Позволь тебя узнать

***

Кажется, это произошло ещё тогда: Серёжа учился на первом курсе, был первый семестр, красивая осень. Серёжа ещё ни с кем из института не познакомился, что уже говорить о подружился. Пока он только наблюдал за окружающими людьми, за их поступками, поведением, подобно Осирису взвешивал сердца людей на весах, кладя на вторую чашу перо. Знакомился и дружил с теми, кто казался ему хорошим и надёжным человеком, остальных отправлял для себя в царство мёртвых. Метафорически, конечно. Так он встретил Поза с Шастом, так узнал их, подружился с ними, увидел в них свет. Если Серёжа был Осирисом, взвешивающим сердца людей, то она была богиней Маат, пожирающей сердца тех, кто оказывался недостойным. Серёжа «познакомился» с ней в конце октября, и с тех пор, как увидел её настоящую, очень долго потом не мог избавиться от образа египетской богини истины Маат. В тот день Серёжа очень пожалел, что умеет видеть, чувствовать людей, потому что в ней был только пугающий холод и бездна. — Зачем ты их рассорила? — спрашивает Серёжа, заметивший, что именно поступки Иды привели его одногруппников к ссоре и даже драке. — Я ничего не сделала, — пожимает плечами Ида. — Они просто показали свои настоящие лица. — Ты настроила их друг против друга! Они были лучшими друзьями, пока ты между ними не влезла! И та парочка! Они ведь из-за твоих сплетен расстались! — Я не сделала ни-че-го, — повторяет Ида, пожимая плечами. — Просто поговорила, что-то пересказала… — Что с тобой не так? Счастливых людей не переносишь? Одинока сама, вот и не переносишь любовь с дружбой, да? — уже открыто злится Серёжа, чуть ли не рыча на Иду. — Я в это всё не верю. Я от этих иллюзий свободна, теперь свободны и они. Ты говоришь про дружбу, про любовь, как про что-то хорошее, на деле это просто рычаги власти, ограничители свободы. Это способ влияния: компромиссы, обещания, признания, клятвы. — Ты ни хрена не понимаешь. — А ты так в это веришь, — раздражённо выдыхает Ида. — Такой миленький, хорошенький, так и хочется раздавить как блестящего жучка. — Ты… — Ты меня почему-то раздражаешь, давай так, я не распространяю свою идеологию на твоих «друзей»: на дылду с очкариком, а ты больше не капаешь мне на мозги, пойдёт? — Это сделка? Разве сделка не такой же ограничитель свободы, которого ты так сильно боишься? — кривит губы Серёжа. — Сделка? — удивляется Ида. — Ты, видимо, меня не понял, я неправильно выразилась: я не заключаю с тобой договор на равных условиях, я тебя шантажирую, я ограничиваю твою свободу, давая одно предупреждение: если ты ещё когда-нибудь прицепишься ко мне, я уничтожу то, что ты так ценишь, изнутри. Серёже кажется, что он проглотил собственный язык. Он не помнит, чтобы когда-либо в своей жизни так боялся другого человека…

***

— Шаст, Шаст, стой!!! — зовёт как можно громче Дима, пытаясь перехватить надвигающегося бурей Антона за плечи. Шаст его не слышит, Шаст уже был в состоянии того абсолютного гнева вперемешку с болью, когда красная пелена застилала глаза, а слышно было только стучащую набатом кровь в ушах. Дима пытается пройти за Антоном, но его тормозит толпа. Ида становится, как бы преграждая путь к Арсению, но как только слышит рык Шаста «прочь», почти испуганно отскакивает в сторону. Арсению не за что держаться, его дико тошнит, он не понимает, что происходит, кто возле него, кто его поцеловал, голова кружится и он прилагает все усилия, чтобы просто выровнять дыхание и утихомирить рвотный позыв. А потом Арс чувствует резкую боль, искрящим кнутом рассекшую бровь и нос. Сначала звон в ушах, а потом как будто мутное стекло кто-то слегка протирает, делая картинку точной. Арсению очень больно, но это отрезвляет как от алкоголя, так и от душевных терзаний. Только вот осознание случившегося тоже приходит с трезвостью ума: его поцеловала Ида, удар прилетел от, Арс поднимает глаза, боже… Шаст едва ли дышит, подхватывает его за ворот кофты и тянет на улицу через чёрный ход, у Арсения всё ещё заплетаются ноги. Он должен объяснить Антону, что не хотел этого, что это всё случайность, он не изменял. Но язык не поворачивается, страх при виде разъяренного Шаста становится комом в горле. На улице Антон прижимает его к стене, сильно встряхивая, и Арс ощущает новый удар на скуле. У него разбиты щека и губы изнутри об собственные зубы, рот наполняется кровью, лицо ужасно жжёт, кольца врезаются в кожу гораздо больнее выпирающих костяшек. Арсению дико больно, но в целом в один момент он понимает, что всё это заслужил… — ШАСТ! — окликает воплем Дима, вылетая из клуба. — Блять, да что ты творишь?! — он оттаскивает Антона, становясь спиной к Арсу, прикрывая его от ударов. — Что ты с ним сделал?! — Дима с ужасом успевает отметить степень повреждения Арсового лица. — Совсем спятил?! Убить его хочешь или что?! Антон смотрит на Диму как на предателя, не понимает, ничего не понимает. Бросает взгляд на Арсения, но вообще не придаёт значения выражению на его лице. Сейчас он слишком зол, сейчас ревность отшибает мозги, сейчас слишком больно внутри. Шаст пытается сделать шаг вперёд, но Дима его чуть ли не отшвыривает от Арсения, сейчас он выглядит так словно готов убить Антона, если он ещё хоть пальцем Арсения тронет. — Уходи, — рассекает воздух ладонью Поз. — Уходи, Шаст. Проветри голову, а потом, когда ты успокоишься, ты мне ещё спасибо скажешь. А сейчас убирайся! Антон чувствует себя собакой, которую любимый хозяин сапогом выпнул из тёплого дома в сорокаградусный мороз. Шаст, если бы был собакой, наверняка бы поджал хвост и прижал бы уши, рыча про себя проклятия. Но он человек, и он просто уходит прочь, срываясь позже на бег. — Что ты наделала?! — шипит зло Серёжа, оставшийся в клубе. Он хочет своими руками придушить Иду прямо здесь, об этом он жалеть точно не будет. — Я тебя предупреждала. — Я не лез к тебе! — Серёже хочется разрыдаться, разораться, что угодно лишь бы сердце перестало так болезненно быстро колотиться. — Лез, — говорит Ида. — Ты написал мне держаться подальше от него. Это и было самое настоящее «лез», Серёжа. Ты знал это, но своё беспокойство поставил выше договора, так хотел доказать себе, что ты хороший друг, что разрушил эту дружбу окончательно. Я не собиралась как-то его трогать, мне нравилось общаться с ним, но твоя попытка контроля… Ты сам всё уничтожил, Серёжа. — Арс, — Дима склоняется к Арсению, который успел сползти по стене. — Арс, ты слышишь меня? Боже... У Димы сердце разрывается, что Шаст натворил? У Арсения всё лицо в ссадинах от колец, губа с бровью рассечены, скулы наливаются синяками, нос кровит. — Арс, мне так жаль, — говорит Дима, а Арс видит, как у него наворачиваются слёзы. — Мне так жаль. Боже, давай поедем в общагу, у меня в комнате есть всё необходимое, чтобы обработать тебе лицо, — Арс мотает головой, поджимая к груди колени. — Шаста там не будет, — догадывается Поз о причине нежелания Арсения ехать в общагу. — Я его слишком хорошо знаю, поверь, он не поедет в общагу сейчас, он будет шляться где-нибудь, возможно, до рассвета, возможно, пару дней. Арс соглашается. Дима пишет Серёже сообщение о том, что они с Арсением уехали в общагу на такси, и лучше Серёже сейчас там не появляться, лучше ему сейчас Арса не видеть. Серёжа понимает причину этой просьбы: Антон побил Арсения. Серёжа рвёт волосы на затылке, она права: это всё его вина, это он захотел поиграть в героя, написав ей, чтобы она не лезла к Арсу, до этого она ведь не трогала никого из них! В общаге Дима помогает Арсению подняться на этаж, обмывает уже подсохшую кровь с его лица, обрабатывает раны. Дима думает, что всё не так плохо, как показалось ему на улице, крови было много из-за разбитого носа, но в целом, зная ярость Антона, Поз бы ещё сказал, что Арсению повезло. Когда с обработкой было покончено и через силу Поз намазал молчащего, словно немой, Арсения заживительными мазями, Дима пытался уложить Арса спать. Арсений спать на кровати Антона очень резко отказался, ну как отказался, он так и не сказал ни слова, он просто молча ушёл в свою комнату. Через какое-то время Поз зашёл проверить его и, убедившись, что тот спит, вернулся к себе. Антон