Позволь тебя узнать

Одна пара, как кажется Арсению, длится целую вечность. Он совершенно не может сосредоточиться не то что на балканских правителях, а на истории в принципе. Ему уже сделали несколько замечаний из-за того, что он раздражающе громко стучит ногой и щёлкает ручкой. А ещё слишком громко тяжело вздыхает, хрустит пальцами на руках, ёрзает на месте. И в один прекрасный момент преподаватель не выдерживает и говорит, что если Арсению срочно надо куда-то бежать, пусть проваливает, потому что от такого нахождения на лекции нет абсолютно никакого смысла для него, а так он ещё и мешает остальным. И было бы хорошо, если бы эти слова, если бы замечание преподавателя отрезвило Арсения хотя бы на минуту, если бы заставило взять наконец-то свои мысли и чувства под контроль и хотя бы на эту пару сконцентрироваться на учёбе, было бы просто замечательно! Но слова преподавателя выводят волнение Арса на какой-то новый заоблачный уровень, он хватает рюкзак, подрывается с места и пулей выскакивает из аудитории. Ему нечем дышать. Вылетает на улицу, чуть ли не сбивая с ног всех зевающих на пороге здания первокурсников, отходит чуть поодаль, прячась за деревом, и дрожащими руками пытается вытянуть из рюкзака Антоновы сигареты с зажигалкой, которые Арс у него на время одолжил. Руки трясутся просто адски, открытая пачка валится на землю, сигареты катятся по земле. — Блять, — шипит Арсений, принимаясь собирать сигареты. Слёзы застилают глаза, изнутри разрывает. Со стороны, наверное, кажется, что он плачет над рассыпанными сигаретами, плевать. — Блять, — Арс с силой прижимает ладони к собственным щекам, растирает их, растирает глаза и влагу с ресниц по векам. Голова трещит, глаза режет болью — он слишком мало спал, слишком много нервничал. Арсений чувствует, что вся эта ситуация с аллергией Антона очень хреново влияет уже не только на эмоциональное состояние, но и на физическое. Скорее бы это всё закончилось — единственная мысль в голове — скорее бы Шасту стало лучше, скорее бы он проснулся. Арсений не хочет возвращаться в институт. Без Антона там как-то серо, пусто, слишком тихо. Всё-таки любовь Арса переросла в настоящую зависимость, Арсений понимает это с какой-то тоской, любовь ведь не должна перерастать в это, любовь выше зависимости, но, видимо, для Арса одно без другого не существует. Ещё и суток не прошло без Антона, а Арсения ломает, как наркомана от нехватки дозы. Ему нужно увидеть его улыбку, дотронуться до руки, погладить волосы, прижаться губами к коже. Просто почувствовать, что Шаст тут, его тепло, его душу. Арсений чувствует, как его ломает от недостатка голоса Антона, элементарного звука его дыхания, ощущения взгляда зелёных глаз на себе. Арсению хочется собрать все сигареты и закурить их одновременно, сразу семь оставшихся штук, чтобы хоть как-то отделаться от этой бесконечной боли и тоски внутри. Сердце колотится болезненно, Арсений возвращается в институт, идёт к месту за лестницей у цветов на третьем этаже. Арс вспоминает то, как они сидели тут с Антоном, тогда они уже были влюблены друг в друга, и сейчас Арсений вспоминает то, как вёл себя Шаст, и не может понять, что было в его собственной голове, что он не увидел такой очевидной и заметной вещи, как влюблённость Антона. Здесь было спокойно, тепло, пахло всё так же мокрой землёй от политых цветов, аромат кофе и булочек тянулся из бухгалтерии, запах старых книг из библиотеки… Арсений укладывается на скамейке, где в последний раз лежал на коленях у Шаста. Тогда у Арса тоже было в полном раздрае внутреннее состояние, тогда он тоже боялся, переживал, волновался, но тогда за себя. А сейчас за Антона. И волнение, страх за него — это куда хуже, чем страх за самого себя, потому что на себя он ещё имеет хоть какое-то влияние, а на Шаста? Точно не в этом случае. Арсений думает, что это странно: вот так вот бояться — врач же сказал, что Шаст в стабильном состоянии, что его жизни ничего не угрожает, он не ушёл в кому. Да, ему сейчас сложно дышать из-за отёкших дыхательных путей, но и это не дошло до критической точки, Шасту лишь нужно побыть на специальных медикаментах какое-то время, а после спадения отёка он сможет нормально самостоятельно дышать. И не просыпался он исключительно из-за состояния на тот момент и медикаментов, уже сегодня он ведь должен проснуться, если всё будет хорошо. Арсений успокаивает себя, повторяя как мантру про себя, что с Антоном всё будет в порядке, и в этом полубреду засыпает тревожным сном, скрутившись калачиком на скамейке. Сквозь тонкий сон ему кажется, что Шаст гладит по волосам, что говорит что-то про то, что он бы всё-таки Арсения нарисовал, называет синеглазкой с язвительной усмешкой, поёт. Мешанина воспоминаний, бредовые сны, тревожность — этот сон Арса, скорее, чуть не доводит до панической атаки, чем дарует покой и отдых. Будит его звонок на телефон, и Арс даже рад, что не смог спать дальше, потому что от картинок перед глазами уже становилось трудно дышать. Оказалось, прошло уже две пары; оказалось, Дима звонит ему уже полчаса. Когда он находит Арсения за цветами под лестницей, ему очень хочется отправить его в общагу отсыпаться, потому что выглядит он сейчас немногим лучше Антона, когда его забирали на скорой. Но ещё Поз понимает состояние Арсения, как никто другой, и понимает, что спокойнее Арсу станет только тогда, когда он убедится, что Шасту хотя бы понемногу становится лучше. Тётя Таня берётся довезти их с института в больницу. Дима с Серёжей сидят по обе стороны от Арсения, переглядываются между собой поверх его поникшей головы. Тётя Таня смотрит на них через зеркало, подавляя в себе тяжёлые вздохи. В машине сейчас так тихо. Арс вспоминает, как громко и весело тут было, когда они с Шастом ехали на дачу к Серёже, тут играла музыка, он пел, шутил, смеялся. Арсений помнит, как потом он спал у него на коленях — рваный тяжёлый выдох вырывается из груди. Дима обнимает его за плечи, говорит, что всё будет хорошо. Арс и сам это знает, но почему-то, видимо, не верит. Зачем-то готовит себя к плохому, прокручивает в голове худшие сценарии, накручивает себя до крайне острого нервного состояния. Уже в крыле, когда они подходят к дежурной, это была другая медсестра, не вчерашняя, она говорит им, в какую палату положили Антона ночью, но дальше их не пускает. Говорит, что к нему в палату всё равно пускают только близких родственников, говорит, нет смысла туда идти, но Арсений её не слышит, просто проходит дальше, пока тётя Таня, оставшись где-то далёко за спиной торопливо объясняет медсестре, что заходить они не будут, но к палате подойдут, к тому же им надо найти лечащего врача, чтобы узнать об изменениях. Дежурная говорит, что вообще-то она и сама может рассказать об изменениях в состоянии Антона. Она принимается рассказывать в деталях, что было ночью после ухода ребят, но Арс уже ничего не слышит, находясь уже в коридоре с палатами. Возле третьей палаты Арсений замирает, пришёл… — Арсений! — Арс поворачивает голову на звук и видит мчащуюся к нему тётю Майю, она выглядит очень взволнованной и потрёпанной. Арсений судорожно выдыхает, идя ей навстречу. Они обнимаются крепко, вжимаясь друг в друга, словно они были спасательными кругами