Позволь тебя узнать

***

Дни текут достаточно быстро. Нельзя было сказать, что жизнь вернулась в обычное русло, ведь многое изменилось в последнее время, и изменилось для многих, но преимущественно для четвёрки друзей. И изменилось по большей части из-за госпитализации Шаста. После каждой пары, не заходя домой или в общежитие, они сразу ехали в больницу навещать своего самого удачливого друга. Состояние Антона уже давно было стабильным, у него не случалось других аллергических приступов, лекарства полностью вывели вещество, которое было для организма Шаста ядом. Антон становился всё крепче с каждым днём, выглядел лучше, уже мог спокойно сидеть и передвигаться по палате, насколько это позволяли ещё вставленные капельницы. Дыхательную трубку Антону сняли на четвёртый день госпитализации, он уже спокойно дышал самостоятельно. Только разрез от трахеостомии остался на шее открытым, прикрывала его только перевязка, за которой, как и за порезом приходилось ухаживать. Пока Шаст был в больнице, это делали медсёстры, но врач сказал, что когда Антона выпишут, порез ещё не заживёт окончательно, а значит, ему будет необходимо ухаживать за шеей самостоятельно. Порез не зашивался, так как в этом не было нужды по медицинским показаниям, но и выглядел отнюдь не усладой для глаз. Антон не мог сдержать себя от того, чтобы не морщиться с отвращением каждый раз, когда видел в зеркале разбинтованную собственную шею. Если честно, Шаст очень боялся, что трахеостомия как-то повлияет на его голос, он ведь сейчас еле-еле говорит, а потом? Хорошо, если сможет говорить нормально, а петь? В один день его всё-таки прорвало от этого волнения, но медсестра успокоила, сказав, что этот разрез ни коим образом не касался голосовых связок, а сейчас говорить сложно исключительно из-за того, что нарушается ход воздуха и движение мускулатуры горла. Как только горло заживёт, голос будет абсолютно такой же. Главное следить за тем, как заживает, обрабатывать, менять перевязи, чтобы, не дай Бог, туда не попала какая-нибудь инфекционная гадость и не пошло воспаление. Во всём остальном для Шаста продолжали течь скучные больничные будни. А вот в институте было отнюдь не спокойно. Ни Диме, ни Серёже. И причиной этого был неожиданно вовсе не Антон, а как раз-таки его словно поехавший с катушек муж. И, нет, он не закатывал истерики, не кидался на всех, рассказывая о сложностях этой несправедливой жизни. С ума ведь на самом деле сходят обычно очень тихо, очень незаметно. Хотя безумие Арса становилось заметнее с каждым днём. Ну, ладно, может, это слегка и гиперболизировано в общих масштабах, но для Серёжи с Позом это было именно так. По крайней мере, они говорили, что Арсений подхватил бешенство Шаста. Потому что то, как Арс вёл себя последние четыре дня, это поведение Антона, но никак не Арсения. Он стал чаще драться, мог наброситься на кого-то с кулаками за едва ли упоминание Антона в плохом ключе. Стоит ли рассказывать, что Арсений сделал с парнем, который сказал, что Антон это всё заслужил. Дима с Серёжей искренне радовались, если в такие моменты успевали оказаться рядом с Арсом, очень хорошо, если вместе, потому что поодиночке они не особо справлялись. Дима привык, что стоит ему просто встать напротив впавшего в ярость Антона и посмотреть ему в глаза, тот остывал. С Арсением это нихрена не работало. Казалось, когда Арс впадал в гнев, он уже не видел абсолютно ничего и никого, кроме человека, на которого этот гнев направлен. Серёжа всё пытается вставить Арсению мозги, пытается достучаться, когда Арс уже способен что-то услышать. И после таких наставлений Серёжи было только две реакции. Первая: Арсений извиняется, говоря, что не понимает, как это снова вышло, ему жаль и он обещает, что это не повторится, — это случалось, если к моменту нотации от Серёжи Арс уже полностью остывал. А вторая: Арс фыркал, рычал что-то отнюдь не приятное, показывал средний палец, а потом, стряхнув с себя руки Серёжи, уходил — так себя он вёл в тот момент, когда Серёжа не угадывал с моментом, и Арс был всё ещё слишком раздражён. Чтобы эти несчастные баталии прекратить и перестать получать вопросы от Шаста по типу: «Что у Арса с костяшками?» и «Кто посмел разбить ему нос?» — Дима с Серёжей вводят предупредительную политику, после каждого звонка мчась со всех ног к аудитории, в которой должен быть Арсений и не отходят от него ни на шаг до начала следующей пары. Хотя, как потом выяснилось, Арс умудрился подраться и во время занятия, за что его благополучно отправили с пристыженно опущенной головой в деканат. — От одного Шастуна избавились, второй появился! — всплёскивает руками декан. И Арсения от этого «избавились» так клинит, что он тут же готов высказать в лицо декану всё, что о нём думает, но куратор Павел Алексеевич, которого вызвали из-за последней ситуации с Арсением, замечает это. Он взмахивает резко ладонью, глядя строго, предупреждая любое его слово, и Арс замолкает, снова потупив взгляд в пол. Они выходят из деканата вдвоём, и Павел Алексеевич чуть ли не за ворот тащит Арсения в свой кабинет. Отчитывает его очень строго и громко, отчего Арсу только паршивей становится. Воля это замечает, немного смягчается; впрочем, оставляя в голосе прежнюю строгость, просит Арса обдумать своё поведение и сделать соответствующие выводы, если он не хочет вылететь из института. Арсений кивает на каждое его слово, потому что хочет скорее уйти, но на самом деле соглашается. Он стал слишком порывистым, импульсивным. Это на него не похоже. Это не он. Вечером звонит мама, ей позвонили из деканата, сообщили, что Арсений в последнее время ведёт себя отвратительно и администрация такое поведение терпеть не может. Сказали, что родителям надо провести с Арсением воспитательную беседу, и в случае, если Арс не прислушается ни к словам куратора с деканатом, ни к словам семьи, будут приняты радикальные меры — исключение. Мама очень огорчена, Арсению кажется, даже разочарована в нём, но всё же сильнее обеспокоена: его настроением, его поведением, его внезапно вспыхнувшей и столь несвойственной агрессией. — Он плохо на тебя влияет, — эти слова, как ножом, режут по сердцу. Арсений не знает, как довёл ситуацию до этого; его бесит, что он не может последнее время взять свои эмоции под контроль, но гораздо сильнее раздражает, что все делают виноватым Антона. Любимого, прекрасного, солнечного Антона, который и так настрадался, который и сейчас переживает не лучшую ситуацию, который и сейчас страдает. Которого все делают козлом отпущения из-за него. — Мам, всё не так, — хотя бы ей он должен донести, что с ним происходит на самом деле. Хоть и не привык, хоть для него это совсем чуждо: вот так открывать сердце, тем более матери. Но она должна понимать, что вины Антона в этом нет. — Мам… Мне кажется, я плохой человек. Арсений слышит, как она тяжело вздыхает в трубку, явно что-то переосмысливая для себя. — У вас с ним что-то случилось? — наконец спрашивает она, видимо, придя для себя к какому-то выводу. Очевидно, неправильному. — Нет… — Что-то случилось с ним? — Арсений с тяжестью в сердце кое-как проглатывает вставший в горле ком. — Что случилось, Арсюш? — Он отравился, — говорит Арс, — точнее, это случилось из-за аллергии. Мы пили все вместе, праздновали его победу в суде. Саке, мам. А у него аллергия на рис. Я знал это. Знал, что саке на основе риса. Но я