знал только два пути подавления столь сильной ярости: либо выместить всё на том, кто в этой ярости, по его мнению, был виноват, либо измотать себя физически так, чтобы всё горение внутри преобразовалось в энергию. Поэтому сейчас Шаст бежал, просто бежал, не глядя на местность, прохожих, машины. Бежал, не оглядываясь, со всей скоростью, на которую был способен, со всех ног. Внутри всё горит: картинка перед глазами стоит так чётко, словно он всё ещё там, словно всё ещё смотрит на то, как Арс... Слёзы жгут глаза, внутренности разрывает, и Шаст уже не в силах понять, происходит это из-за того, сколько и с какой скоростью он бежит, будучи заядлым курильщиком, или его так рвёт от эмоций. Печень, кажется, отказала ещё на первых пятистах метрах, ноги уже не чувствовались, и со временем стало пусто и внутри. Только старая мысль била повторное: "Всё повторяется. Всё всегда повторяется!". Сейчас он наконец устал, остановился, выдохшись. Антон осмотрелся по сторонам, с трудом узнавая окрестности. На улице было холодно, он был в одной байке. Злость ушла, ревность притупилась, усталость забирала. Шаст замирает под фонарём, стоя на набережной, а затем поднимает дрожащие руки к своему лицу. Костяшки сбиты, кольцо на безымянном пальце в крови. — Нет, — давится слезами Антон, не веря своей же памяти. — Я этого не… Шаст чувствует, как становятся ватными ноги, и он упирается руками в изгородь набережной, лишь бы не упасть. По его руке ползет маленький крестовик и Антон начинает думать, что это сон, это точно сон, потому что всё это просто не может происходить на самом деле. Не может быть столько пауков-крестовиков на изгороди набережной Москвы-реки. Не может быть крови Арса на его руках. Не мог он так… Он спускается к воде, задыхаясь от внезапного осознания совершённого, от ненависти к себе, от переосмысливания ситуации, от взгляда со свежей головой. Арсений смотрел на него тогда так виновато и так напуганно одновременно, с надеждой и принятием всего. У Шаста рвётся сердце, он это физически ощущает. Он пытается отмыть в воде реки собственные ладони, оттереть их, словно это изменило бы факт того, что он наделал; чистит с особым трепетом кольцо с золотыми ободками, захлёбываясь своими слезами. Если бы Дима не пришёл… Он был прав, сейчас Антон был ему благодарен, сейчас он рад, что Поз так вовремя появился, что он смог прогнать, что смог защитить Арса от… него. — Это конец, — говорит, задыхаясь, Антон. — Ты всё испортил, ты снова всё испортил. Да что с тобой не так?! Шаст в ужасе, Шаст разрывается от боли, от вины, от желания всё исправить. Если бы только повернуть время вспять! Но не смотря на накатывающее отчаяние и безысходность, Антон ещё хочет бороться, он хочет хотя бы попытаться донести до Арса, как ему жаль, хоть этих слов после всего этого для Арсения, очевидно, будет недостаточно. Но Антон должен сказать это, потому что, если хотя бы не попытается, будет намного хуже. А что, если Арсу это вовсе не нужно? Что, если Шаст собрался бороться за то, что уже давно погибло? Нет, нет смысла думать об этом... Арсений не спит, не может уснуть. У него болит голова, лицо из-за ударов Антона. Сердце и душа — из-за них же, из-за того, что сжирает изнутри уже не первый день. Ему тошно от поцелуя с Идой, просто потому что это не его человек, любой физический контакт с недостаточно близким человеком Арсом считался недопустимым и неприятным, а о поцелуе и речи не шло. Арсений хотел целовать только Шаста. И вряд ли тот захочет теперь когда-нибудь поцеловать его снова. Арсу откровенно паршиво, на душе скребут кошки, лёгкие болезненно горят от сдерживаемого крика, тело периодически неконтролируемо вздрагивает. Дима заходил к нему пару раз, чтобы проведать, и Арсений успешно притворялся спящим, не зря всё-таки он актёр. Когда в очередной раз Арсений слышит, как открывается дверь, он уже хочет плюнуть и сказать, чтобы Дима просто лёг на соседнюю кровать, раз так волнуется, но Арс замирает, не в силах ничего сказать, ни даже пошевелиться, чувствуя родной запах, запах Шаста. Антон заходит в комнату как можно тише, старается закрыть дверь беззвучно. Арсений лежит на кровати неподвижно, кажется, спит. Шасту отсюда не видно его лицо, и он не уверен, готов ли увидеть его сейчас, сможет ли на это смотреть. Антон проходит тихо к кровати Арсения, усаживается рядом с ней на колени, и проводит болезненно трепетно тыльной стороной ладони по спине вдоль позвоночника. Слышит резкий прерывистый вздох и чувствует, как вздрогнули мышцы от касания. Арсу от этой трепетности после случившегося не по себе, очень больно и немного страшно. Шаст кусает свои губы до крови, понимая, что Арсений не спит, что не смог уснуть, и сейчас он вздрогнул, и лежит неподвижно, как мышь, которую вот-вот сожрёт змея — Арс боится его. — Не спишь? — тихо спрашивает Антон, впрочем, и так зная ответ. Арсений молчит. — Я пойму, если ты меня возненавидишь после этого. Пойму, если всё будет кончено, — Арс снова вздрагивает. — Но мне необходимо сказать, что мне жаль, не передать словами, насколько мне жаль, Арс. Я уже говорил тебе как-то, что ты должен будешь убить меня, если я хоть пальцем тебя трону, у тебя есть все права на убийство, Арс. Я ужасен, я даже не заметил, как разрушил всё то, что так сильно любил… Мне так жаль, Арс. И если ты больше не... если я тебе больше не нужен, только скажи, Арс, я уберусь прочь. Арсений медленно поворачивается, и хоть в комнате стоит полумрак, Антону хорошо видно его лицо. У Шаста перестаёт биться сердце. — Блять, — Антон говорит еле слышно и крепко зажмуривается, слёзы жгут глаза. Что он наделал? Что, мать твою, он наделал?! Шаст прикрывает ладонями лицо, сжимая его, задыхаясь от чувства вины и ненависти к самому себе. Арсений видит, как льются градом слёзы, видит, как велика боль, но его самого на слова не хватает. Он только касается мягко пальцами руки Шаста, тот смотрит на него и понимает всё без слов. — Нет, Арс, — задыхается Шаст, всхлипывая. — Даже не… Ты не должен меня прощать за такое, я не смогу простить себя за такое, и ты не должен. Арсений садится на кровати, притягивает Антона ближе к себе, так что тот, всё ещё сидя на коленях, прижимается грудью к коленям Арса. Арсений укладывает голову Шаста себе на ноги и просто гладит, ему стало легче. У Арса словно второе дыхание открылось, и это так странно, так противоречиво на данный момент, но он правда чувствует себя лучше. — Не прощай за такое, Арс, — шепчет сбито Антон, а потом разбивается на мелкие осколки, чувствуя поцелуй на виске. И Шаста прорывает, он не плакал так сильно с момента развода родителей, даже тот день, когда он рассказывал про это, не шёл ни в какое сравнение, потому что сейчас Антон не просто плачет, он рыдает: и это не форма речи. С рвущимся сердцем с каждым вздохом с завыванием, град слёз, судорожно вжатые пальцы в тело Арсения, дрожащее, заикающееся дыхание. Арс плачет тихо, его слёзы одна за другой капают Шасту на макушку, на волосы, которые он бережно перебирает пальцами. Он не всхлипывает, не завывает, он просто даёт крупным слезинкам падать с ресниц. Антон обнимает его за пояс, притягивая чуть ближе к себе, дрожит всем телом. Когда Антон немного успокаивается, Арс затягивает его на кровать, укладывает рядом с собой, приобнимая за талию, и Шаста снова накрывает. — Прости, — шепчет судорожно дрожащими губами, тычась носом в плечо. — Прости, Арс, прости меня, пожалуйста. Мне так жаль. Я ужасен. Прости, пожалуйста, я больше никогда, Арс, я клянусь тебе, я лучше сразу себя убью, Арс, но тебя никогда больше. Прости меня, мне так жаль, ненавижу себя, Арс, я так себя ненавижу. — А я тебя люблю, — сипит совсем тихо Арсений. А потом чувствует, как Шаста сотрясает с новой силой, рыдания возобновляются. Арс всё ещё любит его. Антон вжимается всем телом, потому что сейчас, всегда, Арсений остаётся единственным, что его держит. Арс подносит к своим губам ладони Шаста и целует бережно в стёртые костяшки, стёртые об его лицо. Антона пробивает болью по всему телу. Его трясёт от рыданий до самого рассвета, а потом он совсем обессиленный отключается. Арс просто остаётся с ним.