один для другого, а, может, так оно и было на самом деле. У Арса безумно колотится сердце, его пробивает на слёзы от волнения, но в объятиях тёти Майи он чувствует, что его немного отпускает. — Мой мальчик, — с любовью шепчет тётя Майя, поглаживая по волосам холодными пальцами, она чувствует, как Арсения трясёт, и сердце за него болит. Майя помнит, как было страшно ей, когда у Антона впервые произошла сильная аллергическая реакция. Она помнит все эти чувства и плохие мысли, и чувство вины, словно ты должен был знать, словно должен был предотвратить это. И боязнь за здоровье, и боль за боль дорогого человека. Она всё это знала. — Вы подписали больничные документы? — спрашивает с дрожью в голосе. — Да, — твёрдо отвечает тётя Майя, отстраняясь от Арсения, но оставляя руки на его предплечьях. — Вы виделись с лечащим врачом? Что он сказал? Видели Шаста? Он скоро проснётся? — Ты не знаешь? — спрашивает с удивлением тётя Майя, а у Арсения от этого вопроса сердце в пятки падает: что он должен знать? Она видит его реакцию, улыбается с лёгкой грустью. — Он уже проснулся. Где-то часа два назад. Эмоции градом обрушиваются на Арса, он чувствует, как трясучка внутри заменяется целым ураганом: радость, облегчение, волнение — всё это мешается между собой, создавая довольно опасный коктейль, Арсу бы не впасть в истерику. А он бы впал, наверняка бы, только присутствие тёти Майи успокаивает. Она гладит его большим пальцем, держа за предплечье, улыбается мягко, смотрит обеспокоенно и Арс не может сдержать себя от того, чтобы снова крепко обнять её. — Тёть Май! — слышится сзади голос Димы. — Арс! Медсестра сказала, что Шаст проснулся уже. — Угу, да… Я, мне уже тётя Майя сказала, — говорит прерывисто Арсений, пытаясь отделаться от жгучих слёз. — Слава Богу. — Он больше не в реанимации, — говорит тётя Майя, — и проснулся, к нему можно идти. — Но дежурная сказала… — Врач разрешил. Только по одному. — Арс, — Дима берёт его за плечи. — Иди первый. — Нет, лучше ты, — говорит серьёзно Арсений. — Ты должен пойти первым. — Ты уверен? — хмурится Дима. — Давай уже, — смеётся Арс впервые за этот день, подталкивая Поза в плечи. Ему становится так чертовски хорошо. — Сначала близкие родственники, матери, братья, а мужья уже потом. — Придурок, — фырчит на него Дима, тем не менее расплываясь в улыбке. Пока Димы нет, Арсений говорит с тётей Майей и Серёжей. Мама Шаста останется до выписки Антона в Москве, они уже договорились с тётей Таней, что она поживёт у них с Серёжей. И почему-то именно сейчас Серый задумывается: а в курсе ли тётя Майя, что Шаст начал заниматься с психологом? Что-то ему подсказывает, что абсолютно нет, сейчас Серёжа начинает волноваться, что мама может проговориться насчёт чего-то маме Шаста, и это вообще невесёлые мысли. Хотя что такого в том, что твой сын ходит к психологу? Может, то, что ходит он туда по причине твоего развода с мужем? Наверняка, ведь тётя Майя начнёт винить себя в том, что Антон всё никак не может пережить этот момент. Скорее всего, поэтому Шаст ей и не говорит, но лучше ему рассказать, лучше так, чем это однажды выплывет случайно. Серёжа про себя страдальчески стонет, только недавно он пообещал не хранить секретов внутри их четвёрки, а теперь, выходит, вынужден хранить секреты четвёрки от их родителей. Просто блеск. Иначе не скажешь. — Арс, — шёпотом подзывает Дима, выходя из палаты, — иди. — Серёжа? — предлагает Арсений, но Матвиенко только толкает его в спину, мол, да иди ты уже быстрее, хватит себе душу рвать. Арс заходит в палату, прикрывая за собой дверь, замирает там же, смотря на Антона. Да уж, выглядит он как зомби: бледный, чуть ли не зелёный, с покрасневшими опухшими глазами, с сыпью на руках, горло обмотано перевязкой, сквозь которую торчит трубка, явно для дыхания, руки в капельницах, но эта идиотская улыбка… Шаст лыбится во весь рот, машет радостно ладошкой. Арсений так и приваливается плечом к стене, оставаясь стоять там. Смотрит на Антона с полминуты, а потом закрывает глаза ладонью, улыбаясь так же: как полный идиот. — Ну и что с тобой не так? — смеётся, смотря на светящегося радостью Шаста. Тот лишь пожимает плечами, всё так же ярко улыбаясь. — Не можешь говорить? — вдруг догадывается Арсений, присаживаясь на край койки, рядом с полусидящим Антоном. — Затруднительно, — хрипит Шаст, зажимая ладонью трубку торчащую из горла. — Тогда не надо, — тихо говорит Арсений, отводя Антоновы пальцы от горла, тут же переплетая их со своими. Шаст берёт телефон и печатает что-то, а потом показывает: «Я могу писать». — А я могу понимать тебя по одним лишь губам, — улыбается Арсений. «Сыграем в «Громкий вопрос» без единого звука?», — с улыбкой одними губами спрашивает Антон. — «Громкий вопрос» без единого звука? — уточняет Арс, смотря неверяще, как Шаст кивает, а потом смеётся под нос: — Господи, Шаст, ну, каламбуры — это явно не твоё. «Твоё. С кем поведёшься, от того и наберёшься». — Да. Серёжа сегодня так же сказал, — Арсу приходится объяснить, потому что Антон смотрит вопросительно: — Я, вроде как, сегодня Кириллу врезал в институте, — вопрос в зелёных глазах сразу же сменяется непониманием и волнением. — Я просто... — Арсений судорожно вздыхает, чуть крепче сжимая ладонь Антона в своих руках. — Когда тебя забрали ночью, начал думать и всё никак не мог связать, откуда у тебя взялось саке, нашёл коробку с подписью. Шаст тяжело вздыхает, качая головой. — Думал, просто спрошу у него, но как только увидел… Арсений не договаривает, но Антон и так всё понимает, притягивает его ладонь к своим губам и целует в костяшки. Арс улыбается ему немного виновато, оставляет такой же поцелуй на тыльной стороне ладони Антона. — В институте так тихо без тебя, — Арсению удаётся подавить тоску в этих словах, говорит, улыбаясь, и Шаст посмеивается себе под нос. — Как ты себя чувствуешь? «Нормально». Антон всё-таки берёт телефон, принимаясь что-то быстро печатать, пока Арс смотрит на него с неприкрытым собственным волнением и бесконечной жаждой защитить. На повёрнутом к Арсению экране телефона целое письмо: «Арс, я в норме, надо ещё полежать в больничке, конечно, но я жив-здоров, правда, это ведь уже не в первый раз. За Кирилла, даже не знаю, ругать тебя или хвалить, но всё же не делай так больше. Это в моём духе разбить кому-то ебало, а твои графские ручки от такого страдать не должны. Если кто-то обидит, ты только скажи, я сам ими займусь, а так не надо. Врач говорит, что лежать ещё неделю, вроде, и недолго, но бляяяяяя, что я буду так долго делать? Буду выносить им мозги, чтобы пораньше меня выпустили. За этой хренью в шее, сказали, ещё надо будет ухаживать какое-то время после выписки, обрабатывать порез, менять повязки, вся херня, до тех пор пока не срастётся. Капельницы ебучие, уже руки от них болят, от сыпи весь чешусь. Но это мелочи, Арс, правда, я чувствую себя вполне хорошо, не переживай. Расскажи лучше, как ты? Дима сказал, ты очень сильно переживал. Я представить не могу, как бы я пережил, если бы в таком состоянии нашли тебя. Прости, что заставил тебя так сильно волноваться». — Дурак ты, Шаст, — улыбается Арсений, оставляя поцелуй на щеке. — Не за что тут извиняться, ты же неосознанно рисовую водку пил. Насчёт выносить