомнила тот случай с Ярославом и начала извиняться, говорить, как неправильно тогда поступила, она… Шаст, ей так жаль. Антон не знает, что сказать. У него совсем нет слов сейчас, а подходящих — тем более. Так всё правда хорошо? Или как? Чем закончился этот разговор, Шаст может предположить, но всё же хочет услышать от Арсения. Тот его желание словно бы считывает за сотни километров по одному лишь его дыханию в трубке. — Она говорила, что много узнавала с того случая, поняла, как была не права, общалась с каким-то психологом по этому поводу. Шаст, она так извинялась, ей было так жаль, — повторяется Арсений. Антон слышит, как у него дрожит голос — снова начинает плакать — и от того, что он сам сейчас так далеко от Арсения и не может его поддержать и банально обнять, становится физически больно. — Я спросил её, примет ли она сейчас мои отношения, какими бы они ни были, с кем бы они ни были, знаешь, что она ответила? Она сказала, что уже приняла, Шаст, — Арс говорит это с такой вселенской радостью, что у Антона губы по инерции растягиваются в улыбке. — Она всё поняла, просто по тому, как я говорил о тебе, как смотрел на фотографиях. Это так неловко. — Да, неловко, — смеётся Антон, потирая замёрзшие руки, выйти на балкон курить в домашней одежде, когда за окном идёт снег, так себе идея. — Когда моя поняла, я думал помру от неловкости. — А ты ей не говорил? — удивляется Арсений. — Не-а, сама всё поняла, сказала, я звучу так, будто выиграл в лотерею, в чемпионате мира и заслужил звание "Музыкант года" одновременно. — Настолько? — смеётся Арсений, недоговаривая вопрос. — Настолько, Арс. Даже больше. Я в жизни, наверное, так не радовался, как тогда. И всё ещё радуюсь. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни, — улыбается замёрзшими губами, шепча последние слова едва слышно. — Шаст, — тихо зовёт Арсений, — я люблю тебя. — Знаю, — улыбается как ненормальный. — Знаю, Арс. И ты знаешь, что я тебя. С этого момента время начинает идти для них чуть быстрее. Каникулы кончаются, ребята встречаются в общаге и целый день не отлипают друг от друга. Серёжа выглядит живее всех живых. Дима стебёт его открыто на тему того, что они с тётей Таней там явно не чаёк все каникулы попивали, а гоняли самогон, потому что до Серого никто не мог дозвониться. Снова начинается учёба, вечера после которой они всё так же проводят все вместе. Иногда Арс с Антоном откалываются от компании, чтобы просто полежать (а иногда и не просто полежать) вдвоём в комнате Арсения, из-за чего Поз с Серёжей открыто над ними шутят, играя бровями. Впрочем, очень быстро замолкают, ловя лицом какой-нибудь предмет, запущенный Арсом или Шастом, а иногда и сразу обоими. Они действительно носят постоянно кольца, подаренные друг другом, на безымянных пальцах, и это замечают посторонние люди. Однако ни Антону, ни Арсению нет до них дела, поэтому они даже не пытаются скрывать факт того, что встречаются и любят друг друга. Их часто можно было увидеть в институте обнимающимися в каком-нибудь закоулке или целующимися за углом. Шаст стал, на всеобщее удивление, спокойнее, всё меньше провоцировал на драки и конфликты, но иногда всё-таки вспыхивал. В частности в те моменты, когда кто-то говорил что-то, что ему не нравилось, про Арсения или их отношения. Дрался тогда как безумец, а потом выслушивал нотации от Арсения, пока тот обрабатывал ему ссадины или прикладывал лёд к разбитому носу. Уворачиваться по-нормальному он в таких драках забывал, действовал слишком эмоционально, бил импульсивно, забывая про уклонения и защиту, из-за чего травмировался сильнее, чем раньше. Визит к Кримову и поход во имя освобождения песен Антона откладывают до третьих выходных, которые как раз должны быть чуть длиннее. Шаст притащил из дома гитару, на которой теперь частенько играл в общаге во время общих посиделок. Арсению нравилось его слушать, а Антону нравилось играть и нравилось, что это нравится Арсу. Очень сильное сочетание, которое вывело его игру на какой-то новый уровень. Поз говорит, что у Шаста от этих всех чувств как будто открылся голос, и теперь казалось, что поёт он душой. Так всегда было, как кажется Антону, но Дима и другие подмечают, что сейчас он действительно поёт как-то иначе, более открыто, более смело и громко, не зажимаясь, раскрывая сердце. Арсений хвалит после одного такого концерта оттенки голоса Шаста. Говорит, что может слушать его вечность, гладя Антона по волосам. И все эти комплименты и откровенности мурлычащим голосом Арса усыпляют Антона. Начинается неделя, в конце которой они договорились идти к Кримову. И Шасту бы думать о предстоящих судебных разбирательствах, о том, что он будет рассказывать Кримову, о том, как он будет это рассказывать. Только вот Антона сейчас волнует вообще не это. И это глупо до невозможности, но как есть. — Я. Хочу. Трахаться, — говорит с расстановкой Шаст, смотря в потолок, лёжа у себя в комнате, одним вечером. Дима на своей кровати давится чаем, задыхаясь от кашля. — Я тебе в этом не помогу, — хрипит после кашля Поз. — Но мы оба знаем, кто может. — В том-то и дело! — вскидывается на кровати Антон, резко садясь и обнимая подушку. — Он ничего не делает! — А в… Что он должен делать? — Блять, Поз, я постоянно пытаюсь подвести к этому, как-то пытаюсь… — Не уверен, что хочу это знать, — выставляет ладонь вперёд Дима. — Может, он меня не хочет? — Блять, Шаст, это вообще не та тема, которую я хочу обсуждать, но раз на то пошло и раз ты загоняешься из-за этого, послушай, я более чем уверен, что он тебя хочет, — говорит Дима, краснея до ушей. — У вас ведь что-то уже было… ну, в таком плане? — Конечно, — Антон опять падает на кровать, — было и… — Только без подробностей! — До «этого», прям «этого» не доходило. — А что Арс? — Блять, да я не знаю! — Антон бьётся головой о кровать. — Он ничего не делает, я пытаюсь как-то, чуть ли не оседлать его, а он, блять, меня динамит, просто все мои попытки потрахаться игнорируются, я иду на хуй, а нет, не иду! Потому что он мне не даёт на него пойти, — Шаст страдальчески стонет в подушку. — Я намекаю, уже фактически прямо говорю, но, блять, Поз, вот знаешь, бывает, ты видишь, что чел реально намёков не понимает, а иногда видишь, что он только делает вид, что не понимает. И вот с Арсом именно второй случай, он всё к шутке сводит, а потом меняет тему. Что я делаю не так? Я слишком тороплюсь? — Не думаю, Шаст, то есть, у всех же всё по-разному, но Арс не кажется мне ханжой, которая начнет с тобой спать после брачной ночи только. Да даже если так, вы