***

Серёжа возвращается домой. Мама уже спит, в доме тихо настолько, что можно сойти с ума. Серёже кажется, он слышит стук собственного сердца. Всё разрушено. Всё, что он обещал оберегать, то, что обещал хранить, всё похоронено именно его руками. Он даже не пытается уснуть, не ложится в кровать, сидит за столом в своей комнате, где, как ему казалось, уже совсем не было уютно и солнечно, обои словно выцветшие, свет меланхолично жёлтый. Серёжа смотрит на фотографии, приклеенные разноцветным скотчем, смотрит на своих друзей. Они такие счастливые, такие радостные на этом снимке. И это никак не вяжется с тем, что происходит сейчас, словно эта фотография была сделана в какой-то параллельной вселенной, где было всё хорошо, где никто не молчал, хороня боль внутри, где он не облажался, где он не утратил самое ценное. Прерывает его мысли звонок от Димы. Он тоже не может уснуть, спрашивает, нормально ли Серёжа добрался до дома, кажется, он старается избегать разговора о произошедшем. Серёжа так не может. Он просится приехать к Позу, чтобы просто посидеть рядом с ним сейчас. И уже через час Серёжа оказывается в общаге с Димой. Он выглядит плохо, Серёжа бы даже сказал болезненно: бледный с тёмными кругами от недостатка сна, уставший. Они ничего не говорят друг другу, просто сидят на одной кровати, утопая в молчании и мыслях, чувствуют буквально дрожь друг друга. Дима бы сказал, что это похоже на то время, когда Антон с Арсением поссорились из-за поцелуя на балконе, только вот они оба понимают, что сегодняшняя ситуация не идёт ни в какое сравнение с этим. Серёжа больше не может оставаться в комнате, поддаваясь уговорам Димы не идти сейчас к Арсу; слишком велико беспокойство и чувство собственной вины, чтобы продолжать сидеть и молчать. Он встаёт, выходит из комнаты, Дима устало плетётся за ним, не говоря ни слова. Тихо открывает дверь комнаты Арса и замирает, Дима выглядывает из-за его плеча и, кажется, даже перестаёт дышать. Арсений с раскрашенным лицом спит, прижимая к себе крепко Шаста, который даже во сне выглядит очень дёрганым и заболевшим. Даже находясь во сне, он держится с силой пальцами за плечи Арса, словно боится, что тот уйдёт. — Боже, — только и может произнести Серёжа, вздыхая тяжело. Антон вернулся ночью, Антон пришёл к Арсению, и тот не прогнал его, а принял, простил. Только сейчас Серёжа с восхищением, а может с ужасом понимает, насколько два этих человека нужны друг другу. Острая необходимость, которая не рушится даже после самых отвратительных поступков и любого внешнего влияния. У Серёжи от этого перехватывает дыхание, он не знает, не понимает, как это вообще возможно, как эта связь не разрушилась, он столько раз видел, как различные обстоятельства, как та же Ида разрушала что-то между близкими людьми в пух и прах, и каждый раз он видел, как эти люди расходились, не в силах больше терпеть друг друга. Так насколько сильной была связь, что была между этими двумя? — Охренеть, — выдыхает Дима. — Уже можно наконец немного порадоваться или ещё рано? — шепчет он Серёже с улыбкой, но влажными глазами. — Поз, я сейчас в таком ахуе… Даже не спрашивай у меня такое. Давай просто дождёмся дня. Арсений просыпается около часа дня, чувствует он себя физически, мягко говоря, хреново. Зевает, тут же морщась от боли в скулах и губе. Это был не сон. Арсу это понимать больно, страшно, каким Шаст стал вчера, но ещё страшнее, как он с этим справится дальше. Арсений его простил. Да, его очень сильно это всё напугало, ему было паршиво от поцелуя Иды, от ревности и недоверия Антона, который даже не попытался разобраться в том, что случилось, а сразу вмазал ему со всей злобой. Сейчас голова была чище, легче, думалось обо всём теперь проще, в том смысле, что сознание было сейчас ничем не затуманено, а так, думать о том, что произошло было совсем непросто. Он думает, что он сам довёл ситуацию до такой колоссальной точки кипения, он не рассказал никому о том, что случилось в конце прошлой недели, это и то, что было не высказано уже давно, скопилось в нём, и Арс напился. Не держи он столько в себе, не утаивай от Шаста или Серёжи, это бы не выросло в нём в целую опухоль, не дошло бы его эмоциональное состояние до пика того отчаяния, когда он начал выпивать шот за шотом, стакан за стаканом. Не напейся он, смог бы контролировать ситуацию, успел бы остановить Иду или смог бы потом взять себя в руки и объяснить всё Антону. Но всё так, как оно есть. И думать о том, что могло бы всё сложиться как-то иначе, уже нет никакого смысла. Каким проснётся Шаст, точнее, в каком состоянии, Арсений мог только гадать, перебирая исходы этого происшествия от самого безобидного к самому плачевному. Если Антон окажется всё-таки зол на него, если победит ревность, если Шаст не сможет побороть ненависть к себе, если победит чувство вины, исход один — расставание. Если Антон сможет справиться с этим, если захочет с этим бороться — бороться он будет не один. Шаст просыпается с ноющей притуплённой болью в груди, пытается вдохнуть полной грудью, чтобы хоть как-то ослабить давление в грудной клетке, но лёгкие словно сжались и не могли принять в себя лишнего воздуха. Арсений чувствует эту попытку вдохнуть полной грудью, видит, что не получается, смотрит за Антоном, который морщится, хмурясь, и понимает, насколько больно внутри. Шаст открывает глаза, встречаясь сразу же с глазами небесно-синего цвета, он не может сейчас в них смотреть, не после того, что сделал, нет. — Посмотри на меня, Шаст, — просит едва слышно Арс. У Антона такое мерзкое чувство дежавю, его всего разрывает изнутри, но он снова открывает глаза и смотрит. Видит отёчности, синяки, кровоподтёки, ссадины, сияющие красным, но концентрирует всё своё внимание на лазурном в глазах напротив. Арсений видит, как у Антона поджимаются губы, он подкладывает одну ладонь под щёку Шаста, чтобы лучше его чувствовать. Антон прижимается крепче к раскрытой ладони, зажмуривает глаза, но тут же возвращает их к Арсу, правда, он почти его не видит за пеленой слёз. Арс чувствует, как напрягаются мышцы лица, как ходят с дрожью желваки под кожей. — Прошу, Шаст… Давай поговорим. Антон кусает свои губы до крови, но кивает: всё, что угодно, всё, что бы Арс ни попросил его сделать, он сделает. Поговорить — он раскроет ему все свои тайны, уйти — он тут же встанет и оставит Арсения в покое, убраться от него подальше — Шаст вернётся в Воронеж и никогда больше не попадётся Арсу на глаза. Всё что угодно. — Это моя вина, — говорит тихо Арсений, он быстро прикрывает второй ладонью Шасту рот, потому что тот явно с ним не согласен. — Я напился как свинья, не смог контролировать происходящее вокруг, но ты должен знать, что я этого не хотел. Это она меня поцеловала, я просто пытался не блевать, потому что явно перепил. Я даже не понял, что произошло. Понял, когда ты уже врезал. Арс видит, как Антон сжимается всем телом, вздрагивая, словно даже становясь меньше в размерах. — И не мне тебя осуждать за ревность, Шаст. Я сам… Когда ты лежал в больнице, к тебе приходили одногруппники, знакомые, друзья, и я видел, как ты был рад их видеть, и мне было от этого плохо, — Арс опускает глаза. — Мне хотелось, чтобы я был единственным, чьему приходу ты так искренне радуешься, и от этого мне было мерзко, от себя мерзко, Шаст. Я чувствовал себя таким виноватым перед тобой