мозги врачам, чтобы тебя отпустили быстрей — даже не думай, не выёбывайся и лежи, сколько надо, хоть две недели, хоть месяц, но чтобы вышел абсолютно здоровым, понял? — Шаст улыбается, но кивает серьёзно. — Дима сам очень сильно переживал. А мы ещё и в больнице были, я боялся, что ему вообще прихереть может, но он держался молодцом. «Он сказал, ты не спал». — А ты бы смог поспать? — спрашивает абсолютно спокойно Арсений, тяжело вздыхая. — Не мог я, Шаст. Даже не пытался, на самом деле. Я так волновался, — дрожащим голосом говорит Арсений, укладываясь аккуратно головой Антону на ноги. Шаст гладит по волосам бережно, успокаивающе той рукой, что не пронизана капельницей. — Так волновался. Несколько минут просто молчат. Арсений наконец упивается чувством накатившего облегчения и близостью с любимым человеком. А Антон гладит его по волосам, пока собственное сердце разрывается: Арс не мог спать, Арс боялся, волновался за него, и хоть Шаст понимает, что испытывал бы то же самое, если бы они поменялись местами, но даже зная то, что это всё действительно огромный несчастный случай, Антон всё равно испытывает ужасное чувство вины перед Арсением. За то, что заставил его так сильно переживать, за то, что так напугал и наверняка заставил страдать. Антон понимает, что это всё произошло далеко не по его воле, и он тут пострадавший, который мог бы и отойти в мир иной в худшем сценарии, только вот эти мысли вины перед Арсением не уменьшали. Шаст ведь знал, что саке делается на рисе, знал, но почему-то в самый нужный момент не связал это, и вот во что это вылилось. Арсу снова пришлось пройти через эмоциональную бурю, Арсу снова было больно, и снова это всё произошло по тупости Антона. В случившемся нет абсолютно ничьей вины, в том числе вины Шаста, но он не может перестать думать, что это именно он заставил Арсения пройти через очередной пиздец. — Шаст, я уже даже не могу говорить, что люблю тебя, — тихо говорит Арсений, и Антон аж весь вздрагивает от этих слов. — Потому что то, что я чувствую, уже просто не вяжется с этим, это слово не передаёт и половины того, что я чувствую. Ты так нужен мне. Так бесконечно нужен. Мне без тебя так плохо, хотя по сути я без тебя всего полдня провёл, но знание того, что тебе, возможно, было плохо или больно, не давало мне дышать. Я не могу представить свою жизнь без тебя, не хочу такую представлять. Я без тебя не могу. Пожалуйста, береги себя, не лезь в драки, следи за тем, что ешь и пьёшь, я бы просил и о курении, но это уже не в моей власти. Лечись. Просто береги себя, Шаст, пожалуйста. Антон только и может, что любить этого человека всё больше с каждым его словом, с каждым его поступком. Шаст очень бережно притягивает к себе лицо Арсения и оставляет короткий мягкий поцелуй на губах. Арс чувствует, что у Антона очень сильно пересохли губы и немного припухли из-за аллергии, но от этого короткого касания он чувствует, что земля возвращается под ноги, дышать становится легче. И Шаст это чувствует, ощущает буквально за секунду поцелуя, как Арсения отпускает, чувствует облегчённый выдох. Антону было необходимо кое-что рассказать Арсу, это было очень важно для них обоих, но он понимает, что сейчас не лучшее время для этого. Арсений всё ещё очень напряжён и взволнован его состоянием, и так едва балансирует на тонком канате над пропастью паники и истерики, так что говорить сейчас об этом точно не вариант. К тому же, Шаст сейчас и не может нормально говорить из-за трахеостомии, а он уверен, что об этом надо именно говорить, не писать, не шептать одними лишь губами, ему нужно именно сказать это и быть уверенным, что, когда Арс начнёт задавать какие-то вопросы, — а он точно начнёт их задавать — он сможет сказать всё, что думает и чувствует, и убедить Арсения в том, в чём он так сильно сомневается. Антон впервые запомнил свой сон, после анафилактического шока, после абсолютной потери трезвого сознания этой ночью, каким-то образом сон сохранился в его памяти. Когда Шаст очнулся сегодня с утра он мало того, что вспомнил последний кошмар, но даже смог вспомнить несколько предыдущих. Чувства это вызывало отнюдь не приятные. Антон понимает, почему его трясло и пробивало на слёзы по пробуждению, как рассказывал Арс, понимает, почему Арсений воспринял эти кошмары на свой счёт. Потому что наверняка то, что говорил Шаст, выглядело, словно он ждёт от Арса предательства. И, как бы неприятно ни было это осознавать самому Антону, он понимал, что доля правды в этом есть. Да, он сказал Арсу, когда они подняли эту тему, что эти кошмары, скорее, связаны с тем, что он боится потерять то светлое и хорошее, что обрёл рядом с Арсом. Но говорил ведь он это, не помня своих снов, а сейчас, когда воспоминания прорвались сквозь забытье, Шаст понимал, что дело не только в этом. Это другие сны. Если бы Антон просто боялся, что их отношения могут исчезнуть, снилось бы другое: снилось бы, что Арс ушёл от него, снилось бы, что они ругаются, расстаются. Но Шасту снилось не это, а жизнь без Арсения, жизнь после него. Антон мало того, что умел осознавать сны и иногда управлять ими, так же умел и читать их. И эти кошмары были как раз-таки о том, что Арс предаёт. Не просто предаёт, а основательно разрушает жизнь Шаста, не просто сметает всё хорошее, что у них было, а разрушает вдребезги, разбивает и стирает в стеклянную пыль то, что Антон назвал бы своим сердцем. Об этом Антону говорят не сюжеты снов, которых там почти не было, нет. Он помнит своё эмоциональное состояние в кошмарах, помнит, как это ощущалось внутри, и хоть Шаст не знает, как они там разошлись, потому что сны этого не показали, по эмоциям, по чувствам Антон понимает, что Арсений сделал это основательно, разбил сердце и отрезал от себя окончательно. Там была только пустота и боль. Ни надежды, ни веры — ничего святого. Шаст должен был рассказать об этом Арсению, он уверен в этом. Но точно не сейчас, когда не может нормально говорить, а Арс — в разбитом состоянии. Антон должен как-то проработать для них двоих этот момент, может, стоило бы рассказать об этом и психологу… — Бля, — хрипит Антон, вдруг вспомнив, что у него на сегодняшний вечер назначен сеанс у психолога. Арсений смотрит обеспокоенно, прикрывает рот Шаста своей ладонью, чтобы не говорил, чтобы не тревожил и так пострадавшее горло. Арс наблюдал за Антоном около минуты, не знал, о чём тот думает, но чувствовал, что это что-то важное, и предчувствие было отчего-то не самым лучшим. Однако Арс решил не спрашивать, пока Шаст сам не решит заговорить, а он ведь заговорит, они ведь обещали друг другу. А сейчас не стоит, к тому же Антону говорить сейчас очень трудно. Шаст снова берёт телефон, печатает что-то, а потом показывает: «Сегодня вечером психолог. Попроси, пж, Серого отменить сеанс и всё объяснить». — Ты можешь попросить его сам, — мягко улыбается Арс, откладывая телефон в сторону. — Он ведь тоже к тебе пришёл. Загнал меня перед собой. А мне, наверное, уже пора идти… Антон ничего не говорит, да и не в том он сейчас состоянии, чтобы вообще что-то говорить, врач просил его спать как можно больше, чтобы быстрее восстанавливаться. А он сидит тут успокаивает всех своих близких и терзает собственный мозг отнюдь не радужными