ведь уже обручены. — Ой, иди ты на хуй, — фырчит Антон. И это Арсений-то ханжа? Ну-ну, никто просто не знает, что он своим ртом вытворял с Шастом прошлой ночью. — Желаю того же тебе, в скорейшем времени, — огрызается Поз. — Я не знаю, почему он бегает от этого, Шаст, не забывай, что со стороны всё может выглядеть совсем не так, как оно есть для Арса, и лучшее решение — спросить его, прямо в лоб, без намёков, чтобы не мог открутиться. — Привет, Арс, почему ты не хочешь со мной потрахаться? — Да, Шаст, именно так, — закатывает глаза Дима. — Слушай я могу предположить пару заёбов, которые не дают Арсу двигаться дальше. Но это только моё предположение. — Дерзай. — Во-первых, он ведь может запариваться по поводу позиций в постели. — Позиций? — Ну, бля, кто сверху, кто снизу. Вот это всё. — Это бред, — качает головой Антон. — Во-первых, мне плевать, где быть, во-вторых, блять, это какой-то устаревший предрассудок, что в гей-паре обязательно должен быть кто-то всегда актив, а кто-то всегда пассив, это хуйня из яойных манг и аниме и то устаревших. Нельзя быть постоянно снизу, это даже с точки зрения здоровья неправильно. — Вот ему это всё и расскажешь, — кривится Поз. — А второе, что я хотел сказать, возможно, он запаривается из-за своей неопытности, Шаст, боится показаться ничего не знающим, разочаровать. Это ты у нас ловелас с багажом опыта в отношениях и кровати, а вот Арс… — Я чувствую себя какой-то шлюхой с твоих слов. — Дурак, я не к этому, подумай сам, у Арса были только одни отношения, и, хрен его знает, как далеко у них заходило, и заходило ли вообще. Антону об этом думать совсем не хочется, просто по факту того, что это вызывает банальное чувство ревности. — А отсюда, кстати, вытекает ещё одно предположение: если у них с тем парнем что-то было, и что если оно прошло не очень и Арсу не понравилось? Не хочу это называть травмирующим опытом, чтобы не драматизировать, но вполне возможно. В любом случае, Шаст, ты должен узнать у него, что из перечисленного, а может, и ничего из этого, волнует Арса, почему он не идёт дальше. Ты должен задать ему этот вопрос, ему, Шаст, а не мне. — А, может, он всё-таки меня не хочет, — бубнит обиженно Антон. — Или я ему больше не нравлюсь. — Совсем дурак? Блять, Шаст, он светится рядом с тобой, у него глаза горят, когда он на тебя смотрит, ты не нравишься ему, он любит тебя, и хочет тебя, блять! Он смотрит на тебя, как на самую горячую девчонку в школе! Иди и поговори с ним. — Я самая горячая девчонка в школе? — вскакивает на ноги Антон. — Чт… А, да, самая горячая, Шаст, — кивает Поз. Стоп, куда Антон пошёл, он собирается пойти говорить с Арсом прямо сейчас? — Куда ты? — Я самая горячая девчонка школы! Арсений сидит у себя в комнате, читая книгу, подаренную мамой Антона: «Божественную комедию». Прочитал уже почти полностью, до конца осталось тридцать с небольшим страниц. Арс перелистывает страницу, как в комнату заходит Антона, открывая дверь нараспашку и застывая в проёме. Арсений тоже застывает, держась за уголок страницы. — Ты чего? — Я самая горячая девчонка школы, Арс. — Чего??? — Арсений хмурится, смотря на Антона, который сейчас словно излучает небесное свечение. Шаст ничего не отвечает, заходит медленно в комнату, прикрывая за собой дверь. Ладно. Допустим, у Антона сегодня такое настроение, с кем не бывает. Пока Антон возится с ключом и дверным замком, Арсений возвращается глазами к книге. — Так какими судьбами у меня в комнате оказалась самая горячая девчонка школы? — смеётся себе под нос Арс, перелистывая страницу. Усмешка очень быстро сползает с его лица, когда Антон настигает его бурей, отбрасывает книгу в сторону, залезая на колени, обнимая ногами за талию, и почти что агрессивно впивается в губы. «Поговорить», — сказал Дима. «Действовать», — услышал Шаст. Антон подползает ближе, всё так же целуя Арсения: мокро, исследуя языком рот, терзая губы. И откровенно потирается задницей о пах Арса. Арсения аж передёргивает, он резко выпрямляется, поддаваясь бёдрами навстречу, вздёргивает подбородок, отрываясь от губ Антона в попытке вдохнуть хоть немного воздуха. Пальцы, забравшиеся уже по привычке в каштановые волосы, сжимаются. Шаст чувствует задницей, как моментально твердеет член Арса, ухмыляется самодовольно, вылизывая открытую шею. — Ты меня хочешь, — уверенно рычит Антон в шею. — Не понимаю тогда, что тебя останавливает. Почему ты не хочешь?.. — Чего? Арсений правда старается не тереться пахом о задницу Шаста, но выходит слабо. Он кусает в плечо, просто потому, что ему надо куда-то выплеснуть то, что происходит у него внутри. — Не юли, Арс, перестань в идиота играть, — шипит Антон, поддаваясь навстречу движениям бедёр Арсения. Что там ему сказали? Раз Арсений уходит от таких вопросов, задать прямой, от которого уйти нельзя будет. — Почему ты не хочешь меня трахнуть? У Арсения челюсть отвисает. Он чувствует, как от этого вопроса кровь приливает сразу ко всему в теле, он сейчас должен просто светиться красным, а ещё было бы неплохо расстегнуть ширинку. У Антона во взгляде и вызов, и возмущение, и даже какая-то обида. Арс целует его коротко в губы, прижимается лбом к плечу. — Хочу, Шаст, пиздец как хочу, — говорит шёпотом. — В чём проблема? Я делаю что-то не так? — Нет, нет, Шаст, ты делаешь всё замечательно, — Арсений осыпает поцелуями его лицо. — Ты… даже слишком хорош. А я… Не знаю. Я просто пытаюсь угнаться за тобой, а ещё я боюсь. — Если скажешь что-то вроде боюсь тебя разочаровать, я откушу тебе голову. — Я не об этом, — смеётся Арсений, — хотя и это отчасти тоже. Но… я больше боюсь не этого. Шаст, мне с тобой охеренно, просто до невозможности, вообще всегда, но сейчас мы говорим про кровать, так что да, с тобой просто охеренно, и тебе со мной тоже, я вижу это, не сомневаюсь в этом. Но… Я боюсь, что если мы… когда мы, ну, понимаешь, я просто боюсь, что не смогу себя контролировать и наврежу тебе. Ты слышишь? У Антона сейчас на лице выражение «ромашка-ромашка-белый-лепесток»: на губах какая-то глуповатая улыбочка, а глаза только неверяще хлопают. Арсений не боялся разочаровать, Арсений не утратил к нему влечение, Арсений не беспокоился о том, кто из них в какой роли будет. Он волновался, что может навредить ему. Арс изначально и всегда беспокоился только за него и за его сохранность и здоровье, ему было важно не сделать больно, не травмировать Шаста. Он так много раз показывал Антону волнение за его эмоциональное и физическое состояние, но теперь Шаст ощущает это всё с новой силой. И с новой силой