не подумал. Ночью его забрали на скорой. Он был в очень плохом состоянии, мам. Он… сейчас уже в норме, но если бы ты только видела его тогда… Я такой идиот, почему я не подумал? Это же то, что я в себе так люблю, банальное умение думать. Так что мне помешало раскинуть мозгами в тот вечер? — Арсюш... Мама Арсения сейчас переживает целый спектр эмоций, каждая из которых была мрачнее предыдущей. Почему её сын рассказывает это только сейчас? Почему не открывался ей? Это ведь ещё со школы: что бы ни случалось с учителями, с классом, он никогда ничего ей не рассказывал. Просто в один день срывался на слёзы, а потом лежал неделю в кровати, не выходя из комнаты. Что она как родитель сделала не так? Почему её сын так ей не доверяет? — Ты не виноват, ты же знаешь? Он ведь тоже знал, просто не подумали об этом в тот момент, такое случается, это просто несчастный случай. Как он сейчас? Он в сознании? — Да, — совсем тихо отвечает Арсений. — Да, мы с Димой на скорой отвезли его тогда в больницу, он пришёл в себя уже на следующий день. — Ты позаботился о нём, — как можно мягче говорит мама. — Так почему ты думаешь, что ты плохой человек, Арсюш? — Потому что, — Арсений с силой трёт глаза, лишь бы те не начали слезиться. — Я должен был радоваться в тот день. Что с ним всё хорошо, что он пришёл в себя, что он пойдёт на поправку. А что я сделал вместо этого? Я начал ревновать его к другу, который приехал навестить его. Вместо того, чтобы радоваться, что с ним всё хорошо, я просто не мог перестать думать, что в какой-то момент я стану ему не нужен, что у него есть люди и кроме меня, которые смогут о нём позаботиться. И я должен радоваться этому, а я злился. Я плохой человек. Я так виноват перед ним, — Арс кусает щёку изнутри до крови. — Арсений, — снова тяжёлый вздох, — ты прав, в этом мало хорошего, в твоих мыслях и чувствах, но ты пытаешься это побороть, переступить через это, разве это уже не о многом говорит? Плохие люди не борются с собой, не пытаются стать лучше для любимых и уж точно не грызут себя чувством вины. — И из-за меня все думают, что это он плохой, что плохо на меня влияет, что делает меня хуже. Из-за того, что я держал в себе слишком много и это начало вырываться так, как никогда не вырывалось. Это моя ревность, моя злость и боль, а не его влияние! — глаза всё же начинают слезиться, но Арс старается хотя бы ровно дышать. — Он самый лучший человек, которого я знаю, а я… Я подвожу его каждый чёртов раз! —Арсюш… — Всё, прости за звонок из деканата, — обрывает Арсений. — Больше этого не повторится, прости, пока, — обрывает разговор Арс. Он больше не мог говорить. Почему каждый раз, когда он открывал кому-то своё сердце и свои эмоции, он начинал чувствовать вину? Каждый раз просто делясь даже минимальными своими переживаниями, Арсений чувствовал, будто грузит другого человека чем-то таким, что этому человеку вовсе не нужно, даже если этот человек был Арсу родным. В этом плане Серёжа был для него идеальным другом, он понимал всё, что у него на душе, по одному лишь взгляду, считывал по пластике движений его эмоциональное состояние, настроение — по тембру голоса. Серёже не надо было ничего говорить и испытывать вину за свои откровения, потому что Серёжа понимал их все без слов. Арсений видит, как мама пытается ему перезвонить, но не берёт трубку, выключает звук и откидывает телефон на стол. Все ждут, когда он откроется, когда наконец выскажет хоть малую часть того, что чувствует, а он с каждой минутой всё сильнее замыкается в себе. «Ты думаешь, тебе правда станет легче после того, как ты скажешь вслух о чём-то? — вспоминаются Арсению старые слова папы. Арсу тогда было лет десять, тогда он в первый и в последний раз пожаловался родителям о происходящем в школе. — Думаешь, мы побежим решать за тебя твои проблемы? Будь мужиком, волю в кулак и решил всё сам. От того, что ты нам с мамой пересказываешь всё это, твои проблемы не исчезнут! Думаешь, тебе станет легче после этого? Нет, легче тебе станет только после того, как ты сам с этим разберёшься!» Да, верно. Арсений должен сам разобраться с проблемой. Все эти исповеди, извинения, мольбы о сочувствии — всё это только жалость к себе! Надо что-то делать, чтобы проблему решить, а не ныть о ней всем подряд! «Вот тебя отпустит после того, как ты тут на одноклассников наябедничал, а мама? Посмотри на неё, теперь вся будет ходить нервная, переживать, что её сына обижают в школе! Тебе вот полегчало, а она теперь спать не сможет нормально!». Да, верно. Арсений не должен перекладывать свой груз на кого-то другого. Это только его боль и чувства, которые он должен переживать исключительно самостоятельно. Он не заставит переживать всё это кого-то из тех людей, которые будут потом волноваться за него. Арс в состоянии и справится со всем этим сам. «Давай просто говорить друг с другом? — вспоминаются вдруг собственные слова. — Это ведь гораздо проще, чем гадать, что там происходит в башке друг у друга». Зачем, спрашивается, давал обещание, которое просто не в силах сдержать? Потому что это было необходимо, чтобы получить честность Шаста. Выходит, Арсений готов пренебречь всей сутью понятия «обещание», чтобы просто получить то, что хотел получить, в данном случае — честность и открытость Антона. Хорош, ничего не скажешь. Арс раскладывается на кровати звёздочкой, думает, а если конкретнее, вспоминает. Вспоминает Антона, его черты лица, его смех, их нелепое признание друг другу рядом с варящейся гречкой, их драму после поцелуя на балконе. Столько неловких, а порой и нелепых моментов можно было бы избежать и предотвратить, если бы они только были максимально честны друг с другом. Шаст сейчас с ним честен, да, он хочет что-то Арсу рассказать, Арсений очень хорошо это видит в последнее время, когда приходит навестить его в больнице, но он уверен, что Антон не утаивает это, что бы там ни было, он просто ждёт, когда заживёт горло, потому что разговоры сейчас — явно не его конёк. Антон честен с ним. Может, это бесконечно грызущее чувство вины поутихло бы в Арсении, если бы он хотя бы попытался быть настолько же честным в ответ. Переступая через себя, через стыд и предубеждения, просто до конца открыл себя Шасту. Антон бы его поддержал, в этом Арс не сомневается. Тогда что останавливает? Арсений берёт телефон, видит несколько пропущенных от мамы, сообщение о том, что она боится за него, когда он вот так вот обрывает разговор. Арс пишет ей в ответ, что ему жаль, он не хочет, чтобы она волновалась, но и продолжать предыдущую тему тоже не готов, так что лучше им сейчас оставить всё, как есть. Мама сразу же читает и отвечает, что она его услышала, и Арсению необязательно переживать всё в одиночку, она всегда готова выслушать и дать совет, она никогда его не осудит. Арс отправляет ей в ответ только два смайлика: блестящее сердечко и воздушный поцелуй, пытаясь наконец уже закрыть эту тему и показать, что он в норме, он справляется. Арсений видит сообщение от Антона и понимает, что вообще-то нихрена он не справляется, он дико соскучился по Шасту, и хоть видел он его всего пару часов назад в больнице, этого было мало, чертовски мало. Антон Шастун: Арс Арсссссс Аааааарс АААААРРРРРРССССС Арсений Сергеевич Попов, блять! Ну, Арсюш, ну, блять, ну выйди на связь, я ща со скуки повешусь на капельнице Если не ответишь, я начну стонать в гс Не любишь ты меня((