мыслями. Шаст берёт ладонь Арса, снова притягивает к лицу, оставляя поцелуй на безымянном пальце рядом с ободком кольца, и кивает. — Так не хочу уходить, — вздыхает Арсений, оставляя поцелуй на щеке. — Лучше уж сидеть рядом с тобой в абсолютной тишине, чем быть в абсолютном шуме и без тебя, — Арс вздыхает тяжко. — Пожалуйста, Шаст, не дури, лечись хорошенько, мы будем к тебе приходить, насколько это возможно. Не рвись из больницы, долечись до конца, пожалуйста, — Антон обнадёживающе кивает, и Арс, решив, что донёс всё необходимое, встаёт. — Точно всё понял? — Шаст снова кивает. — Хорошо. Я пойду? Антон кивает, но как только Арсений хочет отойти от койки, ловит его за руку, заставляя повернуться к себе. Арс бегает по его лицу глазами, а Шаст только улыбается, а потом одними лишь губами произносит: «Я люблю тебя». Арсений наконец-то улыбается солнечно, он наклоняется к Шасту и оставляет два коротких поцелуя у него на кончике носа и переносице. — Лечись, котёнок, — улыбается Арсений, стоя уже возле двери. Антон, как всегда, морщит лицо на это прозвище, фыркает, заставляя Арса смеяться, и от этого прекрасного смеха и улыбки улыбается всё-таки сам. — Серёжа, — зовёт Арсений, прикрывая дверь палаты за собой. — Ему тяжело говорить. — Да, Поз уже рассказал, — кивает Серый, улыбаясь, — петь заставлять не буду. — У него сегодня встреча с психологом должна была быть, отменишь? — No problemo, — бросает Серый, уже заходя в палату к Шасту. — Ёптыть, я думал ты тут умираешь, а ты живее нас всех выглядишь! — смеётся Серёжа, а Шаст только показывает ему выразительный фак, улыбаясь во весь рот. — Говорить не можешь из-за этой херни в горле? — Антон кивает, пока Серёжа усаживается рядом с ним. «Как они?», — Серёжа понял Антона по одним лишь губам, видимо, не зря они «Громкий разговор» так тщательно тренировали. — Ты бы о себе подумал, Шастунишка, — улыбается искренне Серёжа. — Они… Ну, держатся. Насколько можно так сказать. Поза Арс смог ночью успокоить, я сейчас вспоминаю, думаю об этом, и, честно, я в ахуе. Как он держался? Нас всех трясло, а он в руках себя держал до последнего, разобрался с больницей, позвонил твоей маме, успокоил Поза, заставил нас поехать домой. Не знаю, как его вообще на всё это хватило ночью. Повезло тебе с мужем, Шаст. Антон снова показывает фак, но на лице его начинает играть счастливая улыбка. Да, повезло, и это ещё очень слабо сказано. — Не спал бедолага, ты не волнуйся, мы с Позом его быстро уложим, когда приедем. Ну, в смысле спать. В другом формате он нас не интересует, — теперь в сторону Серёже поднимается два фака. — Да ладно тебе, — смеётся Серый. — Держался-то он хорошо… Только с утра Кириллу вмазал, — Шаст кивает. — Он рассказал? — Шаст снова кивает. — Хорошо. Кажется, моя просьба не держать друг от друга секретов правда была услышана, — как только Серёжа говорит это, он видит, как Шаст опускает глаза. — Блять. Нет, — чертыхается Серёжа. Он слишком хорошо уже знал каждого из этих трёх оболтусов, и прекрасно знал, что означают у Антона эти опущенные в пол глазки. Серёже остаётся только тяжело вздыхать. — Ну, рассказывай, пиши, не знаю, как тебе удобнее. Шаст пишет какое-то время, а потом передаёт телефон в руки Серёже, и тот принимается читать вслух: — Я запомнил сны, кошмары, про которые говорил Арс тогда, — Серёжа бросает на Шаста обеспокоенный взгляд, но Антон крутит указательным пальцем от себя, как бы говоря: продолжай. — Точнее я запомнил последний, и смог вспомнить несколько других. Он был прав. Это очень похоже на недоверие с моей стороны. Не знаю, как это объяснить, но я действительно чувствую в подтексте снов именно это. Что вообще значит в подтексте снов? — прерывается Серёжа, поднимая глаза к Шасту, на что тот закатывает глаза. — Ладно, допустим. Я знаю, что должен ему рассказать, но мне кажется, сейчас не лучшее время. Во-первых, он весь на нервах. Во-вторых, я говорить не могу нормально. Но я боюсь, что потом он может на меня обидеться или разозлиться, что я не рассказал ему всё сразу, подумает, что я оттягивал разговор, — дочитывает Серёжа и откладывает телефон в сторону. Смотрит какое-то время на Антона, который заметно волнуется, теребя пальцами край одеяла. Серёжа думает. — Слушай, Шаст. Ты действительно оттягиваешь этот разговор, но не по причине того, что боишься его или хочешь утаить от Арса. Ты его отодвигаешь, потому что трезво оценил ваше с Арсом сейчас состояние. Он это поймёт, не будет он на тебя злиться или обижаться, он же у нас не дурак. Антон выдыхает облегчённо, а Серёжа всё никак не может понять, насколько Антон в себе не уверен, насколько сомневается в том, что у них сейчас с Арсением, раз ему было необходимо услышать от него такие очевидные слова. Серёжа вспоминает ту самую эмоциональную вспышку у Шаста, когда тот расплакался со словами о том, что его по-настоящему любят. Сейчас Серёжа как никогда отчётливо видит, что у Антона на самом деле происходит внутри: он думает, что не способен вызвать в ком-то столь сильные чувства, и это было не про то, что он считает себя не достойным любви или чего-то хорошего, нет, просто после всего того количества дерьма, что было, он до сих пор не может поверить в то, что с Арсом такого не будет, всё ещё ждёт какого-то подвоха, не может поверить, что в жизни бывает такое, когда всё просто хорошо. Не надо "заслужить" или быть идеальным, просто есть человек, который примет и полюбит тебя со всеми твоими составляющими: хорошими, плохими, очаровательными, невыносимыми, откровенно раздражающими и волшебными составляющими. Шаст привык думать, что люди в нём обращают внимание только на плохое, на его вспыльчивость, конфликтность, и даже то многое, что есть хорошего в Шасте, многие для себя переворачивают в плохую сторону: его прямолинейность и честность — в грубость, открытость — в глупую наивность, ум — в надменность. Но ведь проблема изначально была не в Антоне, а в людях, которые когда-то его окружали; в людях, которые до сих пор окружают его вне круга близких. У Шаста прекрасная мама, но он всегда будет думать, что её любовь — это исключительно родительский инстинкт, любит она его только потому, что она его мама. Антон всегда будет думать, что не будь тётя Майя его матерью, она бы не переносила его ровно так же, как и другие. Шаст всегда будет думать, что Поз — его друг исключительно потому, что они знают друг друга с детства, только потому, что они всю жизнь провели вместе и Дима ощущает за него братскую ответственность, а познакомься они с Позом в более позднее время, Дима бы думал о Шасте то же, что и другие. И про Серёжу будет думать что угодно, только не правду. Будет говорить себе, что Серёжа просто слишком добрый, что он способен найти даже в последнем куске дерьма что-то хорошее и светлое. Антон никогда не признает того, что правда совсем не в этом: правда не в том, что Серёжа видит в людях только хорошее, нет, он не видел ни в ком, в том числе и в Шасте, только хорошее, он видел достаточно плохого в каждом человеке, но он не зацикливался на этом, потому что все — люди. Серёжа не видит только хорошее, он способен замечать золотой самородок чего-то доброго и хорошего в человеке даже за слоем грязи. А Антон сам был