чувствует, какой же восторг и любовь вызывает в нём этот человек. — Ты меня слушал? Шаст! — Я так люблю тебя, — Антон целует настойчиво, опрокидывая Арсения на кровать. — Если так боишься, дай мне полностью контролировать тебя. Только в этот раз. Можно? — Как будто я могу тебе отказать… Тем более, когда ты о таком просишь, — бурчит Арс, пока Антон смотрит на него с неприкрытым ожиданием и вожделением. — Это… Твой первый раз? — решает спросить Шаст, а у Арсения лицо краснеет так, что и ответа не надо, всё и так понятно. И Антону от этого становится в момент невыносимо хорошо: он будет первым у Арса, именно он. А еще накатывает облегчение, свойственное после ревности. Шасту совсем не нравилась мысль о том, что у Арсения могло быть что-то такое с тем парнем, с учётом того, как он обращался с Арсом, да и в целом это была банальная ревность к бывшему, совершенно неуместная и глупая, но уж как есть. И Шасту определённо становится легче ещё по одной причине: Дима предположил, что у Арсения с тем парнем мог быть такой опыт, но Арсу могло не понравиться. А зная кое-какие детали отношений Арсения с Ярославом, зная, каким вспыльчивым был тот человек, Антон успел себе напридумывать, напредставлять то, о чём говорил Поз. Только в гораздо более мрачных красках. Эти мысли и неоправданные (слава Богу!) предположения заставляли Антона крепче сжимать зубы всё это время. Хоть он и игрался в непринуждённость и озорство, но внутри у него всё сгорало лишь от мысли о том, что тот парень мог сделать плохое с Арсением ещё и в постели. Но всё не так, Шаст облегчённо выдыхает и чувствует себя по-настоящему счастливым: он первый! И Антон сделает всё, чтобы Арсению было хорошо, нет, чтобы ему было охуенно. — Ты прекрасен, — улыбается тихо Шаст, заставляя Арсения покраснеть ещё в несколько раз сильнее, хотя, казалось бы, куда уж. — Несколько вопросов прежде. Ты был в душе? Арс кивает. Он, кажется, вообще сейчас потерял умение коммуницировать с помощью речи. Арсению кажется, стоит ему открыть рот, оттуда польётся просто несвязный бред. Он действительно ходил в душ, буквально за минут десять до прихода Антона. Арс вообще-то собирался спать... — Хорошо. Есть что-то, что тебе особенно неприятно? Какие-то места, к которым неприятны или болезненны прикосновения? Кроме запястий? — Арс мотает головой. — Хорошо. Это их не первая ночь вместе, но сейчас ведь это новый шаг, на ступень выше. Шаст хочет, чтобы Арсений видел, насколько для него значимо и серьёзно то, что сейчас происходит, то, что у них есть и может быть. — Если тебе что-то будет не нравиться, если я буду делать что-то не так, ты должен мне об этом сказать, понял? — Шаст, — Арсений всё-таки находит в себе силы заговорить, — я всё это понимаю, правда. Ты потрясающий, и я уверен, что ты не сделаешь мне неприятно или больно, ты не сделаешь ничего, что мне не понравится, так? — спрашивает, зная ответ. Улыбается тепло Антону, поглаживая пальцами его по щеке, пока тот кивает. — Я знаю. Я доверяю тебе. И это новое признание Арсения. Признание, которого Антон ещё не получал от него. Оно бьёт хлыстом прямо по сердцу, заставляя задыхаться от чувств. Можно симпатизировать человеку, можно быть влюблённым, можно любить, но при всех этих чувствах одновременно можно не ощущать доверия к объекту своих чувств. Да, это может казаться противоречивым или абсурдным, но так есть, так бывает, причём, довольно часто. И доверие травмированного, израненного человека — бесценно. Антон понимал, насколько важно доверие Арса к нему, потому что сам чувствовал важность собственного доверия к Арсению. Последние слова Арса вызывают у Шаста очередную эмоциональную бурю, которую, если честно, он уже даже не пытается подавлять. Прижимается лбом к животу Арсения, вдыхая судорожно его запах, чувствуя, как отдаётся биение сердца Арса в собственном теле. Довериться — доверить себя кому-то, доверить свои тайны, секреты, свою душу, своё тело. Арс доверял себя ему. — Я не могу передать словами вообще ничего из того, что происходит у меня внутри, — шепчет Антон, пряча голову под майкой Арсения, укладываясь головой ему на грудь. Это настолько детский жест, настолько открытый и милый, что Арс не может сдержать тихого смеха. — Это просто какой-то пиздец, мне, кроме мата, ничего на ум не приходит. Мат и нечленораздельные визги. А ещё обнимать тебя хочется до хруста костей. А еще почему-то хочется откусить от тебя кусок. Арсений смеётся, подавляя в себе шутки про каннибализм. На самом деле он понимает, о чём говорит Антон. Это чувство любви и обожания, физической близости и контакта с любимым человеком давали очень сильную смесь эмоций и очень своеобразный выход для них: целовать, кусать, обнимать, сжимать, тискать. Арсений однажды видел какую-то цитатку, мол, обнимая человека, мы пытаемся запихнуть его внутрь себя, слиться с ним в единое целое, затолкать его в своё сердце. Может, и так, по крайней мере, было очень похоже. — Я понимаю, — улыбается Арс. — Наверно, даже слишком. Шаст. — М? — Теперь мне кажется, что ты оттягиваешь. — Да? — ухмыляется Антон, пуская ощутимую струйку воздуха по коже Арсения. Арс только хочет сказать, что Антон определённо оттягивает всё вот этим своим разговором, но тут же задыхается, чувствуя, как Шаст прихватывает зубами сосок и тут же проводит широко языком — слишком горячий контраст ощущений, заставляющий успокоившееся возбуждение зайтись новой силой. Антон вылезает из-под майки Арсения, тут же стягивает её с тела, принимаясь одаривать грудь и торс поцелуями и несильными укусами. Арс смотрит так, что Шаст окончательно убеждается в неверности своей мысли, будто его не хотят. Его хотят — настолько сильно, открыто и очевидно, что даже предположение об обратном кажется до невозможности нелепым. Антон стягивает с них всю одежду, оставляя себя и Арсения абсолютно голыми. А затем прижимается к Арсу всем телом, чтобы просто почувствовать его всего без каких-либо преград и ограничений, и это чувство соприкасающейся обнажённой кожи действует самым опьяняющим образом из возможных. Арсений затягивает их в долгий поцелуй, терзает губы Антона своими, проходится по ним языком, проталкивает его в рот, переплетая с языком Шаста. И это то самое, что доводит Антона до состояния острого возбуждения в любой момент. Ощущение языка Арса у него во рту — самое откровенное и горячее, что Шаст знает. Они больше не говорят, разговоры себя исчерпали, сейчас остались только действия и ощущения от них, острые, возбуждающие до потери контроля, желанные ощущения. Шаст опускается