Арсений Попов:

Шаст, ну ты дурак?)

Люблю и очень сильно, а ты нахрена спамишь,

если видишь, что я не в сети?

У меня звук выключен

Антон Шастун: Неа, я тебе сильнее Я-то, в отличие от некоторых, сразу сообщения читаю

Арсений Попов:

Шаст)

Ты что-то хотел или просто скучно? Или соскучился?)

Антон Шастун: Что-то хотел. Скучно. Соскучился

Арсений Попов:

Я тоже скучаю

Пиздец как скучаю, Шаст

Долечивайся поскорее, и это не про то,

чтобы ты сбегал с больницы, а то я тебя знаю!

Так а что ты хотел?

Антон Шастун: Чтобы моя любоооовь разбавила моё одиночествоооо

Арсений Попов:

Шаст. Не подлизывайся, что тебе нужно?)

Антон Шастун: Да за кого ты меня держишь?! Я глубоко оскорблён!!! Купи мне шоколадку, пж Арсений тихо смеётся себе под нос, Боже, ну какой же Шаст… Шаст! Как в одном человеке может сочетаться столько взрослого не по годам опыта и при этом такой вот ребяческой дурости? — Солнышко моё, — начинает записывать голосовое Арс, улыбаясь во весь рот, — я бы с радостью, но ты и сам прекрасно знаешь, что твой врач запретил нам приносить тебе что-либо из еды. Хрен его знает, как отреагирует твой организм с тем количеством лекарств и противоаллергенных в тебе на какую-нибудь невинную вкусняху. Долечивайся полностью, а потом я скуплю тебе хоть целый магазин шоколадок. Проходит около минуты и Антон звонит Арсению по видеосвязи, он старается выглядеть и звучать крайне возмущённым, хрипит угрожающе, зажимая рукой горло, но быстро сдаётся и смеётся со слов Арса, что он сейчас звучит как утки из старых диснеевских мультиков. Такой вот забавный покалеченный Скрудж Макдак. Арсений просит Шаста не говорить, на что Антон говорит, что в таком случае должен говорить Арс. И Арсу есть что сказать, мягко говоря, достаточно, но не так. Не через звонок, об этом всём надо говорить вживую. Поэтому сейчас Арсений выбирает максимально нейтральные темы для разговора: учёба, общага, друзья. Арс рассказывает, как Дима с Серёжей поцапались из-за беспроводных наушников, Серёжа уходил от них, и как только поднял со стола коробочку с наушниками, Поз на него «наехал», мол, куда понёс мои наушники, цыган ёбаный. Слово за слово, эти два дурака ссорятся, а по итогу оказывается, что у них уже месяц как абсолютно одинаковые наушники в идентичных коробочках. Арсений одолжил у соседки лак для ногтей и теперь на коробочках Серёжи и Поза очень гламурно блестящим фиолетовым лаком нарисованы «С» и «П» соответственно. Арс рассказывает про то, как Серёжа недавно заснул в его комнате на соседней кровати, и посреди ночи Арсений подскочил перепуганный от грохота: Серёжа снова свалился с кровати. Рассказывает про Диму, который выглядит уже совершенно здоровым и, кажется, даже не моет руки двадцать раз на дню. Рассказывает про посиделки у Серёжи, которые вошли в привычку, и про то, что тётя Майя показала пару детских фоток Шаста, сохранённых на телефон. Антон там совсем нелепый, в хорошем смысле этого слова, несуразно очаровательный, худющий с огромными ушами, выбитыми зубами и содранными коленками. Арсений попросил перекинуть ему, и тётя Майя даже не колебалась, за что Антон очень отчётливо называет её предателем. Они говорят весь вечер, точнее, говорит Арсений, а Шаст слушает его с таким интересом, словно тот рассказывает историю исчезновения креста Евфросинии Полоцкой, а не то, как Дима с Серёжей дрались в столовой на вилках, а потом получили выговор от поварихи. И сейчас Арсений чувствует себя целым, счастливым и даже хорошим. Антон не плохо на него влияет, что бы там кто ни говорил; Шаст делает его лучше, заполняет каждую клеточку тела солнцем. Они никак не могут закончить разговор, как дураки, заставляют друг друга положить трубку, потому что сами не хотят заканчивать разговор первыми. Потом решают нажать на красную кнопочку одновременно на счёт три. И пока Арсений считает, Шаст успевает одними лишь губами сказать, что любит его. В тот вечер Арс чувствует себя прекрасно и даже спокойно спит ночью, а на следующий день никого не трогает и не реагирует на слова про Антона. До выписки Шаста осталось три дня, не считая сегодняшнего. Арсений уже не мог дождаться, когда этот двухметровый носитель его личной радости наконец вернётся в общагу и институт. За время госпитализации Антона успевают проведать многие, не считая их тройки и мамы. К нему приходили какие-то девочки из подгруппы; пару парней с потока, с добрым смехом говорящие, что после вида такого Шаста уже не смогут с ним драться, только обнимать и жалеть; Тоха Захарьин, который призывает Антона быстрее долечиться, чтобы наконец возобновить удары шокерами; Павел Алексеевич, пришедший к Шасту как к психологу, жалуясь на то, что Арсений там совсем без него мозгами поехал. Ещё несколько раз в больнице Арс встречается с Ильёй Макаровым, но с каждой встречей Арсений чувствовал всё меньшее раздражение. Илья это видел, чувствовал и оставался на разговоры с Арсением всё дольше. Илья, на самом деле, ему симпатизировал, он был громок и несуразен во многих вещах, но было в этом бугае что-то такое, отчего хотелось быть рядом с ним: гулять, драться, хулиганить. Он был будто самим духом озорства и дебоша. И солнца, и тепла в нём было ничуть не меньше, чем в Антоне, хотя даже Шаст казался неожиданно спокойным на фоне Макарова, которого так и распирало совершить какую-нибудь лихую глупость ради веселья. Возможно, именно из-за зарождавшейся симпатии к Илье Арс и перестал так остро чувствовать раздражение и ревность.