самородком, Антон был удивительным. Но он так упрямо не хочет это признавать… — Как ты думаешь, почему мы все здесь, Шаст? — спрашивает серьёзно Серёжа. Антон только удивлённо хлопает глазами. — Думаешь, дело в том, что мы чувствуем за тебя ебать какую ответственность? Думаешь, перепугались, что ты сдохнешь, а мы будем виноваты? — Серый, как всегда, особо не выбирает слова, говорит слишком прямо, почти обидно, зато как заставляет себя слушать! — Или может дело в том, что ты скоро получишь охуенные бабки после суда с Кириллом, а? — Что ты?.. — хрипит кое-как Шаст. — Заткнись, — твёрдо прерывает его Серый, поднимая вверх указательный палец в предупредительном жесте. — Нам всем затираешь про любовь к себе, про её важность, а сам к себе вот так относишься, ты не охуел? Я всегда говорю себе, что с тобой надо в таких делах помягче, потому что ты на самом деле пиздец какой мягкий и чувствительный сам, только вот заебался я сюсюкаться, я уже говорил тебе, не раз говорил, Шаст, что мы все тебя любим. Я, Поз, Арс, твоя мама. И мы любим тебя не по счастливому случаю, не потому, что это как-то так сложилось, мы любим тебя, потому что это ты, Шаст. Старый добрый ёбнутый ты. Со своими ужасными шутками, прямолинейностью, вспыльчивостью, открытостью, со своими побрякушками на руках, от которых можно потерять сознание, если ты просто дашь кому-нибудь из нас подзатыльник. Мы тебя любим, Шаст, потому что это ты. Не потому что мы такие: хорошие, пиздатые, благосклонные, охуенные — нет, мы любим тебя, потому что ты такой. И какого хуя сейчас ты сидишь с такой скорбной рожей! — взмывает руками Серый. — Ты не веришь мне, это пиздец, Шаст. Заткни-и-ись! — тянет громко Серёжа, видя как Антон открывает рот. — Если узнаю, что ты сейчас собирался сказать что-то по типу «дело не в тебе, дело во мне», я задушу тебя этой ёбаной капельницей. Шаст делает неопределенный жест ладонью, прикрывая рот. В целом, это он и хотел сказать. Мол, я верю тебе, Серёжа, но не могу поверить в то, что ты хочешь до меня донести, потому что я неуверенный в себе кретин, неспособный поверить, что меня могут любить просто за то, что я есть. Да. Дело не в тебе, дело во мне. — Шаст, я люблю тебя. Антон смотрит удивлённо, они смотрят друг другу в глаза, пауза затягивается, а Серёжа вдруг заливается краской. — Ой, да иди ты нахуй!!! — вспыхивает Серёжа, подрываясь с места. — Всё. Я сказал всё, что хотел, обдумай, свободного времени у тебя сейчас предостаточно. Арс сказал про психолога, я свяжусь с ней. Серёжа останавливается у двери, долго смотрит на Шаста, пытаясь понять, что в его голове происходит на этот раз. А потом Антон одними губами говорит «спасибо», и Серый понимает, что посвящено это не словам о психологе. — Дурак ты, Шаст. За любовь не благодарят. И что это за лицо опять? Ой, блять, не могу, как ты меня бесишь! Всё! Поправляйся быстрее, чтобы я мог тебя отпиздить, а то пока над тобой только плакать хочется! — фырчит эмоционально Серёжа, пока Антон смеётся. Они поднимают ладони, прощаясь, и Серёжа выходит в коридор к Диме с Арсом. — Как он, блять, меня бесит, не могу просто!!! — Что у вас уже успело произойти? — у Арсения подлетают брови: Серёжа действительно выглядит раздражённым. — У меня к нему чувства, а он тебя только любит, — огрызается Серёжа, заставляя лица Арса с Позом вытянуться в удивлении. — Где тётя Майя? — Отошла поговорить с врачом, — отвечает Арсений, всё ещё обескураженный. — Серёж, правда, ты чего? — не сдаётся, обнимая за плечи. — Бесит меня, — повторяет Серёжа. — Пиздец бесит, я хочу ему бошку открутить, чтобы заново нормально поставить, потому что сейчас она явно не на месте стоит! — Да ладно тебе, Серёж, ну ты же знаешь Шаста, — улыбается мягко Поз, он не совсем понимает, что произошло, но догадывается, что это как-то связано с заёбами Антона по поводу любви к себе, потому что именно на них Серёжа обычно реагировал вот таким эмоциональным всплеском агрессии. — Что б мне легче от этого стало! — Он же просто… — Дима не договаривает, замечая вдруг знакомую фигуру, бродящую от палаты к палате в поисках номера нужной. — Илья? — неверяще окликает Дима. Парень поворачивается на своё имя, расплываясь в широкой улыбке при виде Поза. Щетина, русые волосы с рыжим отблеском, он был габаритным, высоким и всем своим видом напоминал Арсу медведя, а ещё он казался смутно знакомым. О! Тот самый парень с фотографии и рисунка Антона: они там пьяные через забор перелезали, а он подсаживал Шаста. — Димка! — басит Илья, подходя к ним, они не обнимаются, только жмут руки, хлопая друг друга по плечам. — Какими судьбами? — у Поза на лице открытое удивление и радость от встречи. — Приехал к помирающему! — он пожимает быстро руки Арсу и Серёже, чисто из вежливости. — С Воронежа? — ещё сильнее удивляется Поз. — Не, я в Туле был по делам. А с утра Шаст написал: «Прикинь, я опять чуть не сдох из-за ебучего риса». Вот я и приехал. — Да не помирает он, — улыбается Дима. — По крайней мере сейчас, жив-здоров. — Надеюсь, таким и останется, он мне ещё косарь должен, — смеётся Илья. — К нему можно? — Да, иди, только, Ильюх, тихо, а то я вас знаю, — смеётся Поз, подводя Илью к дверям. — Как встретитесь, так пизда ушным перепонкам. — Ну, Поз, мы ж в больнице, за кого ты меня держишь? — лукавит Илья. Как только дверь палаты закрывается, на весь коридор слышится: «ОООО! ТОХА, ЖИВ ЦЕЛ ОРЁЛ!». Дима даже инстинктивно пригибается от этого ора. — Господи, ну не придурки ли? — бубнит недовольно Поз, озираясь по сторонам, не бежит ли какой врач выгонять их из больницы. — Каждый раз, каждый грёбаный раз, как встречаются, орут так, словно лет двадцать не виделись. Не будь у Шаста сейчас трубки в горле, тут было бы в пять раз громче. — Кто это? — спрашивает Арсений с заметной обеспокоенностью, он пока решает не думать, чем эта обеспокоенность вызвана. — Илюха, Шаст с ним познакомился в старших классах, он был из параллели, они, вроде как, сцепились как-то из-за баскетбола, играли за разные команды. Подрались, а потом как-то внезапно подружились. Даже не просите меня объяснить это, — качает головой Поз, усмехаясь, вспоминая то время, — я без понятия, как это между ними произошло. Если они вдвоём, лучше надевать беруши, потому что, когда они вместе, их громкость — это пиздец. У них словно один мозг на двоих, причём в плохом смысле. Если бы вы знали, во сколько всякого дерьмища они вляпались вместе просто по приколу, сколько раз их вызывали к директору… Даже пару раз в ментовку. Чокнутые, — заключает со смешком Поз. — Если вам Шаст кажется слишком прямолинейным, то вы просто не знали Илью, сказать, что он прямой, как рельса — это нихрена не сказать. Но, думаю, поэтому он Шасту и нравится, поэтому они так и спелись. О-о-о, теперь Арсений понимает причину собственной обеспокоенности, и это неуместно и неоправданно от слова совсем, только вот и подавить в себе эти чувства не может, никогда не умел подавлять или успокаивать собственную ревность. Это настолько тупо, что Арс начинает сомневаться в своём ментальном возрасте и эмоциональном интеллекте, потому что серьёзно? Приревновать любимого человека, который из раза в раз доказывает словами и поступками, что ему нужен только Арс, к только что возникшему