и чувствую до сих пор. В чём вообще заключается моя любовь, если мне не нравится, когда ты просто улыбаешься кому-то другому? Я начал грызть себя, с каждым днём всё больше и больше, с каждым днём ревновал сильнее, и отвращение к себе усиливалось. И даже понимая всё это, даже раскаиваясь, даже продолжая чувствовать вину и отвращение к себе, я… Я не могу подавить это в себе. И продолжаю ревновать тебя ко всем. Прошу, не вини только себя в этой слабости, потому что я абсолютно такой же. — Только ты молчал об этом, убивая себя, а не избил меня, — сквозь слёзы шепчет Шаст. — Да, в этом наша разница, но, что по итогу оказалось хуже? — Арс, я ударил тебя, — говорит с сжимающимся сердцем, кладя аккуратно ладонь на боковую часть шеи Арсения. — Я избил тебя. — Не избил. Не драматизируй. — Это ты пытаешься приуменьшить, занижаешь пиздец того, что я натворил, что я сделал с тобой, — Антон крепко зажмуривает глаза, поджимая губы. — Зачем? Зачем ты прощаешь меня? Зачем не прогоняешь такого? Зачем я такой тебе? — Потому что я люблю тебя, — повторяет Арсений, и с каждым разом, как он это говорит, Антона теперь пробивает болью, будто кто-то пронзал копьём в грудь. — Потому что ты нужен мне. Потому что мы оба нужны друг другу, Шаст. — Нет, — мотает головой Антон, кусая губы до крови. — Тебе такое не нужно, Арс, и я такой тебе не нужен, а я именно такой. Ты же всё видел, чувствовал. Посмотри на себя в зеркало, посмотри, что я с тобой сделал. Я не нужен тебе. Арс берёт Шаста за лицо, крепко обхватывая ладонями за щёки, заставляет посмотреть на себя. — Ты тоже посмотри, — говорит Арсений решительно. — Посмотри на меня, Шаст. Не на ссадины с синяками, а на меня, на то, что внутри меня. Ты видишь, что я смогу дальше без тебя? Видишь, что готов тебя отпустить, прогнать, забыть из-за этого? Или ты сам хочешь уйти, Шаст? Хочешь бросить меня? Сбежать, оставив одного? У Арса дрожат губы, мышцы лица напряжены, из-за чего болят травмы после побоя. — Бросишь меня, Шаст? Из-за чувства вины, с которым не хочешь бороться? А может, ты, блять, хоть попытаешься это как-то исправить?! Может, хотя бы попытаешься спасти себя, спасти меня? — Арс снова плачет, Шаст снова заставил его плакать. — Нет, ну если ты, конечно, уже всё решил, ради Бога, Шаст! Давай расстанемся прямо сейчас! Давай! А потом будем пересекаться в институте случайно, умирать от боли лишь при взгляде друг на друга, захлёбываться ночью в слезах, сожалениях и тоске! Бросай меня, Шаст. Я это сам сделать не смогу, так что если ты уже всё решил, вперёд! Только вот, поверь, убьёт меня не твоя ревность, не твои удары, убьёт меня именно это. Бросай меня, Шаст. Антон сжался всем телом, пытаясь просто исчезнуть куда-нибудь, умереть или просто пропасть, словно его никогда и не существовало. Лицо сводит от эмоций, от сдерживаемого плача и крика, от поджатых губ и напряженных скул. Шаст мотает головой, почти скуля. Он не может, не может бросить Арсения, не может поставить между ними точку, не может отпустить, но и себя простить не может. Почему всё просто не может вернуться в тот момент, когда всё было хорошо? Почему всё так? — Ну же, Шаст. — Я не могу, — Антон прикрывает ладонями своё лицо, дрожа всем телом. — Я не могу, Арс. Я не хочу тебя отпускать. — Так не отпускай, — говорит тихо Арсений. — Я сам не хочу, чтобы ты меня куда-то отпускал, Шаст. Я от тебя не уйду никуда, если ты сам не прогонишь, пойми ты это уже наконец. Даже после этого, даже пройдя всё это, я люблю тебя, пойми уже. Вспомни, как мы общались первое время. Ты был таким мерзким, — улыбается Арс сквозь слёзы. — Просто невыносимым, хотя невыносим ты и сейчас. Задирался, всё пытался вывести меня на ссору, подкалывал, а этот твой противный флирт, граничащий с издёвкой. И тем не менее, мы тут. Я полюбил тебя, Шаст. Потому что несмотря на всё, я вижу тебя полностью. Ты зацикливаешься на самом плохом в себе, словно рассматриваешь под лупой случайный мазок кистью на огромной картине. А я вижу эту картину целиком, и она прекрасна, Шаст. Ты прекрасен. Ты самый нелепый человек, которого я знаю, потому что в тебе уживаются настолько противоречивые качества, ты настолько разный, что это иногда абсурдно. Ты то серьёзный взрослый, то дурашливый ребёнок; то рассудительно мечтательный, то рвущийся в бой с горячей головой; то напористо уверенный, то сомневающийся в каждом своём слове. И я так обожаю это в тебе, Шаст, в тебе так много оттенков. Я это так люблю в тебе… — Арс, ты невероятный, знаешь? Ты тоже был сначала не подарок, — прикрывает глаза Антон, вспоминая, — царь всея Руси, ходил гусь надутый, самый важный, самый умный. Мне никто не нужен, земля вокруг меня вертится, — Арс усмехается, встречаясь со взглядом Шаста. — А потом ты… Стал так внимателен, так добр, так заботлив. Когда мы были возле реки, на даче у Серёжи, и ты начал укутывать меня в свой шарф, я сказал, что хочу тебя поцеловать, — с грустной улыбкой говорит Антон. — Ты меня не услышал из-за шарфа, а я потом всё думал, как бы ты отреагировал, если бы всё-таки услышал… Ты не представляешь, сколько я рисовал тебя, сколько писал песен о тебе… — И почему я всё ещё ничего из этого не услышал и не увидел? — мягко улыбается Арсений, зарываясь пальцами в каштановые волосы. — Я думал, ты испугаешься, потому что, давай говорить честно, это ведь выглядит уже как помешательство… — Да. Но меня бы это не напугало. Ты же сам говорил: я сумасшедший Арс больше ничего не говорит, не может выдавить из себя ни звука, потому что то, как смотрит на него Шаст, лишает дара речи. В этом взгляде и боль, и надежда, и вина, и желание заслужить прощение. Раскаяние, любовь, зависимость, помешательство, обожание, одержимость. Нужда, необходимость. — Давай начнём всё сначала, — едва слышно шепчет Антон. — Нет, Шаст, — так же совсем тихо говорит Арсений. — Не сначала. Мы не будем брать чистый лист, чтобы испоганить его заново, мы продолжим писать в тетради, в которой всё рябит от красной ручки, потому что именно в ней можем увидеть все ошибки, именно так мы сможем не допускать их снова. Нам не надо начинать всё сначала. — Надо сделать работу над ошибками? — робко улыбается Антон. — Да, именно так, — кивает Арс. — Очень основательную, долгую и масштабную. Шаст больше не говорит ни слова, переплетает пальцы с пальцами Арсения, прикасаясь к нему, как никогда, бережно. — Позволь мне всё исправить, — говорит Антон. — Позволь нам всё исправить, — поправляет его Арс. Шаст подносит к губам руки Арсения, сложенные лодочкой, целует ладони. — Позволь тебя узнать, — говорит тихо Антон, поднимая взгляд к Арсу. — Расскажи мне всё. Всё, что приходит в голову. Свои чувства, свои мысли. Расскажи о детстве, о бабушке, о деревне, об Омске. Расскажи о школе, о Марии Александровне. Расскажи о поступлении, о том, что подумал, когда впервые увидел нас с Позом. Расскажи мне всё, Арс. О чём мечтаешь, о любимых ягодах, об интересных снах. О том, в какой стране мечтаешь побывать, о придуманном мире, в котором хотел бы жить, о сверхспособности, которую хотел получить в детстве. Расскажи о маме, об отце, о сестре. Расскажи мне всё, Арс, перестань молчать, позволь мне тебя узнать. — Я больше не хочу молчать, — улыбается Арсений сквозь слёзы. — Я расскажу тебе всё. И Арс рассказывает. О чувствах к Шасту, о ревности, о разрывающемся сердце от чувства вины, от