***

Была суббота, Арсений закончил с занятиями по актёрскому мастерству, на которых сегодня вкладывал всю душу в каждую строчку. Да, это очень сильно выматывало, но зато Арс не чувствовал больше ничего плохого, он вылил это всё, играя Алеко из «Цыганы» Пушкина. По сути те же чувства и эмоции: ревность, непринятие, злость, раздражение. Только вот, слава Богу, до убийства Антона у него не дошло, так себе из него Земфира получилась бы, конечно. Арсению бы поскорее домчать в больницу к Шасту, но он отчего-то замирает, даже не сразу понимая, что стало причиной его внезапной остановки. А потом осознаёт: по коридору из музыкального класса доносится мелодия на фортепиано. Они вчетвером иногда бывали в том классе, Дима играл им что-то, но в остальных случаях Арс к музыке редко прислушивался. Обычно там играли эстрадники, заучивая новое классическое произведение, каждое из которых Арсений знал и слышал в идеальном исполнении как с записей, так и вживую с концертов симфонического оркестра. Но сейчас играла мелодия, которую Арс не знал, это точно не классика, звучит как что-то современное и даже отдалённо знакомое. Может, Арсений слышал когда-то по радио, но определить мелодию, песню всё же не может. А ещё цепляло то, что мелодию исполняют идеально: исполнитель, кто бы он или она ни были, не разучивает мелодию сейчас, нет, он играет уже давно знакомую, играет не в первый раз, но при этом Арс чувствует, что музыканту она не приелась, играется чувственно эмоционально, разрывая сердце. Обычно, даже если Арсению нравилась мелодия, он не совался в музыкальные классы, но в этот раз почему-то не смог себя удержать. К тому же сейчас ведь перемена, там точно не идёт занятие, а значит, единственный, кого он может смутить своим появлением, — исполнителя мелодии. А на это Арс и рассчитывает: увидеть его, похвалить и, возможно, поговорить. Арсений доходит до музыкального класса с фортепиано, приоткрывает тихо дверь, не входя, а просто застывая в дверях. Миниатюрная девушка с короткими тёмными волосами и выразительными чуть раскосыми глазами сидит за фортепиано с идеальной осанкой, пока её руки будто сами танцуют на клавишах. У неё дрожат ресницы и Арсений уверен, что не видел пианиста, который так вкладывал бы сердце в игру. И выглядело это просто до божественного прекрасно. — Очень красиво, — улыбается Арс, всё же заходя внутрь, прикрывая за собой дверь. — Я тебя не напугал? — Я видела, как ты вошёл, — улыбается девушка, а вокруг карих глаз собираются очаровательные гусиные лапки. — Просто мне было не до этого. Не принимай на свой счёт. — Ну да, — фыркает Арсений, не в силах сдержать улыбки. Он присаживается на край парты чуть поодаль, смотрит на профиль девушки, пока она перебирает клавиши фортепиано. — Меня Арсений зовут. — Да, я знаю, — улыбается она, — тебя, Антона, Серёжу, Захарьина и Диму. Вас после новогоднего концерта все знают. — Правда? — Арсений старается не звучать слишком радостным, но получается не очень. — Ага. Мне очень понравилось. Ухохатывалась прямо, — искренне улыбается ему девушка. — Меня зовут Ида, — говорит с улыбкой, возвращая свой взгляд к пианино. — Ида, — повторяет Арс, — красиво. — Сказал Арсений, — смеётся она. — Да ладно, мне постоянно говорят, что это какое-то бабушкинское имя. Из разряда Зина, Жанна, Галя. — Абсурд, — качает головой негодующе Арсений. — К тому же Зинаида, как по мне, очень воинственное имя! — Ага, для работника ЖКХ. — Это дискриминация по именному признаку, — старается выглядеть осуждающе Арсений, но его быстро прорывает на смешок от вида крайне «испуганной» Иды. — Ты очень красиво играла. Ты любишь кого-то? — С чего ты взял? — искренне удивляется Ида. — Услышал, — кивает Арс на фортепиано. — Музыка сказала. — Ну, может, Билли Айлиш и любит, — пожимает плечами Ида. — Это её песня? — Да, "No time to die", саундтрек к последней части "Джеймса Бонда". — А-а-а, так вот где я её слышал, — хлопает в ладоши Арсений. — Но всё же, не знаю, как там у Билли, но ты ведь сыграла не менее чувственно, то есть, я хочу сказать, ты передала ту грустную обреченную любовь, что есть в этой композиции. Так ты всё-таки любишь? — Я боюсь любить, — тихо отвечает Ида, принимаясь снова наигрывать мотив песни. — Почему? — этот вопрос абсолютно искренен, в нём нет иронии или намёка на насмешку, только чистое непонимание и любопытство. — Потому что это страшно, — смеясь, отвечает Ида. — Отдавать кому-то столь сильную власть над собой, — договаривает уже серьёзно. — Я хочу быть свободной. — Любовь дарит свободу, — хмурится Арс. — Нет. Любовь дарит волнение, страхи, ревность, надежды, ожидания, беспокойство. А это всё цепи. — Может, ты просто не нашла человека, с которым всё это не имело бы значения? В том смысле, что, как бы это сказать, — Арсений поднимает глаза к потолку, пробегается кончиком языка по губам, пытаясь сформулировать мысль. — Ты говоришь о любви в её привычном, в нашем, постсоветском обществе. Может, тебе надо найти любовь без обязательств. Как у цыган, прости, я просто буквально только что отыгрывал на паре Алеко. Просто найти человека, с которым приятно проводить время как эмоционально, так и физически, но не более. — Чем тогда это отличается от обычной дружбы? — Твоим знанием того, как ты на самом деле к этому относишься, — жмёт плечами Арс. — Я подумаю об этом, — улыбается ему Ида. — Я весь этаж обыскал! — сетует Серёжа, вваливаясь в аудиторию к Арсу. — Ида?.. — Привет, Серёж, — улыбаются в ответ. — Вы знакомы? — удивляется приятно Арсений. — Вроде того, — говорит неоднозначно Серёжа, а