поцелуями ниже от груди к животу, к кромке волос, проводит языком параллельно дорожке волос к паху, выдыхает горячо на возбужденную плоть. Вообще-то Арс на такие откровенные мучения не подписывался, он ведь предупредил Антона о том, что боится потерять контроль над собой, а Шаст вытворяет тут вещи, от которых Арсению хочется завалить его на кровать и просто вбиться уже в тело Антона. И пока тот проводит языком по чувствительному месту у основания, Арс понимает, что надо как-то Шаста останавливать, если он не хочет кончить прямо сейчас просто от мысли, что они наконец сделают это и от откровенных провокаций Антона. Арсений отодвигает голову Антона, который смотрит с разочарованием своими затуманенными от желания глазами. Притягивает Шаста за шею и целует в губы настойчиво, снова принимаясь вылизывать его изнутри. Антон откровенно плывёт, у него слабеет всё тело и он просто приваливается к Арсу, который тут же этим пользуется и опрокидывает его на кровать спиной. Антон цепляется пальцами за его плечи, пока Арсений выцеловывает ключицы, плечи, шею, соски, рёбра и живот. Шаста на кровати подкидывает, когда Арс вбирает в рот стоящий член сразу наполовину. В голове абсолютный туман, но несмотря на острое возбуждение, Антон помнит, зачем всё это было начато. Помнит, чего он сейчас больше всего хочет от Арса, поэтому притягивает свободной рукой свою байку, достаёт из кармана новый тюбик с лубрикантом и презерватив. Шаст вообще-то уже давно готовился к этому дню, хотя до сегодняшнего он готовился по большей части морально. А перед приходом в комнату Арсения подготовился физиологически. Арсений отстраняется, видя боковым зрением, что Антон протягивает ему что-то, и как только понимает, что именно, его накрывает с новой силой. Он оставляет ощутимый, но не болезненный укус на бедренной косточке, перехватывает лубрикант из рук Антона, сразу же его открывая и выдавливая достаточное количество себе на пальцы, растирая его. Волнение бьётся ускоренным пульсом, но желание сейчас оказывается сильнее. Арс знает, что делать. Он прижимает палец ко входу и чувствует, что никакого сопротивления нет: Антон мало того, что полностью доверяет себя Арсению, так еще и подготовил себя. И осознание того, что Шаст сделал это именно для него, и что он шёл сюда уже с твёрдым и ясным намерением — всё это заставляет Арса рычать в сжатые собственные губы. Он сжимает себя у основания, чтобы хоть как-то ослабить уже неконтролируемое возбуждение. Насколько бы хорошо Антон ни подготовил себя, Арсений всё равно принимается самостоятельно растягивать его своими пальцами и не столько из чувства необходимости данной процедуры, сколько из того, что Арс находит в этом какое-то извращённое удовольствие: чувствовать, как Шаст поддаётся навстречу, насаживается открыто на пальцы. Мышцы не сжимаются, тело Антона полностью его принимает и очевидно хочет большего, но Арс не может отказать себе в удовольствии помучить Шаста ещё немного. Завороженно наблюдает за тем, как свободно и жадно Антон вбирает в себя уже три пальца, как меняет угол проникновения, и от картины входящих до последних фаланг собственных пальцев Арсу уже сложно дышать. Спустя недолгое время он нащупывает узелок простаты, она оказывается весьма узнаваемой по ощущениям и уж точно по реакциям Антона, у которого скуление, стоны и мольбы уже слились в какой-то единый хаотичный звук. Музыка. Услада для ушей. Когда Антон начинает реагировать слишком ярко, прогибаясь в спине, цепляясь отчаянно пальцами за простыни, Арсений понимает, что нужно двигаться дальше, иначе сейчас для Антона всё закончится. И это была мысль не из разряда: он кончит, а я ещё даже не начал. Нет, Шаст сразу дал понять ему, чего он хочет и как он хочет, и для Арса его желания сейчас — закон. Поэтому Арсений достаёт пальцы из задницы Антона, находит на кровати уже успевший потеряться презерватив. Арс подкладывает под поясницу и задницу Антона подушку, чтобы немного приподнять таз. У него слишком скользкие пальцы на обоих руках: на правой из-за лубриканта, с которым он растягивал Антона, на левой — из-за смазки, которая сочилась по собственному сжатому в кулаке члену. Арсений кое-как держит упаковку, а открывает зубами, и Антон от этого зрелища, не скрываясь, низко стонет, пережимая себя у основания. Матерится сквозь сжатые зубы, зажмуривая глаза. Но долго на закрытые глаза его не хватает: он хочет видеть Арса, чтобы тот ни делал сейчас, а зрелище того, как Арсений раскатывает по собственному стоящему колом члену презерватив, явно стоит того, чтобы открыть глаза, дышать и жить в принципе. Арсений смотрит на Шаста и, если честно, удивляется самому себе и самоконтролю, который, как оказалось, у него всё-таки был неслабый. Потому что зрелище вот такого Антона: абсолютно голого, с разведёнными широко бёдрами и так открыто вожделеющего — не для слабовольных. Арсу бы спустить все тормоза и просто вбиваться в это горячее тело до звёзд перед глазами, но он держит себя в руках (во всех смыслах) и продолжает медленно, всё так же искренне заботясь в первую очередь о состоянии и удовольствии Антона. Шаст кивает ему, давая зелёный свет, и Арсений не видит ни одной причины дальше медлить. Он приставляет головку ко входу и плавным движением входит. Совсем немного, тут же останавливаясь, прикрывая крепко веки и дыша через раз, но как можно глубже. Ощущения слишком сильные и, если Арс не сможет убедиться сейчас в том, что у него всё под контролем, дальше будет хуже. Антон не торопит, гладит успокаивающе по плечам, шепча, что всё хорошо. Хорошо, это вообще не то слово, состояние Арса буквально скачет от грани до пропасти, и как урегулировать его он пока не совсем понимает, но голос Шаста, его взгляд, его прикосновения, успокаивают, умиротворяют. Арсений чувствует, что может себя контролировать, чувствует, что может двигаться дальше и толкается глубже. У Антона сама запрокидывается голова, чувство заполненности после пустоты от пальцев, которая была, пока Арс разбирался с презервативом, ощущается слишком ярко, слишком хорошо, к тому же размеры Арса не идут ни в какое сравнение с пальцами. Арсений не входит до конца, понимая, что для разрядки и удовольствия это не обязательно, а вот на сохранности чьей-то тощей задницы это может отобразиться и кому-то потом будет больно сидеть. Поэтому Арс входит чуть дальше половины и замирает, снова успокаивая дыхание и возбуждение. Шаст пытается поддаться бёдрами навстречу, насадиться до конца, но Арсений крепко держит его таз, не давая сдвинуться. Антон хочет