страха непринятия отцом и другими людьми, о чувстве вины, которое сжирало изнутри, не давая вдохнуть. О том, как скучал по Антону, когда он лежал в больнице; о том, как испугался в ту самую ночь, и как готов был убить Кирилла. Рассказывает, как любит Антона, как не представляет свою жизнь без него. Рассказывает о драках в институте, в которые умудрился влезть, будучи не собой из-за происходящего; о том, что мама хотела обвинить Антона в дурном влиянии и как это Арса подкосило. О том, как Шаст спасал его в самый последний момент, сам того не зная. Рассказывал про то, как влюбился в Антона: в его глаза, каштановые кудри, в его голос, в каждое кольцо, браслет и цепь, в эту выразительную, словно нарисованную мимику, в эмоциональность, живость и бесконечное разнообразие и искренность. Арс рассказывает о детстве, о том, как его любит и вечно балует старшая сестра, рассказывает о своих племянниках, Арс, оказывается, уже был дядей в свои девятнадцать. Рассказывает про то, как сестра отвела однажды вечером его в Макдональдс в тайне от родителей, чтобы поднять ему настроение, а потом оказалось, что она потратила на это свои самые последние деньги. Рассказывает про маму, про то, как однажды они всю ночь просто танцевали под Серёжу Лазарева и встречали рассвет с дымящимися чашками чая в руках. И про ссоры на почве поступления рассказывает, и про то, что его с самого детства учили справляться со всем в одиночку, молчать о своих проблемах, не перекладывать их на других. Рассказывает, как однажды папа позвал его на кухню для серьёзного разговора, а вся суть оказалась в том, что Арсений плохо помыл посуду и должен был всё перемывать. Рассказывает про лето в деревне рядом с Омском, говорит про бабушку, которая души в нём не чаяла, как и все бабушки в своих внуках, наверное. Вспоминает, как вкусно пахла клубника и свежее молоко, вспоминает бабушкины пасхальные пироги и новогодние столы возле живой ёлки, наряженной в очень старые игрушки. Арсений рассказывает о знакомстве и отношениях с Ярославом, о том, как когда-то было хорошо, о том, каким этот человек был вначале; рассказывает и про другие свои мимолётные влюблённости, которые просто заставляли его разочаровываться то в себе, то в любви. Про учителей, что не переносили его, когда Арс в очередной раз их исправлял, про олимпиады и конференции. Рассказывает о том, как зародилась в нём любовь к театральному искусству, как проводил все выходные в библиотеке и особенно любил там читать в те дни, когда за окном был ливень, а библиотекарь делала ему чай и угощала конфетами. Арс так много говорит о себе, о своих чувствах, о своих воспоминаниях. И так красочно это всё описывает, и пусть в некоторых его рассказах скользит боль или ностальгия, каждая из этих историй прекрасна, потому что сейчас Арсений особенно искренен, он не пытается подобрать слова, не пытается контролировать эмоции, он говорит всё так, как чувствует, и это просто по-волшебному прекрасно. — Ты такой красивый сейчас, — говорит Шаст. — То есть в обычное время: среднячок? — улыбается Арсений. — Нет, ты всегда прекрасен, просто сейчас… Когда ты открываешь душу, когда позволяешь её увидеть, не пряча ничего в себя, ты такой красивый, Арс, — на выдохе говорит Антон. — Не видел ничего красивее. — А ты очень красивый с тем трепетом, с которым слушаешь, — Арсений понимает Шаста, понимает его мысль и эти чувства. — Это может странно, но у меня ощущение, будто я заново в тебя влюбляюсь. — Странно. Но я тоже это чувствую, — тихо говорит Антон. — А может только сейчас понимаю, что такое любовь к тебе. — Шаст. — М? — Не отпускай меня, хорошо? — это даже не вопрос, не просьба, это практически мольба. — Ни за что, — со всем теплом и трепетом отвечает чувственно Шаст, оглаживая пальцами лопатки. — И я не хочу, чтобы всё продолжалось из чувства вины… — Это не так, Арс, — хмурится Антон, выглядя при этом крайне озадаченно. — Я виноват перед тобой, но я с тобой не из-за этого, не из-за жалости и чувства вины, я с тобой, потому что хочу быть с тобой. И я буду стараться, всеми силами стараться загладить то, что натворил. Хоть каплю твоего прощения на самом деле заслужить. — Я не виню тебя, я уже говорил. Мы будем проходить это вместе, Шаст. Всё вместе, — Антон кивает. — Тебе ведь тоже есть, что рассказать, я прав? — Угу, — отвечает тихо, прижимаясь лбом Арсу к груди. — Всегда прав. Арс, я не знаю, как это мягче преподнести, поэтому скажу прямо. В ту ночь, когда случился анафилактический шок, мне снился кошмар, один из тех, про которые ты рассказывал. Я запомнил его, Арс. И смог вспомнить несколько других. И ты был прав, конечно, ты был прав. Эти сны были о недоверии, о предательстве. Но это только сны, Арс, может, они и отражают какие-то мои внутренние конфликты, но это просто отпечаток того, что было в моей жизни раньше. Я почитал немного об этом: когда повторяется какой-то сюжет в нашей жизни, который из раза в раз приводит к травмирующему для нас финалу, наш мозг как бы запоминает алгоритм. И для того, чтобы избежать нового травмирующего опыта, мозг начинает тебя к нему готовить. И в моей голове уже давно сложилась цепь: любовь, отношения — равно боль и предательство. Это уже известный моему мозгу алгоритм, который не раз закреплялся. Именно поэтому он и готовит меня. Это действительно ожидание предательства, но оно неосознанное, оно не принадлежит мне по сути, оно просто вшито мне в подкорку. — Как мне его разрушить, этот алгоритм? — Арсения отпускает, теперь он был не один, кто знал об этих снах, кто понимал, о чём речь, Шаст теперь и сам всё понимает и осознаёт, что мысли Арса были оправданы. — Что я должен сделать? — Ничего, Арс, просто… время. Они замолкают на пару минут. Арсений Шаста услышал, ему всё было предельно понятно. Наверное, время это действительно то, что нужно, причём нужно им обоим. Антону, чтобы наконец понять, что этот алгоритм ложный, что не всегда любовь заканчивается трагедией, болью и предательством. Шасту нужно время, чтобы просто понять, что Арс на самом деле с ним: был, есть и будет с ним. И Арс правда будет. А Арсению нужно время, чтобы научиться заново жить, по-другому это не назовёшь: ему надо перестать держать всё в себе, перестать подавлять эмоции, понять наконец, что он не один, что он может попросить о помощи, может её получить. Им обоим понадобится очень много времени: и для того, чтобы стать, какими стать они должны, и для веры в себя и друг друга, веры в них вместе, и для прощения всего, что они оба натворили, что допустили, совершив ужасные ошибки. Им обоим нужно время, очень много времени и сил, и веры, но почему-то сейчас они даже не сомневаются, что они смогут. Такая безграничная уверенность и вера, и всё благодаря чему? Благодаря тому, что они оба наконец действительно осознали настоящую цену того, что у них было. Они оба думали, что эту цену прекрасно знают, но, как оказалось, не догадывались и о половине. И, может, они всё ещё не ощущают её до конца, потому что они всё ещё слишком молоды, но даже осознания на данный момент хватает для понимания того, что это надо оберегать всеми силами, что это никак нельзя потерять или разрушить. Арсений просит рассказать Антона о чём-нибудь. И тот рассказывает ему обо всём, что только приходит в голову, темы между собой абсолютно не связаны, рассказы льются сумбурным