на горизонте человеку? Приревновать к старому другу? Да уж, сильна твоя вера. — Ты чего? — замечает Поз его задумчивость. — Да ничего, задумался, — отмахивается Арсений. — Просто… Что "просто", Арс договорить не успевает, потому что к ним возвращается тётя Майя. Она спрашивает у мальчиков, как всё прошло, хочет зайти, чтобы передать Шасту последние слова врача, но ребята её останавливают, говоря, что там сейчас уже есть один человек. — Кто? — удивляется тётя Майя, отходя от двери к тройке. — Илья, — отвечает как-то сжёвано Поз. Почему он как-то стушевался, Арс понять не может, впрочем, очень быстро догадывается, замечая смену настроения на лице тёти Майи. — Со школы… — Макаров?! — с ужасом спрашивает женщина, то бледнея, то краснея. — Ну, тёть Май, — пытается успокоить её Дима. — Да они спокойно, всё нормально будет. — Напомнить тебе, чем закончилась их последняя встреча, Дмитрий Темурович? — вскидывается женщина. — Ты тогда тоже говорил, что всё нормально будет! Напомнить? — Не надо, — кривится Поз, как будто ему в рот запихнули целый лимон. Ну да, забирали они тогда их невесть откуда, полночи просидели в травматологии, у Шаста оказалась вывихнута рука, а у Ильи выбита из сустава челюсть. — Но они же в больнице. — Ты правда веришь, что их это спасёт от очередной дурости и приключений, которые закончатся травмами?! Эта парочка становится абсолютно неконтролируемой, когда собирается вместе! После её слов у Арсения сводит неприятным жжением всё в груди. «Парочка». Какое же мерзкое послевкусие это слово оставляет во рту, вяжет, как волчье лыко, отравляя внутренности. У Арса аж сводит скулы, он громко скрипит зубами, так, что это даже посторонним слышно, из-за чего все оборачиваются к нему. Все его реакцию замечают, но чем она вызвана, никто не понимает. А потом Арсений встречается взглядом с Серёжей. Вот это, определённо, была ошибка, потому что Серый понимает всё по одному лишь оттенку синего в глазах. — Ты серьёзно? — с неверием смотрит Серёжа. — Да вы охуели, — тяжёлый выдох. Сейчас даже присутствие тёти Майи не смогло удержать его от этого красноречия. — Нет, вы меня оба сегодня бесите. Дима, пойдём, видеть их не могу. Простите, тётя Майя. — А что произошло? — не понимает Позов, которого Серёжа буквально утягивает за собой. — Вы друг друга стоите! — фырчит Серёжа, даже не оборачиваясь. Арс не знает, что значат эти слова, как их интерпретировать, но, как и всегда, всё принимает на свой счёт. — Такое ощущение, что он понимает вас лучше, чем вы сами себя понимаете, — задумчиво говорит тётя Майя, провожая Диму с Серёжей глазами. — Ты тоже уходишь? — Пока нет, — тихо говорит Арсений, пытаясь прислушаться к шуму из палаты Шаста. — А Вы? — Дождусь, пока выйдет Илья, передам Антону наставления врача, а потом поеду в общежитие, соберу кое-какие вещи Антона, опять заеду в больницу, чтобы их оставить ему, а потом поеду к маме Серёжи, мы с ней уже договорились. — Хотите, я с Вами поезжу? Чтобы Вам не было скучно, да и мне спокойнее будет, — предлагает Арсений. По его интонации и взгляду тётя Майя понимает, что это нужно, скорее, ему самому. Арсению сейчас гораздо спокойнее быть ближе к Антону, как бы эта близость ни проявлялась: сидеть у двери палаты, быть рядом с мамой Антона, быть с самим Антоном. Майя видит, что Арсению сейчас просто необходимо компания Шаста или хотя бы её, потому что если он останется без них, его начнут поглощать плохие мысли. Она знала это состояние, прекрасно его помнила с тех времен, когда сама переживала первую госпитализацию сына из-за аллергии. У тёти Майи нет ни одной причины отказывать Арсению, ему так будет спокойнее, а она сама совершенно не против его компании. Но было и другое. Если взглянуть на ситуацию с другой стороны, Майя понимает, что Арсений не спал всю ночь и сильно перенервничал за последние сутки, об этом говорили и ребята, когда Арсений был у Антона в палате, об этом говорил и сам внешний вид Арсения: бледность, тёмные круги, раздражённые опухшие веки, красные глаза. Арсению сейчас надо было отдохнуть, причём отдохнуть качественно, этого бы очень хотел Антон, да и у самой тёти Майи в груди бунтует проснувшийся материнский инстинкт, который рвал и кричал, что сейчас надо бы позаботиться и об этом оболтусе. Может, это и не его госпитализировали ночью, но выглядит он ничуть не лучше слёгшего с аллергией Антона! Арсений буквально видит каждую мысль проскальзывающую в голове тёти Майи, видит всё в зелёных глазах. Он уже давно научился читать эмоции по оттенкам этого зелёного. Правда, доселе ему приходилось это умение испытывать только на Шасте, но сейчас Арс видит, что и по его маме, у которой были такие же глаза, он легко считывает каждую эмоцию. Несмотря на это, Арсений дожидается ответа, ждёт, к чему в итоге придёт она сама, без его уверений в том, что он в порядке и отдохнет ночью. — Арсюш, — начинает мягко тётя Майя. — Давай так. Мы с тобой немножко попутешествуем, а потом ты как следует отдохнёшь, хорошо? — с одной стороны она и думает, что лучше отправить Арса сразу в общагу отсыпаться, с другой, прекрасно понимает, что тот не успокоится, пока ещё раз не убедится, что Антон тут в порядке и под присмотром. Арс только кивает. Они вместе дожидаются, пока Макаров с грохотом и смехом вывалится, да, именно вывалится из палаты Шаста. Тётя Майя смотрит на парня долго и испытывающе, но Илья под этим взглядом не сникает и не становится серьёзным, только улыбается шире, здороваясь с ней как-то панибратски, отчего у Арсения сводит воздух в лёгких от возмущения. Тётя Майя уходит к Антону, и до тех пор, пока она не выходит, Илья о чём-то говорит Арсению, но тот его почти не слушает, только буравит глазами. Арс улавливает что-то про нормальное состояние «Тохи», про то, что после одной их гулянки он выглядел гораздо хуже, а сейчас он, в целом, живее всех живых. Арс пытается ему улыбнуться, но из-за прикусанной изнутри щеки, улыбка эта выглядит очень натянутой и раздражённой. Илья это раздражение и неприязнь видит, но вида не подаёт, он привык к такому, многие были не в восторге от него после первого впечатления, а спустя время становилось понятно: примет его этот человек или ему с ним не по пути. Несколько цепляло, конечно, то, что этот человек явно близок и дорог Шасту, но и на то, чтобы быть другом всем друзьям Антона, он тоже не претендует. Так что, видя, что раздражение не спадает, а, кажется, даже возрастает с каждым его словом, Илья машет рукой и уходит. Не больно-таки и хотелось. Тётя Майя выходит спустя пять минут, злится, говорит: «Я же говорила!». Раздосадовано хлопает дверью, рассказывает Арсению, что этим несчастным хватило десяти минут: Антон так старательно сдерживал смех, что прикусил губу до крови. Арсения это всё откровенно бесит до дёргающегося глаза, но он молчит, идёт за тётей Майей, держа внутри все плохие слова и чувства. На метро доезжают до общежития. Арсений переговаривается с Димой об учёбе, пока тётя Майя собирает вещи Антона. Поз пытается узнать у Арса, чем тот взбесил Серёжу, потому что он явно знает. Арсений использует всё своё актёрское мастерство, чтобы изобразить неведение, пожимает плечами, спрашивает, к слову, где сейчас Серый. Дима говорит, что тот поехал