Арс не может разобрать его настроение сейчас. — Я украду у тебя Арса, ты не против? — Если он сам не против, — говорит задумчиво Ида, нажимая ноты «си» и «фа». — Не я его хозяин. Последняя фраза должна была прозвучать для Арса двояко, должна была насторожить, но он был очарован музыкой и новым знакомством, поэтому просто помахал на прощание ручкой, улыбаясь. Ида ответила тем же, а вот Серёжа был какой-то хмурый. — Что она от тебя хотела? — спрашивает в лоб Серый. — Да ничего, я сам к ней подошёл, — удивляется Арсений, — мне музыка понравилась. — Ясно, — кратко отвечает Серёжа, а про себя сравнивает Иду с сиренами, музыканты хуевы, заманивающие в бездну океана мелодией потерявшихся моряков. — А в чём проблема? — всё ещё не понимает его настроя Арсений. — В том, что я в людях разбираюсь. Давай одевайся быстрее, тебя там муж ждёт. — А? — Арс ловит себя на том, что отвлёкся на собственные мысли о новой знакомой, и совсем потерял нить разговора. — Арс, — Арсений не понимает, почему слышит в голосе Серёжи какое-то осуждение, тот смотрит хмуро, словно анализируя его мысли по одному лишь взгляду. — Соберись. Шаст. — Да, едем-едем, чего ты? — такое настроение Серёжи Арсу совсем не нравится, а подливало масло в огонь ещё и то, что он не понимал, чем оно обусловлено. Едут в тишине и в каком-то, как кажется Арсению, напряжении. Серёжа думает о чём-то своём, при этом заметно хмурясь. Арс наблюдает за ним со стороны. Ну, его настроение определённо точно изменилось после встречи с Идой. Может, у них был какой-то конфликт? Но, честно, Арсений не может себе представить конфликт между прекрасным Серёжей и очаровательной Идой. Арс думает, что из них, наоборот, вышла бы чудесная пара, только вот Серёжа от неё явно почему-то не в восторге. А, может, они как раз-таки и были парочкой, но у них что-то не сложилось, и они разошлись. Хотя было непохоже на это, они не вели себя взвинчено или как-то обиженно по отношению друг к другу. Только Серёжа как-то напрягся, да и его напряжение больше походило на… настороженность? Пока Арсений с огромным интересом рассматривает рекламки, висящие в вагоне метро, думая о чём-то своём, Серёжа достаёт тихо из кармана телефон, заходит в уже существующую переписку и отправляет всего одно весьма лаконичное сообщение: «Не лезь к нему». И получает в ответ столь же лаконичное: «Он сам пришёл». Вот это спокойствия Серёже вообще никак не добавило. Он знал этого человека, точнее не столько знал, сколько чувствовал. Они с Серёжей были противоположностями, и если ещё пару дней назад он говорил Арсу про то, что противоположности притягиваются, доказывая это их отношениями с Шастом, то вот их случай с Идой был самым настоящим исключением из правил. Честность — лицемерие, тепло — холод, верность — отчуждённость, внимательность — расточительство. Они были полярно отдалены друг от друга во всём, что касалось чувств и человеческого фактора. Ида не верила в любовь и эмоциональную близость, Ида верила только в химию и исключительную физическую тягу. Она не ценила дружбу, пренебрегала добродетелью, и в каждом её решении было только желание удовлетворить собственные любопытство и интерес. Она вступала в романтические отношения из азарта, разбивала сердца ради эксперимента, и всё человечески святое было ей чуждо. Серёжа её не понимал, Серёжа чувствовал её холод и каждое небезопасное намерение. Серёжа её боялся. — Ты иди к нему, — говорит Серый, когда они уже оказываются в коридоре больницы. — Я в туалет зайду, а потом подойду к палате. — Окей, — Арсений поднимает ладонь в прощальном жесте. Кажется, под конец поездки Серёжа немного успокоился. А может, зная его, просто переключился на другие мысли, оставив последнее волнение на потом. Арсений подходит к нужной палате, но ещё за несколько шагов до двери видит, как от Антона кто-то уходит. Арсений не видел этого человека раньше: это был высокий мужчина, около сорока пяти, с тёмными волосами и серыми глазами. Арс рассматривает его, гадая, кто это может быть, а потом почему-то решает, что это врач, потому что на плечи мужчины всё-таки был накинут белый халат. И их тут, конечно, иногда выдавали посетителям, но этому мужчине этот халат был как-то даже к лицу. Арсений подходит к палате Шаста, всё ещё смотря на мужчину, который копошится в сумке, что-то ища. Он встречается взглядом с Арсением, коротко кивает ему, а потом уходит. Арсу вообще это всё кажется немного странным, но не критично, чтобы задуматься уже сейчас. Задумывается он, когда заходит в палату и видит, в каком состоянии Антон. Он не отвечает на приветствие, не реагирует на звук открывшейся двери и, кажется, вообще не слышит окружающий мир, только смотрит как-то тоскливо в окно на уезжающую машину. И Арсений вдруг догадывается. — Это был твой папа? Шаст поворачивается сразу к нему, смотрит немного удивлённо, не понимая, когда Арс успел войти в палату, но очень быстро на его лицо возвращается выражение всё той же печали, и он медленно кивает. — Заехал проведать, да? — спрашивает мягко Арсений, садясь на край койки. Антон по привычке, кажется, он делает это уже абсолютно неосознанно, переплетает их пальцы, снова кивает. — Мама, — хрипит Шаст только одно слово, но Арс его понимает. Это тётя Майя постаралась: связалась с бывшим мужем, сообщила о состоянии Антона, сказала приехать проведать. — Ты не хотел? — это тоже не раскрытая фраза, это вопрос о многом: ты не хотел, чтобы она рассказывала? Ты не хотел, чтобы он приезжал? Ты не хотел его видеть? Антон мотает головой, опровергая вопрос Арсения, вздыхает