потоком. Рассказывает про папу, время с ним, про маму, и как он смотрел очарованно на то, как они танцевали ночью на улице вальс под снегопадом. Тогда они ещё любили друг друга. Шаст рассказывает про детский сад, про знакомство с Димой, который уже тогда выглядел взрослым, которого по случайности запихнули в тело трёхлетнего ребёнка. Как Поз защищал его от драчливых девчонок в первом классе, потому что у Шаста убеждения не давать девчонкам сдачи. Рассказывает, как отругал его отец, когда узнал о первой драке в школе, как после развода его начали вызывать к директору каждый день, потому что каждый день он ввязывался в драки, лишь бы выпустить боль из груди. Рассказывает, как попробовал первую сигарету, задыхаясь, как потом это вошло в привычку через силу, как гоняла его вахтёрша, когда ему было влом отойти от школы, чтобы покурить. Про первые кольца, подаренные мамой, про гитару и музыкальную школу, про девочку, за которой пытался ухаживать в начальной школе, ведь тогда ещё не понимал, что нравятся ему вовсе не девочки. Рассказывает о том, как понял это, как ломался изнутри, как не мог принять себя, как боялся, что узнают, что с ним что-то не так. Поз узнал первым и именно он донёс до Шаста, что с ним всё в порядке, что такое бывает, это не болезнь, с ним всё нормально. А потом он рассказал родителям и они… Мама приняла сразу же, а вот папа вломил ему, но потом, когда остыл, извинился за рукоприкладство и просто попросил никогда больше с ним эту тему не поднимать. Шаст рассказывает о своей первой настоящей влюблённости, о том, как быстро в классе, в школе поняли всё про его ориентацию, какой проблемой это стало, сколько ему тогда приходилось терпеть, и сколько его тогда разводили на чувства, спорили, играя в злую игру, кто первый сможет влюбить в себя голубого Шастуна. Как его первый «парень» слил переписки, где Антон открыл своё сердце, про неудачные половые связи, в итоге которых Шастом просто пользовались, а потом отталкивали и насмехались. Антон рассказывает, как страшно было узнать про расстройство Поза, про то, как тот даже не давал проявить по отношению к нему никакой заботы, из-за чего Шаст чувствовал себя абсолютно бесполезным и ничтожным другом. Рассказывает про поступление, как было волнительно ехать в Москву, как они познакомились с Серёжей. Тот буквально влетел в них с Позом на лестнице, помял Шасту папку с бумагой и фактически нарвался на драку, но потом сказал, что у Антона очень классные кольца, а у Поза прикольная байка и они очень быстро расплылись от Серёжиных комплиментов, которыми тот осыпал их при каждой встрече. Серёжа говорил, что, когда Шаст вот так вот улыбается, когда его хвалят, выглядит куда лучше, чем когда пытается с кем-то поссориться, и Антон не успел опомниться, как этот человек уже стал для них с Димой родным. Шаст рассказывает про Кирилла, но немного, потому что многое Арсений и так уже знает, и про свои первые чувства к Арсу: как они менялись, как становились сильнее, как рвались наружу этими «случайными» касаниями, взглядами, поцелуями. И рассказывает про всё, что чувствовал в последнее время, и пусть это рвёт душу, но это правда, и Шаст должен ей поделиться. — Я люблю тебя, — заканчивает Антон, — и ты точно первый человек, которого я именно люблю, поэтому я не знаю, как… Как это всё должно быть, что я должен чувствовать. Знаю только, что ты катастрофически нужен мне, Арс, и это иногда вытекает в очень плачевные поступки и последствия. — Теперь всё будет хорошо, — говорит Арсений, и Шаст почему-то ему верит без промедлений. — Всё будет лучше, Арс, — тихо говорит Антон. — Твою мать, Шаст, — вдруг испуганно округляет глаза Арсений. — Пять часов вечера. — И что? — хлопает глазами Антон. — Дима с Серёжей, мы же должны и с ними как-то всё урегулировать, — качает головой Арсений. — Они-то не в курсе, что… Убиваются, волнуются ведь. — Поз меня убьёт, — кисло говорит Шаст. — И это будет очень даже заслуженно. — Не говори глупостей, — Арс кусает его за кончик носа. — Я не позволю. Серёжу мы вообще, по сути, кинули тогда в клубе. — Мы распались как «Битлз»… — Вот и за что я тебя люблю, — смеётся Арсений, страдальчески вздыхая. — Сравнить нас с «Битлз», Шаст. Только ты бы додумался. — Пойдём, — Антон встаёт с кровати, протягивает руку, поднимает бережно Арса с постели, придерживая за талию. — Они убьют меня, хотя, возможно, нас вместе. Нет повести печальнее на свете, чем повесть об Арсене и Антуанетте. — Иди уже, — смеётся Арс, а потом вдруг притягивает Шаста к себе и целует долго, обнимая за шею. Антон от этого поцелуя весь дрожит, хватаясь за плечи Арса, прижимает ближе к себе, пытаясь влить тело Арсения в своё, объединить сердца сквозь грудные клетки. — Ты знаешь, какую бурю восторга во мне вызывает то, что ты встаёшь на носочки, когда меня целуешь? — говорит Шаст куда-то в шею, крепко обнимая. — Пиздец мило. — Вот я что-то умиления от того, что тебе приходится нагибаться вообще не чувствую, — бурчит Арсений. — И не такая уж у нас разница в росте. — Комплексуешь? — удивляется новому открытию Антон. — Не то чтобы, просто, не знаю, как-то это непривычно, — бурчит Арс. — Я раньше самым высоким был среди тех, кого знал. А потом ты. Выплыл, блин, каланча. — Ну, спасибо, — прыскает со смеху Шаст. — Арс, ты высокий, если начинаешь париться из-за этого, просто послушай тихие рыдания Поза с Серёжей, — улыбается Антон, обнимая за талию со спины. — И повторюсь, мне пиздец как нравится, что ты встаёшь на цыпочки, когда целуешь меня или обнимаешь. Это очень мило, Арс. — Мг, а карлики так вообще милашки, — фырчит Арсений недовольно, краснея. Шаст прижимает его крепче спиной к собственной груди. — Идём к Диме, Шаст. Если ты так и останешься, мы далеко не уйдём, и никаких шуток про коал, панд и любых животных переносящих на своём теле детёнышей. — Ты так хорошо меня знаешь, — смеётся Антон, всё же выпуская Арса из своих рук. — Мне страшно, — в момент грустнеет Шаст. — А ко мне возвращаться было не страшно? — озадаченно спрашивает Арсений, склоняя голову набок. — Очень страшно, но иначе я не мог… — А Диму с Серым заставлять дальше волноваться можешь? — без упрёка спрашивает Арс. — Ты прав, я понимаю всё это, просто… Страшно, Арс. — Я с тобой, помнишь? — Арсений проводит мягко пальцами по щеке, оставляет поцелуй на лбу. Ловит себя резко на том, что опять встал на носочки, пришпиливает собственные пятки к полу в момент, топая. — Очаровательно, — улыбается Шаст. — Мне просто необходимо, чтобы кто-то заснял это со стороны. — Ни за что! — бросает Арс, выходя из комнаты. — Ну одну фоточку тебя на носочках, целующего меня, ну, Арс! — уплетается следом за ним Антон, едва поспевая. Короче у Арса ноги, ага, как же, хрен догонишь! Арсений замирает напротив двери в комнату Поза и Шаста, смотрит долго на Антона, пытаясь оценить его психологическое состояние: Шаст, несмотря на весь ужас в глазах, всё же кивает, говоря этим жестом, что он готов. Выглядит Антон совсем жалобно, но Арс никак не может убедить себя в том, что именно так, учитывая ситуацию, он и должен выглядеть. Шаст вышел из себя, Шаст поднял на него руку, озверел, даже не попытавшись разобраться в ситуации, если смотреть со стороны, то в произошедшем огромная вина Шаста, и кто угодно бы на месте Арсения не простил за такое, потому что это неправильно, нездорово, потому что так