домой. После того, как Арсений с тётей Майей завозят Антону его вещи, дожидаются, пока к больнице подъедет тётя Таня, которая обещала приютить тётю Майю у себя на время госпитализации Шаста, а заодно и подвезти Арса до общежития. Арсений нервно стучит ногой, и тётя Майя списывает его нервозность и настроение на беспокойство за Шаста. Только вот это было вовсе не то. Сейчас за здоровье Антона Арс не переживал, сейчас ему уже ничего не угрожало. Сейчас Арса бесило совсем не это. И рассказывать он никому не хотел, а поговорить о своих чувствах хотелось, поэтому оставался только один вариант: обсудить это с тем, кто уже и так всё понял, — с Серёжей. Когда садятся в машину к тёте Тане, Арсений интересуется, дома ли Серёжа, а потом спрашивает, не против ли будет тётя Таня, если Арс зайдёт к нему поговорить. Тётя Таня, конечно, не против, говорит, что всегда рада видеть Арсения и всю их компанию в любой день. Только вот тётя Майя начинает причитать по поводу того, что они, вроде как, с Арсением договорились, что после больницы тот поедет отдыхать и отсыпаться. Арс заверяет её, что после Серёжи точно поедет отдыхать, и она нехотя сдаётся. Серёжа встречает их в прихожей, помогает маме и тёте Майе раздеться, перенимая их сумки и куртки, а при виде Арсения только страдальчески вздыхает. По его лицу Арс с лёгкостью читает, что Серёжа едва сдержал себя, чтобы не закатить глаза. Это Арсения не обижает, если честно, даже смешит, но он старается выглядеть жалобно, чтобы заслужить прощение и понимание Серёжи. Хлопает виновато глазками, чуть надувая губы, и тут же получает от Серёжи полный любви подзатыльник. — Иди уже! — фырчит Серёжа, подталкивая Арсения в плечи к своей комнате. Тётя Майя с тётей Таней уходят на кухню, весело о чём-то переговариваясь. Серёжа пропихивает Арсения в свою комнату, захлопывая за собой дверь. — Я не против твоей компании, но ты меня бесишь, — предупреждает Серёжа, садясь за стол. Арсений улыбается этой честности Серёжи и его раздражению, которое откровенно забавляет. В комнате, как и в целом в доме Серёжи, Арс ещё не был, его День рождения они праздновали в общаге, а других поводов побывать у Серёжи Арс как-то не находил, о чём сейчас очень жалеет. Комната Серёжи — словно предметное воплощение его же сердца: тёплая, немного тесная, с избытком всяческих самых разнообразных вещей, уютная и будто бы пропитанная запахом тёплой осени или летней грозы. Арс осматривает её, находя с каждой секундой всё больше чего-то интересного. Маленький квадратный шкаф с зеркалом, которое чуть не наполовину было заклеено наклейками с персонажами разных фильмов и сериалов; стоящие на полке в рамочках несколько рисунков Димы и Антона. Боковая часть шкафа, что была повёрнута к столу, была вся в фотографиях, пришпиленных декоративным скотчем: фото Серёжи, его семьи, фотки с Шастом и Позом и даже несколько фотографий с Арсением уже тут были. Возле фотографий были стикеры с забавными подписями или мотивирующими цитатами. Ну, если можно было назвать мотивирующим выражение: «Люби себя, потому что всё вокруг дерьмо» или «Учи грёбаный английский, если не хочешь умереть ссаной нищенкой». Арс думает, что это очень в духе Серёжи. Тёплое освещение комнаты придавало ей больше уюта и какой-то волшебности. Кровать застелена клетчатым пледом, на стене около стола висят два скейта, один явно новый, а второй — повидавший жизнь: весь в царапинах, со стёртыми колесами, с кое-где расколовшейся древесиной по краям. Арс не может удержаться от того, чтобы провести по нему кончиками пальцев. Ещё поражало количество растений в комнате: на каждой плюс-минус свободной горизонтальной поверхности было минимум по два горшка с комнатными растениями, в углу за кроватью стояло два больших горшка с фикусом и большим кактусом. Арс пробегается глазами по всем зелёным друзьям Серёжи: эхеверия, молочай, фикус, алоэ, орхидея, какой-то цитрус, сансивиерия, несколько разновидностей кактусов. — Просто в гости или поговорить? — улыбается наконец Серёжа, замечая, как Арс разглядывает его комнату. Он разворачивается к нему на компьютерном кресле, убирая в рюкзак тетради по английскому и немецкому и ставя учебники на полку. — Одно другому не мешает, — с улыбкой отвечает Арсений, присаживаясь на край кровати, только потом спрашивая: — Ой, блин, сюда ведь можно садиться? — Да ради Бога, — смеётся Серёжа. — Чай, кофе, потанцуем? — Одно другому не мешает, — повторяет Арс, уже смеясь. — Кофе, если можно, Серёж. Спасибо. — Uno momentо, — бросает Серёжа, а уже через минут пять возвращается в комнату, протягивая Арсению кружку кофе и какие-то конфеты. — Спасибо. У тебя так уютно, — улыбается Арс, запихивая в рот конфету. — Мне нравится. — Всем нравится, — немного смущённо говорит Серёжа, — мама здесь время от времени просто сидит, потому что ей тут тоже нравится. Больше, чем у себя. Закомфортил комнату себе во вред, — несерьёзно негодует Серёжа, вызывая у Арсения широкую улыбку. — Цветов так много, это мамины? — Ну, какие-то её, какие-то мои, но они мне все родные, — говорит Серёжа на удивление серьёзно, и у Арса тепло в груди разливается от этих слов. Ну, Серёжа, ну, такой хороший. — У них имена есть, хочешь узнать? — Арсений смеётся, но кивает. — Та-а-ак, это Бенджамин, это Люцифер, это Кастиэль и Дин, это Рейчел, Фиби, Моника, Росс, Джоуи и Чендлер. Это Малефисента с Наташей Романофф, а это Мерлин, — заканчивает Серёжа, поднимая глаза к улыбающемуся во всё лицо Арсу. — И вы ещё говорите, что я странный? — шутит Арсений, на что Серёжа только фыркает. — В этой компании все друг друга стоят, — отмахивается Серёжа, а Арс резко вспоминает его слова, становясь серьёзным. — Серёж, — Арсений тяжело вздыхает, крутит нервно в ладонях кружку. — Я совсем дурак, да? — Ну, не прям чтобы идиот, но в плане эмоционального развития часто заставляешь в себе усомниться, — говорит Серёжа не просто прямо, а напролом, заставляя Арса давиться кофе. — Не понимаю. Если бы я нашёл человека, который так бы меня любил, — Серёжа вдруг задумывается, отводя глаза к окну, за которым уже темно и видно только отражение комнаты. — Я не понимаю ревности, Арс. Может, меня это и бесит только потому, что я это не чувствовал и не знаю, как оно, я про ревность. Просто, блять, я даже не понимаю, вот какими мыслями это сопровождается? О чём ты в этот момент думаешь? О, ему весело и хорошо с кем-то, кроме меня, так не должно быть, я единственный, кому он должен улыбаться? Или ты думаешь, что вся его жизнь должна крутиться исключительно вокруг тебя? Тебе не кажется, что это как-то совсем по-мудачески? Не кажется, что в этом блядства и эгоизма больше, чем в любом хреновом поступке? Арсу от этих слов становится действительно плохо, и гораздо хуже от осознания того, что Серёжа прав, в каждом своём отдельном слове прав. — Что плохого в том, что у него есть те, кто заставляет его радоваться жизни? Или ты хочешь, чтобы ты был единственной его радостью? Долго бы мы все протянули, если бы весь наш мир сводился к одному человеку? — Серёжа говорит это без напора или осуждения, в его словах слышится только искреннее непонимание. — Объясни мне, Арс, потому что я сам не понимаю этого: этой жажды полностью владеть человеком. Это ведь