тяжело, откидываясь спиной на башенку из двух подушек. — Я скучал по нему, — хрипит Шаст, зажимая ладонью горло. — Но после каждой нашей встречи мне становится только тяжелее. Я вижу, как мы стали далеки друг от друга, нам больше не о чем говорить, мы больше друг друга не знаем. Это паршиво. Арс ничего ему не отвечает, крепче сжимает ладонь Антона в своей, укладывая голову ему на плечо, гладит успокаивающе по предплечью. Он не знает, что сказать, потому что не понимает этих чувств Шаста, не знает этой боли: у Арсения была полная семья, со своими разногласиями, ссорами, но они все всегда держались вместе, так что эти переживания не находят какого-то ассоциативного отклика. Да и эмоциональная связь у Арсения с родителями гораздо слабее, чем у Антона со своими. Как рассказывал Антон, отец был очень близок ему, он очень его любил и ему нравилось их совместное времяпровождение, про маму и говорить не нужно было, она для Антона была всем, ради неё он бы пожертвовал целым миром. А Арс к своим родителям такого никогда не чувствовал, он не мог им выговориться или открыться так, как Шаст открывался матери; с отцом Арсений не может вспомнить каких-то примечательных счастливых моментов, не потому что отец был злым или не любил его, нет, просто отец вёл себя всегда очень сдержанно, он был слишком серьёзным человеком, который не подпускал слишком близко к сердцу даже собственного сына, считая, что именно так он и вырастет сильным мужчиной. А мама просто пыталась сгладить углы, никогда не претендуя на какую-то особую значимость в семье. Наверное, именно поэтому они с Антоном и были такими разными: Шаста вырастили открытым и честным, будучи всегда такими по отношению к нему. А Арсений вырос закрытым и замкнутым, потому что его самого всё детство держали на расстоянии. — Ты принёс шоколадку? — хрипит Антон, улыбаясь. Он гладил второй рукой волосы Арса и тот заметил, что ему наконец-то сняли капельницы. — Я уже говорил, Шаст, — смеётся тихо Арсений. — Я не хочу вызвать у тебя новый анафилактический шок, накормив чем-то не тем. — Но у меня же нет аллергии на шоколад! — Тебе сейчас надо соблюдать строгую диету, я, видимо, слушал твоего врача внимательнее тебя. Кстати, он говорил что-то новое? Вижу, тебе сняли капельницы. — А, да, — Антон улыбается во все тридцать два. — Знаешь, кого выпишут послезавтра? — Да ладно? — Арс не может поверить. Радость опасным цунами затапливает грудную клетку. — Но ведь должны были только через четыре дня. Ша-а-аст, ты ведь не давил на врачей? — Нет, правда-правда, — аккуратно мотает головой Антон, дабы не повредить горло. — Мне сказали, что курс лекарств окончен, организм полностью прочистился, а за горлом я смогу ухаживать самостоятельно. — Чудесно, — Арсений прижимается губами к губам Шаста, мягко целуя. Антон нежно отвечает, проводя большим пальцем за ухом Арсения, отчего тот чуть ли не мурлычет как кот. — Ты снова курил, — с тяжёлым вздохом, но без упрёка говорит Шаст, отстраняясь от губ. — Прости, я докурил сегодня твою пачку, я куплю тебе новую, — шепчет Арсений, опуская глаза вниз. — Меня совершенно не это волнует, — хрипит Антон. — Тебе так хреново, Арс? Поговори со мной. Пожалуйста. — Обязательно, котёнок, — улыбается ободряюще Арсений, но было непонятно, кого он пытается подбодрить: себя или Шаста. — Как только ты сможешь с лёгкостью разговаривать, а не выжимать из себя каждое слово, как на последнем издыхании. — Нормально я говорю, — бурчит Антон. — Как зомби. О, я, кстати, сегодня с девочкой в институте познакомился! — мастерски переводит тему Арс. — На пианино красиво играла. — Я тоже иногда заслушиваюсь, — улыбается Шаст, — к тому же музыкалки прямо рядом с художественными мастерскими. Мы иногда прямо рисуем под их аккомпанемент. Что за девочка? — Ида. — Со второго курса эстрады? — отчего-то хмурится Шаст. — Ну да, наверное. Ты её знаешь? — Да не особо, — жмёт плечами Антон, но морщинка между бровей так и остаётся. — Играет иногда на концертах. — Тебя что-то напрягло. Что-то плохое слышал о ней? — всё пытается понять Арс отношение своих близких к новой знакомой. — Нет, ничего такого, просто, — Антон тяжко вздыхает, отводя глаза в сторону. — Я не знаю, как это объяснить, Арс. Меня она никак не колышет, я с ней не общался, почти не пересекался, но когда пересекался, заметил кое-что… Блять, правда, не знаю. Серёжа. Он смотрит на неё, словно… Он смотрит на неё так же, как на меня, когда я пиздецки злюсь и не контролирую кулаки. Он смотрит на неё с какой-то настороженностью или даже… страхом? Не знаю, Арс, если Серёжа так открыто видит в каком-то человеке угрозу, я склонен верить ему. — Какая в ней может быть угроза? — фыркает Арсений, едва ли не закатывая глаза. — Вы явно перегибаете палку. — Может, — не ввязывается в спор Антон, пожимая плечами. — Но мне она кажется какой-то холодной, мне с такими людьми не комфортно. — Не знаю, мне она показалась приятной. — Я не настаиваю, Арс, — улыбается Шаст мягко, заглядывая в глаза. — Это моё видение, и вполне нормально, что оно может не совпадать с твоим. Только сильно уж не очаровывайся, — всё-таки фыркает напоследок Антон, обозначая свои права на Арсения, вызывая у того улыбку. — Вас понял, — смеётся Арс, целуя коротко в висок. — Шаст, ты удивительный, мне, кроме тебя, никто не нужен, — Арсений улыбается с того, как Антон ластится, прикрывая глаза, к его руке, поглаживающей по щеке и шее. — Ревнуешь? — Пока нет, — у Шаста немного дрожат ресницы. — Ты же не дашь поводов для этого? — Я псих? — Сумасшедший точно, — тихо смеётся Антон.