не должно быть в отношениях людей, какими бы эти отношения ни были. И другой бы дал сдачи, прогнал бы взашей, держал бы от себя подальше психа, неспособного контролировать собственную ревность и злость, а Арс… Арс его даже винить не может, да, это тоже какая-то неправильная страдальческая позиция из разряда «я сама его довела», потому что это всё бред, это не так работает. Арсений винит себя в том, что довёл себя до состояния полной отстранённости и психологического осадка; винит за то, что напился чуть ли не до беспамятства; в том, что не смог контролировать ситуацию. Но если рассуждать трезво от чувств и собственных давно сложившихся моделей поведения, становится понятно, что в этой ситуации гораздо больше вины именно Шаста, он не должен был, он не имел права сделать подобное с Арсом, вне зависимости от того, до какого уровня отстранённости или опьянения тот себя довёл. Зачем, а главное как Арсений простил его, Антон мог лишь гадать, восхваляя любовь этого человека. Но при этом и убиваясь от ненависти к себе. Он точно знает, что уже никогда не простит себя за то, что сделал с Арсом, не сможет никак замолить этот грех. Насколько бы грандиозное что-то он ни сделал для Арсения, это никогда не покроет тот пиздец, который он устроил ему этой ночью. Но осознание этого не значит, что Шаст хотя бы не попытается. Как он и сказал, им обоим нужно время. Антон никогда не забудет то, что натворил, но он может ведь хотя бы притупить это в памяти Арса. Может ведь? Арсений целует его коротко, а потом открывает дверь в комнату, совсем немного, чтобы туда могла просунуться только голова. Заглядывает в комнату, откуда на него тут же устремляется взволнованный взгляд Поза и Серёжи. Дима смотрит на Арса с сжимающимся сердцем, видя, что вчерашние травмы налились синяками, а где-то появились отёки. Серёжа не может сдержать тяжелого рваного вздоха. А потом поверх головы Арсения просовывается голова Шаста, который чуть ли не плачет и выглядит так, словно побили именно его, так жалостливо и виновато. — Ну, заходите, — кривится Серёжа, — чего в дверях стоите? Арс проходит внутрь, и тут же оказывается в крепких объятиях Серёжи, которого немного потряхивает. Арсений обнимает его так же сильно, приободряюще гладит по спине. Антон проходит следом, закрывая дверь, оставаясь стоять возле неё. Он сейчас выглядит каким-то совсем маленьким, и Диме кажется, что он даже стал ниже. — Мне так жаль, — только и успевает сказать Шаст, как Дима подскакивает с места, беря первый предмет попавшийся под руку: книгу по анатомии — и принимается колотить ей Антона. — Придурок! — злится открыто Поз, стуча книжкой Шасту по плечам, Антон чисто инстинктивно чуть отстраняется, прикрываясь, но ничего, чтобы остановить Диму, не делает. — Козёл! Уёбок! Прибью этой блядской книжкой! — приговаривает Поз, сопровождая каждое своё слово ударом книги. Арс с Серёжей, так и стоя в объятиях друг друга, просто с раскрытыми ртами наблюдают за этой картиной. — Ревнивый мудак! Я из тебя эту гадость выбью! — Поз-Поз-Поз!!! — оттягивают Диму Арсений с Серёжей. — Тише-тише. — Мне очень жаль, — уже почти плачет Шаст. — Ох, тебе жаль?! — ещё сильнее заводится Позов, которого Арс с Серым едва держат. — Я, когда прибью тебя Баммесом, жалеть не буду! Идиот несчастный! Ляжем мы сегодня спать, я тебя придушу во сне, козёл ты такой! — Дим, ну, тише, — просит умоляюще Арсений, и снова Поз испытывает резкий прилив жалости, глядя на его лицо. — Всё нормально. — Нихера не нормально! — вспыхивает Поз. — Если бы я не прибежал!.. — Да, возможно, — говорит твёрдо Арс, и этот его взгляд, этот тембр голоса — он может заставить замереть и слушать кого угодно. — Спасибо тебе за это. И от меня, и от Шаста. Но давай не будем продолжать цепь рукоприкладства, ладно? Я не думаю, что здесь будет актуально: клин клином вышибается. — Это всё моя вина, — вдруг говорит Серёжа, опуская голову. — Чего??? — не понимают все разом, резко поворачиваясь к нему. — Это я натравил Иду на Арса. — Стоп-стоп-стоп, — выставляет ладони вперёд Поз. — Во-первых, Ида не Ида, поебать, не она Арса побила, что бы там не случилось, реакция Шаста ебать как неадекватна и неправильна! Да, она Арса, может, и засосала, но вот так реагировать, ты охуел? — спрашивает резко Дима, уже смотря на Антона. — Вот про это я и говорил. Ревность — дерьмо собачье, ни к чему хорошему она никогда не приводила и не приведёт! Шаст-то и в обычном своём состоянии хуево руки контролирует, но под такими эмоциями! И ни ревность, ни хуевность, ни даже твоя эмоциональность, Шаст, не оправдывает то, что ты сделал! — Я знаю, — тихо отвечает Антон. — Я понимаю это, Поз, и ты не представляешь, как мне хуёво, как тошно от себя. Я никак не оправдываю это, и не прощу себя за это, и не верю, что вы способны простить меня за это, но я просто хотел, чтобы вы знали, что я осознаю, насколько виноват перед всеми вами, насколько виноват перед Арсом, и как мне жаль. — Я Шасту уже сказал всё, что думаю насчёт этого, и, надеюсь, вы поймёте, если я захочу оставить тот разговор сугубо между нами, — говорит Арсений, бегая глазами от лица Димы к лицу Серёжи. — Иногда нам всем надо что-то полностью разрушить, чем-то пожертвовать, чтобы стать сильнее или обрести что-то действительно прекрасное, ну, или чтобы понять цену этого прекрасного, — на этих словах Арс задерживает взгляд на Серёже, и тот понимает его, действительно понимает. Стоп. Серёжа его понимает! Он видит Арса! Он больше не испытывает того чувства, словно Арсений построил вокруг себя стены. Кажется, Арс сейчас даже более открыт, чем обычно был раньше. Выходит, им с Шастом правда стоило пройти через этот ад, разрушить всё, чтобы сейчас наконец, спустя столько времени, измениться и понять цену обретённого. Серёжа не может терпеть фразу «Нет худа без добра», так как считает, что её придумали конченные оптимисты, но сейчас, именно в этом случае, Серёжа понимает, что, видимо, так оно и есть. Но ещё Серёжа не может отделаться от какого-то очень иррационального ощущения, словно Арс с Шастом стали… взрослее? — Ладно, — морщась недовольно, говорит Дима. — Но я всё ещё готов придушить Шаста ночью. — Смотри, аккуратнее, а то ему и понравиться может, — ухмыляется Арсений, подталкивая изумлённо вытаращившегося на него Антона плечом. Шаст в непонимании, граничащим с охуеванием, смотрит то на Арса, то на Диму. — Вот этого я точно не хотел знать, — фыркает смешком Дима, пока Антон краснеет. — Стоп, а что ты имел в виду? — вновь становится серьёзным Поз, смотря на Серёжу. — Что значит, натравил Иду на Арса? И Серёжа рассказывает о том, как познакомился с Идой, что она за человек, что из себя представляет она сама, её видение мира, её характер. Рассказывает, как наблюдал за тем, как она рушила отношения, дружбу людей просто из забавы, ради интереса или чтобы якобы доказать им что-то, в частности бесценность всей эмоциональной и психологической составляющей, бесценность дружбы и любви, привязанности и верности, доброты и открытости. И Серёжа рассказывает о данном Иде обещании не лезть к ней, дабы сохранить дружбу, что была тогда у них с Позом и Шастом. А потом: как он сам нарушил условия этого странного договора и буквально дал Иде зелёный свет на разрушение всего, что было. — Стой, единственное, чего я не понимаю, — говорит Дима, — вместо того, чтобы рассказать