получить максимум сразу, а Арсений каким-то образом умудряется думать о последствиях такого. Целует мягко в губы, остужая пыл Антона, и принимается плавно двигаться. Шаст полностью расслабляется, уже не пытается насадиться до конца, полностью вверяя своё тело Арсению. Сейчас ему совершенно не понятны страхи Арса по поводу самоконтроля и разочарования. Арсений прекрасно контролирует себя, чего Антон бы не сказал о себе, а ещё он делает всё охерительно хорошо. Он не входит слишком глубоко, двигается плавно, не слишком медленно, но и не быстро, сохраняя ритм таким, что от каждого толчка Шаста пробивает мурашками по всему телу, а о том что, происходит внизу живота лучше не думать. Арсений быстро находит необходимый угол, заставляя каждым толчком Антона задыхаться и выстанывать имя. Арс наклоняется к шее, вылизывает её, не меняя темпа и угла проникновения. Шаст вцепливается пальцами в спину до царапин, холод колец обжигает. А потом случается то, чего Арс вообще от себя не ожидал, то есть, он никогда не замечал в себе тяги к чему-то такому, это просто вырывается из него, подобно тем действиям, о которых они говорили с Антоном, когда на эмоциях хочешь укусить, затискать человека. Только вот у Арса это проявляется самым неожиданным для него образом и проявляется именно за счёт возбуждения. Правая рука сама тянется вверх, ползёт по животу, перетекает вверх по груди, задевая сосок, а потом ложится ощутимо на шею, обхватывая её. Несильно, не душа, но всё же ощутимо сжимая. Арс в последнюю секунду перед этим действием успевает одуматься, но рука по инерции всё же обхватывает шею и реакция Антона… Боже. У Шаста прикрываются веки, ресницы дрожат, губы замирают с хриплым стоном, всё тело выгибается, и Арс уверен, что почувствовал животом, как дёрнулся его член. Рука сама сжимается чуть крепче на шее, короткие ногти вжимаются в нежную кожу, Антон стонет его имя, прижимаясь ближе к телу Арсения. Шасту нравилось. Блять. Это всё же даёт сильную трещину на самообладании, и Арс начинает двигаться чуть быстрее, впрочем, всё ещё не входя до конца. Да, он пиздец как хочет Антона, но сильнее он любит его. Также он не станет делать что-то пусть и охерительно приятное для них обоих сейчас, зная, что потом Антону может быть больно. Нет, он лишь немного ускоряет темп, чередует нежные поцелуи на шее с полугрубыми прикосновениями, сводя Шаста с ума этим контрастом, а когда чувствует, что уже подходит к грани, сжимает член Антона, двигая ладонью по всей длине, размазывая смазку. Их обоих хватает ещё на пару минут, а потом они срываются в пропасть острого удовольствия. Антон чувствует всё в разы острее из-за того, что Арсений крепко держит шею, а Арс — потому что Шаст слишком сильно сжимает его внутри. Кончая, они припадают друг к другу поцелуем, лениво переплетая языки. Дышать совсем тяжело, поэтому Арсений отстраняется, только чтобы выйти из Шаста, и заваливается на него, совсем обмякая. Они долго лежат молча, потому что сейчас слишком хорошо и никакие слова не нужны, а будут, скорее, лишними. То, что только что произошло между ними, говорило куда ярче и о их желаниях, и о их чувствах. Поэтому молчат. Арсений перекатывается с Антона, потому что чувствует, что тому так тяжело дышать. Они лениво убирают тот несильный беспорядок, который успели навести, обтираются арсовым полотенцем. Арсений выбрасывает презерватив, сразу же возвращаясь к Антону в кровать. Арс накрывает их обоих одеялом, только сейчас чувствуя, насколько в комнате, оказывается, было прохладно всё это время. Шаст обнимает его за плечи, поглаживая кончиком пальца ключицу, улыбается расслабленно. Арсений сейчас не отрывает от него глаз, ни на секунду, ни на мгновение. У него не возникает вопроса по типу, хорошо ли Антону было, потому что он прекрасно видел всё своими глазами: Шасту было очень хорошо с ним, как и Арсу, так что этот вопрос кажется просто неуместным. Арсений просто любуется Антоном: его лицом, блестящими глазами, румянцем, спутавшимися мокрыми волосами и улыбкой. Арсу бы просто смотреть на него, любоваться до сна, а потом просыпаться и продолжать, и так по новой, но ему всё-таки хочется и большего, поэтому он прижимается губами к линии челюсти. Антон сразу поворачивает голову и целует мягко в губы, а потом коротко чмокает в кончик носа. Они выключили свет, после того, как убрались, и сейчас в комнате стоял полумрак. Комната всё равно достаточно освещалась фонарями с улицы и полосочкой света с коридора из-под двери комнаты, так, что всё в комнате было достаточно хорошо видно. Антон смотрит в потолок, как вдруг поднимает правую руку вверх, разглядывает кольцо на безымянном пальце — на это Арс налюбоваться тоже не может: на эти пальцы, на кольцо, на то, с каким трепетом и нежностью на это смотрит Шаст. Арсений поднимает свою руку, оставляя ладонь в воздухе рядом с ладонью Антона, любуется тем, как в темноте блестят два кольца. Смотрят завороженно, не в силах отвести глаз от представшей картины. Шаст наклоняет свою ладонь чуть влево, выпрямляя большой палец, мягко прикасаясь им к ребру ладони Арсения. Внутри всё горит, не бурным пламенем, нет, это был красивый огонёк одинокой свечи. Пламя выше, пламя ниже, стоит, танцует, извивается. У Арсения пламя голубое с оттенью фиолетового, у Шаста — салатовое, с отблеском солнечно-жёлтого. А сейчас у них одна свеча, одно пламя и оно прекрасно: оно цвета морской волны, малахит из шкатулки Хозяйки Медной Горы, это цвет медных статуй, упокоенных на дне океана, цвет папоротника в Купальскую ночь, цвет зимней хвои. Арсений моргает, пытаясь отделаться от этого странного наваждения. А Шаст переплетает их пальцы, притягивает их руки к себе, и оставляет Арсу на костяшках пальцев и косточке у запястья поцелуи, после укладывая их руки себе на грудь. Арсений чувствует, как быстро бьётся его сердце. Этот человек каждый день заставляет его захлёбываться чувствами просто своим существованием, а вот эти действия: милые, искренние до щемления в груди — они бесценны. У Арса от этих действий всегда начинают слезиться глаза, кажется, это единственный выход, который находят переполняющие его эмоции. Может ли он сделать Антона хоть наполовину таким же счастливым, каким он делает его? Шаст думал в этот момент тоже самое про Арсения. Но правда ведь была в том, что они оба уже делают друг друга самыми счастливыми людьми в мире. Засыпают, сжавшись в единый комочек, грея друг друга, так и не сказав больше ни слова. Только прячут в этой тишине свои влюбленные сердца и счастливые улыбки и взгляды.