***

Дни начинают идти ещё быстрее, Шаст возвращается в общагу, а потом в институт. Его все неожиданно рады видеть, поздравляют с выздоровлением, с возвращением. Как бы Антон ни задалбывал кого-то, как оказалось, ещё сильнее он притягивал людей, и даже те, кого он бесил, были рады увидеть снова эту бесячую рожу. Первый вечер после выписки они проводят все вместе в комнате Антона и Поза. Арсу кажется, что краски вернулись в мир, всё снова стало выглядеть ярче и цветастее. Дима не может нарадоваться, что Шаст наконец вернулся и был уже здоров. Он следил, чтобы Антон ухаживал за горлом, и помогал с перевязкой и обработкой уже заживающего пореза на шее. Серёжа крутился постоянно рядом, очень усердно следил, чтобы Шаст не курил, пока горло окончательно не заживёт. В общем и целом, несмотря на то, что Антона выпустили из больницы в вольный свет, он всё ещё был окружён почти что врачебным вниманием и заботой своих друзей. За первую неделю в институте Шаст успел наслушаться о том, каким был Арсений, пока его не было, и сказать, что Антон был в шоке, — ничего не сказать. Картина, которую рисовали на словах другие, и то, каким был Арс, приходя к нему в палату, да и в обычное время с Шастом, никак не вязалось между собой. Антон понимает, что пора уже поговорить с Арсением серьёзно и насчёт его поведения во время его отсутствия, и о вспомнившихся снах. Он уже может говорить, хоть всё ещё и сохранялся дискомфорт в области горла с каждым изданным звуком. Но больше оттягивать не хотелось, потому что Шаст чувствует, как Арсения что-то сжирает изнутри, и ему это совсем не нравится. Арс отстранялся от него — это пугало. — Да ладно тебе! — восклицает Дима во время их посиделок в субботу, с выписки Антона прошла целая неделя. — Нет, нет, я тебе говорю, прямо пожирала тебя глазами! — ехидно ржёт Серёжа, играя бровями. — Может, у меня где-то грязь была, — бурчит смущённо Поз. Арсений с Шастом просто наблюдали за ними молча, улыбались, переглядываясь между собой. — Да, именно из-за того, что на тебе была грязь, она попросила у меня твой номер, — уже открыто ехидничает Серый. — Номер! Кто сейчас вообще берёт номера, это так старомодно. Дим-димыч, подумай об этом, — ржёт Серёжа, играя бровями. — Не буду, — серьёзно отвечает Поз, отводя глаза в сторону. — Почему? Ты ей нравишься! — Мне нет дела… У меня уже есть любимый человек… — Опа, — говорят все трое одновременно. — А сейчас поподробнее, — не верит услышанному Серёжа. — Когда ты успел? Откуда она? У нас учится? На каком? — Не у нас, — бубнит Поз, явно не горя желанием говорить на эту тему. — Да ладно, — хрипит Антон с улыбкой во весь рот, зажимая горло. — Серьёзно? — Заткнись, Шаст! — громко говорит Дима, краснея ещё сильнее. — Быть не может, — улыбается ещё шире. — Катюха? — Сказал же, заткнись, — шипит Поз, пряча лицо в ладонях. — Что за Катюха? — подхватывает Серёжа. — Да лан, Поз, что в этом такого, расскажи, — шепчет Антон. — Хотя я в ахуе, если честно. — Просто девушка, со школы, мы встречаемся с девятого класса уже как, — тихо говорит Поз. — Из Воронежа? — удивляется Арс. — Так она тоже в Москве учится? — Нет, в Воронеже. — А как вы встречаетесь, — удивляется Арсений. — То есть… Я хотел сказать, столько времени порознь, еще и при таком расстоянии. Как вы вообще справляетесь? — Общаемся, переписываемся, видимся на каникулах, — жмёт плечами Поз. — Раз в полгода? И… Не скучаете? Разве это не слишком тяжело? — продолжает негодовать Арс. — Ну, как получается. Скучаем, конечно, но зато каждая встреча становится важнее в тысячу раз, — Поз улыбается по-тёплому, опуская глаза. — Я не знаю, что она во мне нашла, но её любовь — это самое красивое, что я знаю в этой жизни. — По-о-оз, — тянет на эмоциях Серёжа, прижимая за плечи к себе, а Арсений замечает, что у него блестят глаза после слов Димы. — Это так прекрасно. И охуеть как грустно. — Вовсе нет! — отрицает Дима. — Я верю, что, когда мы доучимся, мы сможем наконец проводить время вместе. — Ты не боишься, что на расстоянии её чувства к тебе, ну, изменятся? Не ревнуешь её к тем, кто рядом? — Нет, — серьёзно отвечает Дима. — Ревность — это говно собачье. Я ей верю. И точно знаю, что она верит мне. И мне никто другой не нужен, особенно пока я знаю, что она ждёт меня дома, в Воронеже. — Как же это прекрасно! — не унимается Серёжа, уже стирая влагу с глаз. — Кто-нибудь может мне объяснить, почему его с этой темы всегда так выносит? Серёж, ты девочка тринадцатилетняя? Чё тя так разносит от романтических историй? — Не знаю, — улыбается Серёжа. — Но это так очаровательно. Жизнь возвращается в своё обычное русло. Ребята учатся, собираются на выходных, разговаривают часами в комнате. Шаст с Позом ходят к психотерапевтам, Серёжа продолжает наблюдать за всем со стороны, Арсений продолжает молчать… Жизнь возвращается в своё обычное русло. Через неделю Антону снимают перевязку, шея окончательно зажила. Шаст наконец может нормально говорить и даже снова поёт вечерами. С возвращением речи понимает, что пора бы уже поговорить обо всём с Арсом. Но что-то останавливает, что-то тормозит его, и Шаст медлит. А Арс его не торопит, на самом деле оттягивая и свой разговор, прячась за молчанием Антона. Серёжа это всё видит, и ему это совсем не нравится, они с Позом прекрасно знали, к чему ведёт молчание этих двоих, и если они продолжат в том же духе, последствия будут тяжелее. Чем дольше они молчат, тем больше груза им потом придётся вывалить друг на друга, и это ещё в лучшем исходе. А в худшем: они снова домолчатся до того момента, пока кого-нибудь из них не прорвёт уже эмоциональной бурей. Но, как бы Серёжа это не понимал, он в это не полезет: отношение двух людей должны быть только отношениями этих людей. Всё, что он должен был сказать как Арсу, так и Шасту, он уже давно сказал, так что оставалось только ждать, когда хотя бы один из них наконец прислушается к данным советам.

***

Возобновляются репетиции импровизации с Антоном Захарьиным и Павлом Алексеевичем. Шеминов хвалит их, говорит, что соображают и шутят они уже намного лучше и интереснее. Кажется, он ими гордится. Павел Алексеевич, как казалось ребятам, кайфовал от происходящего на сцене во время тренировок ничуть не меньше, он был отнюдь не на каждой репетиции, но на каждой из тех, на которых присутствовал, был в восторге, хвалил ребят, подбадривал, и это давало реальную мотивацию стараться больше, шутить смешнее, думать нестандартнее. Арсений знакомится всё с большим количеством людей в институте, обзаводясь знакомыми и приятелями ровесниками. Всё больше времени проводит с Захарьиным и Идой. С Зоханом они говорят по большей части про импровизацию, актёрство и учёбу. Гуляют иногда после пар, раздумывая вслух о новых играх, которые можно было бы добавить в их мини шоу. Захарьин был каким-то неиссякаемым кладезем идей, каждая из которых поражала и восхищала больше предыдущей. С Идой они встречаются чаще всего случайно, ну, или Арсений узнает её по музыке: каким-то образом он научился на слух определять, когда играла именно она. И пройти мимо её музыки, её исполнения Арсений не мог, вечно заваливался в музыкальный класс, оставаясь там минимум на час, перебрасываясь с Идой каким-то слегка игривым общением, а потом убегал на следующую пару. Серёжа, сколько бы Арс ни пытался узнать, не рассказывал, почему к Иде у него такое отношение, но после слов Шаста о некой настороженности и опаске по отношению к девушке со стороны Серёжи Арс это начал замечать и сам. Серёжа был не в восторге от того, что Арсений общается с ней, он не говорил ничего напрямую, но Арс уверен, что стоило Серому увидеть его где-то с Идой, как он тут же находил предлог Арса от Иды увести. «Ой, Арс, я как раз тебя искал, помоги с книгами». «Арс, тебя там Шаст искал». «Арс, мы с Позом в магаз идём, погнали с нами, что тебе тут делать?». Ида никак на это не реагировала, только улыбалась, здороваясь с Серёжей. В один день они стояли всей компанией на коридоре, обсуждали планы на выходные, Ида проходила мимо и поздоровалась со всеми, а потом отдельно с «Сеней». И Арс уверен, что увидел в тот момент, как у Матвиенко дёрнулся глаз, а со стороны Шаста потом послышался какой-то раздражённый вздох. Только Дима реагировал на Иду спокойно, всегда был вежлив с ней и сдержан, он тоже не понимал причину поведения Серёжи. Вот причину раздражения Антона он видел очень чётко, Шаст всегда отличался ревнивостью. На «ревную только тогда, когда не уверен в чувствах моего человека» Антона хватало, как правило, на пару месяцев, а потом он мог начать ревновать ко всему, что просто дышит рядом с его любимым человеком. Ида же рядом с Арсением не просто дышала, она была какой-то почти прилипчивой и приторно доброжелательной. Так что настроение и поведение Антона Поз ещё как понимал, хоть и не одобрял этого. Мало того, что они не разобрались со старыми проблемами, так ещё и новые умудряются наживать. Продолжают молчать. Дотягивается это вплоть до начала марта. Антон впадает в отчаяние: мало того, что он никак не может подвести Арсения к разговору, он уверен, что тот от него закрывается, уходит с каждым днём всё глубже в себя. Каждый конфликт, минимальные негативные эмоции — всё засовывает поглубже. Антон ведь знал, что если собирать конфликты, какими бы маленькими они ни были, внутри себя, то рано или поздно они превратятся в огромный ком, сносящий всё вокруг. Шаст знал это, но ничего не сделал. Каким образом в очередной раз прорвёт Арсения, предполагал для себя только Серёжа, он не наблюдал молча за замыканием Арса в себе, постоянно пытался вывести его на разговор, узнать, что случилось, что происходит в его голове, но Арсений мало того, что каждый раз отшучивался от этих вопросов, но и перестал слушать то, что Серёжа пытался ему сказать. Арсений говорил, что Серёже кажется, что Серёжа ошибается, а у него всё хорошо. И в один момент Серёжа ловит себя на том, что он больше не понимает Арсения, больше не может ничего считать по его взгляду, по его маленьким жестам, он стал слишком хорошо прятать всё. Арсений перенёс актёрское мастерство в жизнь. И это было тем, чего Серёжа очень боялся и ожидал в самом худшем случае. Серёжа не знает, чего сейчас от Арса ждать.