уже что-то совсем далёкое от любви получается, что-то кардинально противоположное, Арс. Арсений не знает, что ответить, он сам не понимает, какие мысли появляются в его голове в такие моменты. — Я не знаю, — искренне говорит Арсений. — Просто… Есть ощущение, что он найдёт человека, с которым ему будет лучше, чем со мной. — А это плохо? Этот вопрос Серёжи заставляет Арса поморщиться как от зубной боли. Было ли это плохо? Для Шаста это было бы замечательно, а для Арсения? Он понимает, что он не такой человек, который готов отпустить ради счастья любимого человека, он не готов отпустить Шаста, если он найдёт кого-то лучше. — Нам хорошо не с одним человеком, Арс. Мне хорошо с тобой, с Шастом, с Позом, но это не значит, что я ебать как во всех вас влюблён и только и мечтаю, что потрахаться с вами, Боже упаси, — кривится Серёжа. — Это ведь не про то, что эмоциональная связь с человеком всегда сводится к такому. Не всегда всё идёт к романтике или сексу, Арс, родственные, братские, дружеские чувства, это ведь всё никто не отменял! Ты ведь не ревнуешь его ко мне или Позу, так почему к Илье приревновал? — Не знаю, — снова качает головой Арс. Кажется, по части чувств, даже собственных Арс был, действительно, туп. Он не привык к этому: логика, рациональное мышление, наука, аргументы, тезисы, гипотезы, доказательства — вот что он понимает. А чувства, это всё так эфемерно, так облачно. — Я ничего не понимаю, Серёж. Это не то, в чём я разбираюсь, эмоции — это не наука, я не понимаю. — А психология, по-твоему, чем занимается? — вполне оправданно возмущается Серёжа. — Хорошо, допустим, это обосновано тем, что ты боишься, что Шаст может уйти от тебя, например, к Илье, почему ты так думаешь? — Ему с ним весело, они понимают друг друга, им хорошо вместе, хоть это и приводит к плачевным последствиям. Они оба прямолинейные, они похожи… — Похожи? — у Серёжи подлетают брови. — Арс, ты думаешь, что Шаст влюбился в тебя, потому что вы похожи? Ты не думал, что полюбил он тебя как раз-таки потому, что вы пиздец какие разные? Вы же фактически противоположности. А что говорит твоя любимая наука о противоположностях? — Они притягиваются, — бурчит Арс. — Но это никак не связано с тем, про что мы говорим. — Связано, Арсюш, потому что это и есть то, о чём мы говорим. Вы с Шастом просто охренеть какие разные, но это именно то, что вам друг в друге и нравится, разве не так? Тебе нравится его ебанутая прямолинейность, ему — твоя сдержанность, тебе — его эмоциональность, ему — твой завидный контроль. Вы нравитесь друг другу, хоть и не похожи, пусть и совсем разные. Вам бы стоило верить друг другу. И чувствам друг друга. Вы это не цените. Арс хочет возразить, но Серёжа прерывает его резким взмахом ладони. — Не цените, Арс! Если бы вы ценили, вы бы не загонялись из-за такой херни каждый раз! И, вроде как, вам обоим есть, с чем сравнивать, но вы все равно относитесь к этому наплевательски. Если бы я нашёл такого человека… Хотя не суть, сейчас не об этом. Вместо того, чтобы получать реальный кайф от охуительных отношений, которые вы обрели друг с другом, вы парите себе мозги накрученными проблемами и призрачными переживаниями. Арс. Сейчас всё хорошо, я не про данный момент, пока Шаст лежит в больнице, конечно, а в целом про время. Студенчество, свобода, любовь, кайф. Вам ещё не надо париться из-за работы, начальников, детей и отцов, вы сейчас независимы так, как в будущем не сможете быть независимы никогда. Потом будет куча проблем: работа, банки, платежи, квартиры, долги и ещё какая-нибудь поебистика. Вы будете взрослеть, стареть, становится всё более обязанными этому сумасшедшему миру. Прошу, Арс, просто пойми наконец ценность этого времени, того, какой сейчас ты, того, какой сейчас Шаст, и того, что между вами, и какая у вас жизнь, потому что потом всё будет только сложнее. Чувствуй сейчас только хорошее, потому что, поверь, в будущем жизнь тебя ещё не раз нагнёт, и потом у тебя не будет ни сил, ни желания любить так, как ты можешь любить сейчас. Пойми наконец цену того, что происходит сейчас, цену того, что есть сейчас. Тебе сейчас сложно? Нет, поверь, уже через пару лет, это будет казаться такими цветочками, ты начнёшь жалеть, что не ценил всё это, обрастёшь неуверенностью, комплексами, ненавистью к себе и к этому миру. И единственный шанс это изменить, исправить — жить так, чтобы каждый день становился лучшим, значимым, важным! Чтобы потом у тебя и на секунду не пронеслось в голове мысли: боже, сколько же я времени потерял впустую. Серёжа заканчивает, ему самому от собственной проповеди стало тоскливо, а глядя на Арсения, так и вообще сердце разбивается вдребезги. Блять, думает Серёжа, вот так постарался, всё-таки перегнул. Потому что Арс плачет, не рыдает, не взахлёб, просто по его щекам текут две одинокие слезинки. Арсений бегает глазами по комнате, пытается выровнять дыхание. — Прости, — Серёжа забирает дрожащими руками кружку из рук Арсения. — Арс, прости, я не хотел тебя как-то обидеть, зацепить и я не обесцениваю твои переживания насчёт Шаста, просто я хотел сказать, что дальше будут испытания труднее, то есть… Блять. — Нет, — Арсений мотает головой, стирая ладонями слёзы, — нет, Серёж, всё нормально. Просто… Ты прав. И это так грустно и так чувственно, знаешь, — улыбается Арс сквозь слёзы. Каждое слово отзывалось у Арсения в груди трепетом и тоской. — Прав. Не хочу взрослеть… — Дурак ты несчастный, — улыбается Серёжа. — Повзрослеешь всё равно. Только вот каким взрослым ты станешь, зависит только от тебя, Арс. — Угу… — Арс, приляг. — Чего? — Давай ложись, — упорствует Серёжа. — Так, Серёж, я человек верный, замужний, — смеётся Арсений. — Придурок ты! И муж твой такой же! — открыто веселится Серёжа, заваливая Арса наконец на кровать. — Мужа не тронь! — Всё, — пыхтит Серёжа, накрывая Арсения пледом. — Я понял, откуда вся твоя тупая ревность: от недосыпа и стресса! — Это не так работает, — улыбается смущённо Арс, кутаясь в плед. — Так-так! Вот проспишься наконец, и завтра нормальным человеком проснёшься! — А сейчас я какой? — пыхтит недовольно. — Ты сейчас вообще не человек, Арс. Козёл ты. — Ну, спасибо, — фыркает Арсений. — Мы вроде решили, что моё животное — лиса. — Это в обычное время — лиса, а сегодня ты козёл, Арс. И муж твой козёл. — Счастливая семья, — улыбается Арсений, а его веки сами прикрываются. — Да уж, счастье с дураками, — Серёжа приглушает свет над столом. — Говорю тебе, Арс, проспишься и излечишься от мудачества. — Ты слишком хорошего мнения обо мне, — тихо говорит Арсений, уже в состоянии полусна. — И сам ты слишком хороший. — Нет, Арс, — говорит шёпотом Серёжа, когда убеждается в том, что Арсений уже крепко спит. — Поверь мне, я вижу в вас более чем достаточно дерьма. Шаст, скорее, сам оттолкнёт любимого человека, чем до конца доверит ему сердце, боясь предательства. Поз, который не ценит заботу и беспокойство о нём, играющий во взрослого. И ты, говорящий о любви, но понятия не имеющий, что это. Я вижу в вас столько плохого, что другой бы уже давно от вас бежал, — Серёжа тихо вздыхает. — Но дело в том, что я знаю вас, и знаю хорошее в вас. И в отличие от каждого из вас, я в вас верю. Может, это и есть моя главная проблема?..