***

Антон просыпается в незнакомом месте. Ну как, просыпается — это он так думает, на деле, он всё ещё спит с Арсом под боком. Сны, в которых ты «просыпаешься», — одни из самых мерзких, потому что именно в них сложнее всего понять, что ты спишь, в них всё слишком реалистично. Антон умел понимать, что находится во сне, умел сны контролировать, он был своего рода мастером осознанных сновидений, но вот такие сны, где он «просыпался», всегда его обманывали этим самым «пробуждением». Шаст не понимал, что находится во сне. Чувствовал себя отчего-то донельзя паршиво, как физически, так и морально, и это было не о том, что он сейчас не понимал, где находится, нет, он чувствовал полную опустошенность. Глаза сухие и боль в районе грудной клетки — Антон слишком хорошо знал это чувство: обычно такое было наутро после ужасной истерики, когда всю ночь ты рыдал, хрипел мольбы и проклятия, зажимал рот руками, чтобы никто не услышал рыданий, бился в конвульсиях от боли внутри. Вот так он себя сейчас чувствует, хоть и не помнит, чтобы у него была истерика, да хоть какой-то настолько сильный эмоциональный подрыв со времён, наверное, развода родителей. Он пытается вспомнить, что же такого случилось, но не может вспомнить вообще ничего: ни что это за место, ни почему он вчера плакал. Всё какое-то неправильное: эта квартира слишком пустая и серая, она не похожа на дом Шаста, хоть во сне он и уверен, что это его дом. Здесь не было тетрадей с песнями, не было рисунков на стенках, как-то слишком пусто. Гитара в запыленном чехле на шкафу. На стене только одна фотография: Серёжа, Поз, он сам и Арс, те самые выходные на даче у мамы Серого. Шаст улыбается, разглядывая её, а потом замечает, что отчего-то смотря на лицо Арса, у него слишком болезненно ноет в груди. Это место плохое. Антону оно не нравится. Слишком холодно, слишком пусто, слишком серо. Одиноко. Он не может больше тут находиться, ему тут нечем дышать. Арс ведь должен быть где-то рядом, так? Шаст зовёт его, но лишь от одного звука его имени, произнесённого своим, но каким-то одновременно чужим голосом, сдавливает лёгкие и грудь пробивает резкой болью так, что колени подгибаются. Антон смотрит вниз и видит капающие из его же глаз слёзы. Что за чертовщина? Шаст пулей выбегает из дома, пытается понять, где он, но город, место — всё вокруг слишком незнакомое, даже люди какие-то другие. Он пытается узнать адрес, но люди говорят в ответ что-то странное, Антон их совсем не понимает, слышит какую-то мешанину звуков вместо ответа. Словно все говорят на другом языке, на деле же Шаст просто не понимает речь сквозь призму сна. Его ужасно трясёт, он напуган до чёртиков, тело пробивает холодным потом. Он так хочет позвать на помощь, так хочет найти Арса, позвать его, но одно лишь его имя почему-то вызывает в груди просто адскую боль. — Шаст! — Арсений выглядит перепуганным насмерть, его потряхивает, но сейчас ему явно стало легче. — Ты меня напугал… Что это было? Тебя ни с того, ни с сего колотить начало, ты холодный как снег был! И бледный… Я испугался, что у тебя какой-то приступ или еще что… Так испугался… Антон смотрит на Арса, только сейчас осознавая, что это был сон, просто проклятый сон, который в очередной раз обманул его лживым пробуждением. Только сон. — Шаст, — тихо зовёт Арсений, не в силах ничего больше сказать: Антон плачет. Арс совсем не понимает, что произошло. У Антона градом льются слёзы, и дрожь возвращается. До Арсения доходит. — Шаст… Что-то приснилось, да? Мой хороший, тише, — Арсений садится, пододвигаясь к нему ближе, и Антон тут же придвигается к нему вплотную, обнимая руками за пояс. — Я туда не вернусь, — взвывает тихо Шаст, а у Арсения от этих слов и от вида такого Антона сердце рвётся. — Не хочу там быть. — Шаст, Тош, посмотри на меня, — Арс поднимает его лицо, держа мягко за щёки, — ты не там, всё хорошо. — Ты тут? — Д-да, я тут, — у Арсения дрожит голос и руки, от вопроса Антона сердце делает неприятный кульбит, при этом сжимаясь до боли. — Конечно, тут. Где же мне быть? Где, если не со своим солнышком, а? Ты же знаешь, что я без тебя едва ли два дня протяну, да, малыш? Антону всё ещё невыносимо холодно и паршиво, но его понемногу отпускает. Картинка из сна становится менее чёткой, детали теряются в бездне памяти, чувство пустоты и одиночества оттуда рассеивается. Руки Арсения, его поцелуи на щеках, его тепло и голос выводят обратно на свет, в тепло, туда, где Шаст и должен быть. Арс укладывается рядом, прижимая Антона всем телом к себе, гладит по спине и волосам, успокаивая. — Засыпай, котёнок, всё хорошо, — нашёптывает Арсений как колыбельную. — Я больше туда не вернусь? — Нет, котёнок, не вернёшься, — улыбается мягко Арс, целуя в лоб. Только вот на душе как-то совсем неспокойно. — Всё будет хорошо. Антон засыпает. Первое время спит тревожно, ворочаясь, вжимаясь с силой пальцами в Арса, словно боясь, что тот может куда-то исчезнуть. А потом постепенно успокаивается и его сон становится тихим и глубоким. Утром Шаст выглядит живее всех живых, улыбается ярче солнца, лезет с поцелуями, едва открыл глаза. Арсений пытается узнать, что ему снилось ночью, но тот лишь озадаченно хлопает глазами — не помнит. Ни сна, ни даже того, что он просыпался ночью. Так часто бывает, сны забываются, то, что происходит ночью во внезапные пробуждения, — тоже. Арс не рассказывает Антону о том, как его трясло, какой он был, когда проснулся, говорит, что главное, что в итоге Шаст успокоился и, вроде как, даже выспался. Хоть он и говорит это Антону, его не покидает тревожность и какой-то странный страх, но и об этом он решает умолчать и со временем это сходит на нет. Только этот кошмар возвращается к Антону раз в несколько ночей, каждый раз доводит его до слёз, до дрожи во всём теле, до панического страха. А наутро Шаст его не помнит, не помнит и то, что просыпался посреди ночи с разрывающимся сердцем. Жизнь продолжается, ребята учатся, а Шаст с Арсом всё чаще куда-то пропадают, прячась от чужих глаз, с каждым днём всё сильнее утопая в любви друг к другу. Дима старается делать вид, что не понимает причину внезапной радости и удовлетворённости Антона: вот серьезно, понимать что твой лучший друг в замечательном настроении, потому что стал трахаться, это вообще не самая приятная мысль. Ну не то, чтобы она была неприятной, скорее, смущающей и неловкой. Хотя это не самое волнующее в жизни и мыслях Димы Позова… Недавно Дима начал замечать, что кое-что возвращается. То, с чем он справлялся на протяжение нескольких лет успешно и в итоге смог справиться, но, видимо, ушло это ненадолго. Самое противное было то, что ему не с кем было этим поделиться. На самом деле, было, у него ведь три прекрасных друга, но он старательно убеждал себя в том, что говорить некому: Шаст с Арсом сейчас слишком счастливы, а омрачать их счастье Дима не хотел, Серёжа вообще, скорее всего, этого не поймёт. Серёжа бы понял всё, он был тем самым другом, который, убей вы человека, он бы помог вам спрятать труп. Серёжа хранил тайны, понимал, знал ребят, но даже он пока не замечал того, что происходит с Димой… Приближались выходные, а значит, и время похода к Кримову. Антон перечитывал свои старые песни по вечерам, сидя в комнате. Арсений всё пытался заглянуть в тетрадь и прочитать хоть строку, но Шаст сразу же прикрывал тетрадь и отгонял от неё Арса. Арсения это немного обижало, почему-то ему казалось, что эти действия Антона связаны с тем, как предал его Кирилл. Арс думал, что Антон, уже переживший кражу творчества близким человеком, ждал от него рецидива данной истории, поэтому не хотел показывать. И обижался Арсений, потому что думал, что Шаст думает, что он способен на такое. Но он же не такой мудак, как Кирилл! Позже Арс, конечно, узнает о том, что Антон не хотел показывать старые тетради просто по факту того, что там было много песен посвящённых как раз-таки Кириллу, и Шаст не хотел, чтобы Арсений ревновал. Так что этот маленький конфликт исчерпывается достаточно быстро и действенно, а заканчивается минетом от Шаста, что впрочем никому знать необязательно.