***

На десятое число ребятами со всего художественного факультета была назначена тусовка. Актёры, дизайнеры, эстрадники и каким-то боком приписавшиеся культурологи. Они скинулись все понемногу относительно, но за счёт количества людей, смогли снять целое помещение ночного клуба с достаточным количеством алкоголя, чтобы каждый смог натворить глупостей в эту ночь. Диджеем назначили парня с дизайна, который подрабатывал звукачом на какой-то студии. В общем отрывались в ту ночь не на жизнь, а на смерть. Музыка каждым битом пробивала всё тело, грудную клетку, затуманивала мысли, а может, это уже была заслуга алкоголя. Арсений не мог сказать наверняка, просто он был в восторге потеряться в тесной толпе, полумраке и шуме. Спрятаться от своих мыслей, от угрызений, от тошноты, что стояла в горле уже вторую неделю. — Мне он совсем не нравится, — говорит, перекрикивая музыку, Поз сидящим рядом Серёже и Шасту. — Вам не кажется, что он… — Отстранился? — заканчивает Антон с кислой рожей, заливает в себя за раз стакан пива. — Даже закрылся, — кричит Дима. — Я не хочу нагнетать, но у меня такое ощущение, что я этого человека не знаю. Шаст? Ты должен лучше это замечать. — Я этого человека знаю, — морщится Антон. — Тот самый, которого мы встретили первого сентября возле раздевалок. — Тебе тоже кажется, что он начал вести себя, как в первое время общения, как… — Чужак, — договаривает за Диму Антон. — Серёжа, ты с ним всегда быстрее коннект находил, что происходит? — Я не понимаю, — морщится Серёжа, который пьёт пиво уже из горла бутылки, даже не удосуживаясь переливать в стакан. — Я его больше совсем не понимаю. Антон с Димой тревожно переглядываются. Что это вообще значит? Серёжа перестал понимать Арса? К чему бы это? Арсений прыгает в такт музыке, чувствует, как его тело на мгновение обретает желанную невесомость, только в груди словно килограммовая гиря, тянет вниз, и даже при взлёте вверх давит на лёгкие болью. Алкоголь уже давно перешёл границу нормы для Арса, танцы превращаются в прикольное испытание «Не потеряй равновесие». Его заносит из стороны в сторону, вспышки света гипнотизируют, музыка смешивается в однообразный шум. Арсений себя не чувствует, он вообще ничего не чувствует, только желание смеяться с того, какая под ногами вязкая и одновременно слизкая почва, потому что его то засасывает по ощущениям в пол, то ноги разъезжаются в разные стороны. Арс перепил. До конца контроля своих действий, до потери ощущения происходящего, до тошноты и полного забвения всего, что произошло до этой ночи. — Арсюш, ну ты чего? — Арс распознаёт только заботу в голосе, не в силах распознать её искренность в своём состоянии. Он чувствует маленькие нежные руки на своих плечах. Эти духи… Ида. — Ты совсем на ногах не стоишь, что случилось? — Всё в порядке, все в порядке, я в порядке, — уже заученной мантрой выдаёт Арсений и даже алкоголь не способен выбить из него этот проклятый алгоритм. — Не хочешь говорить, я заставлять не буду, — говорит, улыбаясь. Её карие глаза плывут забавными узорами, Арсений смеётся пьяно. — Знаешь, мне кажется, я нашла нужного человека. — Какого? — не в силах произнести больше ни звука спрашивает Арс, наклоняясь ближе, чтобы лучше слышать. — Он очень похож на меня, — говорит Ида, придвигаясь ближе. Она почему-то отводит его чуть в сторону, где меньше людей. — Он тоже прячет сердце, потому что не хочет его никому отдавать. Он тоже боится любви. Боится любить и быть любимым. — Это плохой вариант, — Арсения покачивает, словно музыка была ветром, а он хиленьким деревцем. — У него такой же холод внутри, и он не чувствует счастья и удовлетворения ни от одного своего достижения. — Ида-а-а, — тянет пьяно Арс, — это очень плохой вариант. — А ещё он не верит в счастье, видимо, потому что как только его обретает, тут же стремится разрушить, — шепчет Ида на ухо. Отсюда ей хорошо видно место, где сидят Серёжа с Позом и Шастом. Она пересекается глазами с Серёжей, тот каменеет, замечая её рядом с Арсением, слова застревают у него в горле. Антон не понимает, почему Серый вдруг остолбенел, и смотрит в толпу в направлении его взгляда. Арсений чувствует, как его губы накрывают поцелуем, как земля начинает качаться под ногами, так что он только вцепливается в руки Иды. Кровь пульсирует в ушах, голова кружится… Впервые за очень долгое время Шаст чувствует одновременно адскую боль и самую настоящую животную ярость.