***

— Ну что? — спрашивает Серёжа после пар в пятницу. Они сидят в комнате Антона и Димы. Сегодня договорились пойти к Кримову все вместе, завалиться бугай-компанией в ментовку и потребовать господина следователя в студию. — Готовы? — Шаст, тетради? — спрашивает Арсений, волнуясь, кажется, в несколько раз сильнее Антона. Шаст только кивает в ответ. — Значит, поехали. Дорогу я помню, поедем на метро, а потом пройдём минут десять пешком. — Ок, — ребята надевают куртки, а Антон смотрит с недоумением на Диму, который остаётся сидеть на кровати: — Поз? — Слушай, Шаст, сгоняешь без меня? Мне чёт хреново, — говорит виновато Дима, опуская глаза в пол. — Что случилось? — Да ничего, живот просто болит, тошнит, я вчера чей-то йогурт из холодоса съел, походу, не стоило, — выдавливает из себя улыбку Поз. — Блять, я тебе говорил, в общаге жрать еду, лучше сразу к врачу записаться, — хмурится Антон. — Мы-то справимся, не боись, точно не критично хуёво? Может, к медсестре? — Нет-нет, нормально, идите, потом расскажете. На половине пути к метро Серёжа резко останавливается: не нравится ему это, он видел сегодня Диму целый день, всё нормально у него было с животом. Если бы он съел что-то не то, ему было бы хреново весь день. Дима в последнее время какой-то притихший. И, да, не сказать, что в обычное время он шумная оторва вроде Шаста, но в последнее время он был словно бы не собой. Словно утратил интерес ко всему. — Я вернусь к нему, ладно? — спрашивает Серёжа, смотря на обернувшихся на него Антона с Арсением. — Мало ли. Шаст, без обид, с Арсом у тебя все шансы. Мне не нравится, что Поз один в хуёвом состоянии остался. — Хорошо, — кивает Антон, — мне тоже спокойнее будет. С тобой точно Димас не пропадёт. Серёжа бегом возвращается в общежитие, стягивает с себя куртку, поднимаясь по лестнице, входит в комнату тихо. Дима лежит, буравя потолок пустым взглядом, и, если честно, это зрелище пугает. — Серый? Ты чего вернулся? — даже не шевелится, только глаза перемещаются вслед за движущимся по комнате Серёжей. — А ты зачем врёшь? — О чём ты? — Шаст как ребёнок, Арс ещё не так долго тебя знает, но меня-то не обманывай. Какой нахуй йогурт? Какое отравление? Ты на физре сегодня нормативы сдавал и нормально всё было. Живот не болел. Сожрал ты эту херню якобы вчера, так что тебе должно быть с самого утра хуево. Как человек, который собирался поступать в мед, ты придумал очень тупую отмазу, Поз. Серёжа подтягивает стул к кровати Димы, садясь прямо рядом с ним, опирается локтями в колени, наклоняясь вперед, чтобы сравняться с Позом глазами. Дима молчит, только переворачивается набок, чтобы удобнее смотреть было. Серёжа смотрит в упор, но Дима продолжает молчать, отвечать явно не собирается. Серёжа выпрямляется, вытягивая ноги вперёд. — Разуйся и протри пол, пожалуйста. — Э-э, ладно, — сконфуженно тянет Серёжа, находя этот комментарий Димы каким-то странным для себя. Это общага, тут все ходят в обуви, и Дима в том числе. Но ладно, если Диме сейчас так хочется, ради Бога. Серёжа разувается, берёт швабру, вымывает пол в комнате, садится обратно и протягивает к Позу руку, чтобы потрепать по плечу, мол, классно ты придумал, запрячь меня в уборку. Только вот Дима шарахается от его руки и Серому совсем невесело становится. — Ты руки помыл? Серёжа, уже не скрывая, хмурится, упирая руки в бока. Он выпрямляется, пытаясь переварить в голове то, что происходит, окидывает комнату глазами. Так, ну, на части Шаста всё как обычно: не дикий срач, но и не идеальный порядок. А вот димина половина: тут явно прослеживался уже какой-то пунктик или шиза. Предметы стоят слишком ровно, словно их выровняли под линеечку. Серёжа вымывает руки и открывает шкаф, игнорирует вопрос Поза о том, что он делает. Одежда сложена идеально и разложена по цветам. Рубашки расфасованы по материалу. Обувь стоит в стерильных пакетах. Шапка и перчатки — тоже. Серёжа закрывает шкаф, тяжело вздыхая, каждая новая деталь всё больше угнетает. Он возвращается к столу: книги расставлены в алфавитном порядке. Открывает ящик стола со стороны Поза и находит там несколько бутылок с антисептиком и несколько упаковок антибактериальных салфеток. Серёжа захлопывает шкафчик, падает с тяжёлым вздохом обратно на стул. Дима смотрит на него, пытаясь понять, о чём он сейчас думает, к какому выводу пришёл, что за мысли сейчас гуляют в его голове. Серёжа, смотрит в сторону двери, стучит нервно ногой. Он держит руки скрещёнными на груди, пока не в силах посмотреть Диме в глаза. — Давно? — спрашивает, резко поворачиваясь к Диме. — Давно всё это началось? — Что именно? — дёргает бровью Поз, он всё-таки садится на кровати. — У тебя ОКР, Поз? — решает спросить по-другому. Дима не дёргается от этого вопроса, не удивляется ему, он вообще ничего не чувствует. — Да. — Как давно? — Диагностировали в десятом классе, сильно проявляться начало в одиннадцатом на фоне стресса перед поступлением. Всё стало… хуже. — Насколько? Дима тяжело вздыхает, отводя глаза к окну. — Всё казалось слишком грязным. Предметы, улицы, люди. Прикосновения стали невыносимы, потому что было очень страшно заразиться чем-нибудь. Без маски и перчаток из дома не выходил, руки мыл каждый час, кожу стёр на руках… Когда приходил со школы все вещи стирал, перемывал пол, куда, как мне казалось, успевала попасть грязь с улицы. Протирал антисептиком все вещи: очки, телефон, учебники — всё. Я не мог вынести ощущения грязи на руках, а оно было всегда. С мамой начали ругаться, потому что она не хотела стирать каждый день куртку и не мыла пол по приходу. Она быстро поняла, что со мной что-то не то происходит, отвела к психологу. Потом перенаправили к психиатру. Диагноз. Курс лечения. Терапия и таблетки. — Почему не лечишься до сих пор? — Мне стало лучше после поступления, плюс другой город, мой врач в Воронеже. Мне правда было хорошо всё это время. Ни тревоги, ни фобий, ни этой навязчивой хуйни. — Почему не сказал? — Серёжу забирает отчаяние. — И дальше бы молчал, Поз??? Ты в своём?.. А… Прости. Блять. — Я думал, ты не поймёшь. — С чего? С чего бы, Поз??? Почему бы я не понял, что у тебя расстройство? Ты думаешь, это что-то бы изменило в моём отношении к тебе? Думаешь, я не знаю и не понимаю, что есть проблемы с менталкой и их надо решать? — разводит руками в негодовании. — Каждый раз, когда мы с Шастом тебе на что-то жаловались, ты говорил забить хуй. — Серьёзно? — вскакивает на ноги Серёжа, принимаясь мерить комнату шагами. — А ничего, что вы мне постоянно на какую-то хуйню жаловались? Тип, блин, мне не хватило на морожку, которую я хотел, м, блять, та девочка с лингвистики опять косо на меня посмотрела, ой, а эта преподша завалила нас заданиями. Конечно, я говорил забить хуй, потому что это, блять, не важно! Но ты, то есть, решил, что вот, да, историю про то, как от меня убежала кошечка, которую я хотел покормить, я Серёже расскажу, а факт того, что у меня психическое расстройство с серьёзными симптомами и последствиями, вот об этом я пожалуй-ка промолчу, блять! — Не ори… — Если бы я мог не орать, я бы не орал! — тычет в Диму пальцем Серёжа. Он снова усаживается на стул напротив Поза. — И что ты собираешься делать? — А что я должен делать? — Ты, блять, серьёзно? — Серёжа опасно сужает глаза. — Ты должен лечиться, Поз. Или что ты хочешь? Жить вот так, протирая каждый предмет после прихода с улицы, фасовать вещи по пакетикам? А потом станет хуже, Поз. Прошу тебя, ты же умный, и ты признаёшь, что болен, ты знаешь, что после лечения хорошо, Поз, прошу тебя, давай что-то делать. — Ты такой хороший, — улыбается искренне Поз, кажется он впервые за неделю почувствовал радость. — А ты такой еблан, — вымученно вздыхает Серёжа, пересаживаясь к Позу. Дима на эти резкие слова не обижается, он прекрасно понимает, что Серый не хотел его обидеть или оскорбить, просто у него такая манера общения, и Диме было очень важно, что он остался самим собой с ним после того, что узнал. Он ведь мог начать за него бояться, начать сюсюкаться с ним и фильтровать речь, но остался прежним собой и это гораздо более сильная поддержка для Поза, чем если бы Серёжа резко стал очень вежливым и избирательным в речи. — Что ж вы такие все психологически неустойчивые, а? Сборище эмоциональных ослов… — Творческие личности, — пожимает плечами Поз, улыбаясь шире, — у нас же только ты лингвист. — А, вот оно что, ну да, действительно, — хмыкает Серёжа, обнимая за плечи по привычке, а потом отстраняется. — Прости, тебе сейчас, наверное, мерзко. — Нет, ещё не такая острая стадия, ты же помыл руки, всё нормально. — Точно? Не терпи, если что, — Дима кивает и Серёжа снова приобнимает за плечи, убеждаясь, что всё хорошо. — Мама знает хороших недорогих психологов и психиатров в Москве, даже не спрашивай откуда, и откуда я сам об этом знаю, — прерывает вопрос Серёжа. На самом деле на прошлой неделе Антон спросил у него, знает ли он каких-нибудь неплохих московских психологов, потому что он хочет разобраться с травмой после развода родителей и не хочет идти к психологу в институте. Серёжа сказал, что разузнает, а мама, как и всегда, поразила его своим кругом знакомых и связями. Только вот Диме необязательно знать о том, что Антон тоже ищет терапию. Серёжа общается с ними всеми, но при этом хранит их секреты отдельно друг от друга. Это сложно и выматывает временами, но он справляется. — Серый, я не ненавижу себя, жизнь себе портить не хочу и помереть не мечтаю, так что я только рад: лечиться, отделаться от этой херни, начать снова нормально жить. — Вот и будешь! Доверься мне, Поз. И когда я успел подписать контракт «Спаси всех художников»? — Серёжа вдруг понимает ещё одну вещь, деталь, которая не становилась на своё место, вдруг обрела цвет. — Поэтому ты не поступал в мед, да? Тебя накрыло прямо перед поступлением, а мед это ведь больные люди, зараза, микробы. — Ага, понял, что не потяну такое, да и желание отпало… Серёжа больше не говорит ничего, только показывает Диме свою благодарность за эту пусть и не своевременную, но все же честность. Многие на его месте до последнего бы отрицали, говорили бы, что с ними всё в порядке, но Дима открылся ему, доверился. И это имело огромную цену. Они сидят молча, а потом Серёжа решает отвлечь Поза. Они садятся играть в карты, и Серёжа даже предварительно протирает каждую карту антибактериальной салфеткой, чтобы Диме не было противно или тревожно. Дима смотрит за этой процедурой сквозь слёзы, улыбаясь. У него ведь такой прекрасный друг, зачем молчал? Рядом с Серёжей весь мир становился спокойнее и теплее, и как будто бы даже чище. Они играют в карты до самого возвращения Шаста с Арсом. И Дима действительно чувствует себя лучше, когда говорит им, что его отпустило.