нам, — делая паузу после каждого слова, с расстановкой начинает Поз, — или хотя бы предупредить одного Арса, ты решил написать ей? Серёжа только и делает, что хлопает глазками. Бля-я-ять. Какой же он идиот! Ведь можно было изначально, просто рассказать всё Арсению, не парить мозги себе, не провоцировать Иду, так что вообще тогда, получается произошло? Серёжа просто захотел поиграть в героя? Взял ситуацию полностью в свои руки — крут, ничего не скажешь. Именно этим и разрушил всё — не крут, однозначно. Но с другой стороны, Серёжа вдруг понимает, что Арс с Шастом должны были через это пройти, он никогда не скажет об этом вслух, потому что как-то это хреново звучит, и вопрос, как это будет воспринято тем же Димой, но сейчас Серёжа смотрит на них, и уверенность в том, что всё сложилось именно так, как должно было сложиться, укрепляется в нём. Дима решает в итоге, что они все в этой истории затупили конкретно: Арс молчал, доводя себя до крайнего состояния; Шаст вышел из себя, распуская руки; а Серёжа написал Иде вместо того, чтобы рассказать всё напрямую друзьям. А себя самого Поз винил просто по инерции: не доглядел, не досмотрел, не смог предотвратить. И вроде, как особой вины в расколе кого-то конкретного нет, но так получилось, что они просто делали по трещине: Арсений — своим молчанием, Антон — своей агрессивной ревностью, Серёжа — случайной ошибкой. Но вот какой-либо вины или тупости в произошедшем со стороны Димы никто не признаёт, они уже столько раз говорили ему, что он не несёт за них как всех, так и по отдельности никакой ответственности, он не должен видеть всё и сразу, Дима не их родитель или нянька, Дима — их друг, и как друг он делает более, чем достаточно. Именно он остановил Шаста, когда тот был в ярости, именно он защитил Арса, а потом привёл его в комнату, обработал все раны и положил спать, именно он был с Серёжей рядом, когда того сжирало беспокойство и чувство собственной вины. Так что ребята, вне зависимости от степени тяжести того, насколько была их вина в произошедшем, сошлись в одном: Поз — герой этой ночи. — Давайте сбежим отсюда, — вдруг говорит Серёжа и на его лице противоречиво его серьёзному взгляду растягивается заговорческая усмешка. — В смысле? — не понимает Поз, поправляя очки. — Сядем на поезд и поедем ко мне на дачу, на пару дней, может, на неделю, — улыбается Серёжа уже самой своей светлой улыбкой. — Забудем о том, что произошло здесь, начнём для каждого из нас всё сначала. — Это звучит пиздец как романтично, Серёг, — улыбается ему чуть неуверенно Шаст, — но ты ничего не забыл? Учёба-то никуда не делась. — Ой да насрать, — легкомысленно машет рукой Матвиенко. — Никто из нас не является злостным прогульщиком, неделю отсутствия нам простят, меня преподы любят. Поз — староста, Арсу в таком виде лучше пока вообще в люди не выходить, а Шаст… — А Шаст и так дохуя пропустил из-за больнички, — вздыхает Позов. — Да ладно, проебать неделю на художественном, вы мне сами говорили, что это херня, — усмехается Серый, обнимая Диму за плечи. — Погнали. Навстречу приключениям! — Нет, ну, когда Серый так улыбается, — разводит руками Антон, расплываясь в широкой улыбке, — у меня даже мысли противоречить не возникает. — Я тоже за, — кивает Арс, — нам бы всем подальше от всего на время, а если мы будем ещё и вместе, то хоть во Францию, хоть во Вьетнам, куда угодно. — По-о-оз? — нагло лыбится Серый, заглядывая в глаза, спрятанные за очками. — Вы все просто ёбнутые, конченые психи, — фырчит Дима. — Если поедете втроём, убьётесь нахрен. Куда вы без меня? — хмыкает напоследок Дима, и Серёжа обнимает его крепко, радуясь победе. — Но это всё ещё безумие! И как мы объясним это деканату? Ой, простите, мы нахуевертили с друзьями и нам теперь нужен отпуск для сплочения коллектива? А родителям? — Такой ответственный, — тянет почти что влюблённо Арсений, при этом в его голосе слышится лёгкая насмешка. — Нахуй вообще кому-то говорить? — не понимает Шаст, хмурясь. — Какой безответственный, — теперь уже тяжко вздыхает Арс, давая Антону лёгкий щелбан. — Разве не в этом вся соль? — искренне возмущается Шаст, перехватывая руки Арсения возле своего лица и быстро целуя в пальцы. — Не в том, чтобы съебаться всем вместе и чтобы при этом никто не знал об этом? — Шаст, такой Шаст, — качает головой Серёжа, а Антон от его слов только морщится. — Димка замолвит за тебя с собой пару слов, Арс отпросится по причине здоровья, я подарю старосте конфетки с винишком, вот и готов план побега. Только вот меня кое-что волнует больше, чем проёб занятий. — Ничего себе, — присвистывает Арсений, улыбаясь с насмешкой. — Не выёбывайся, — фыркает на него Серый, хлопая по плечу. — Это как раз-таки тебя касается. — А что я? — искренне удивляется Арс. — А то, что у тебя днюха через три дня, — говорит Серёжа, и Арс даже немного удивляется: вот о чём он не вспоминал и не думал в последнее время, так это о своём Дне рождения. — И если мы свалим на неделю, получается, что отмечать мы будем у меня на даче, и я не уверен, что это то отмечание, которое ты хотел. Я просто, блять, в общем, Арс, это твой день, и я бы хотел, чтобы всё было так, как тебе хочется, включая место. — Серё-ё-ёж, — тянет Арсений со всей нежностью и любовью, что его переполняют, обнимает Серого крепко за плечи, прижимая к себе. — Я тебя так люблю, ты не представляешь. Я буду рад любому месту, если вы будете рядом, — говорит с тёплой улыбкой Арс, отстраняясь от Серёжи. — Правда, для меня главное именно это, чтобы вы были со мной. А где именно, не важно. К тому же мне у тебя в прошлый раз очень понравилось, так что для меня это прекрасное место. — Вот и договорились, — отвечает за всех Дима. Поз выглядит сейчас каким-то по-настоящему довольным, спокойным и даже счастливым. И такой его вид не может не радовать, в последнее время он был слишком напряжён и серьёзен, он видел, что у всех ребят что-то происходит, и это не давало покоя. И да, этой ночью всё дошло до крайней точки, до абсолютного пиздеца, но Дима почему-то думает, что даже хорошо, что этот пиздец произошёл, потому что сейчас, как ему кажется, им всем стало легче дышать. — А что насчёт родителей? — всё же спрашивает Дима. — Так, ну, мама всегда поймёт, — кивает серьёзно Серёжа, а потом совершенно неожиданно начинает напевать «Мама умней» из «Рапунцель: Запутанная история». — Серёж, не пой, ну, ради Бога, пожалей мои уши, — кривится ехидно Поз, за что Серёжа тут же кусает его в плечо. — Ай! Придурок несчастный, что ты делаешь?! Арсений смотрит на то, как Серёжа с Позом начинают не всерьёз ругаться и колотить друг друга предметами, которые валяются по комнате. Смеётся искренне, Серёжа с Позом — это единственное, что остаётся в жизни Арса, да и в жизни Антона, неизменным, они — их твёрдая почва под ногами, опора, помощь, которая придёт, как бы далёко в бездну или тёмный омут ты не погрузился, они всегда спасут. Вытащат из самой густой тьмы, развеют мрак, осветят путь, покажут верное направление. Серёжа с Димой в любой момент и любой ценой спасут их души. — Так, ну, значит, я смотрю билеты? — переводит тему Серёжа, повисая у Поза на плечах. — Всё что угодно, только слезь с меня!!! — чуть ли не вопит Позов. — Э, не, — смеётся Серёжа, — я ща уже и с ногами на тебя запрыгну, сможешь на спине покатать? — Ты слишком жирный, Серёж, — фыркает Дима, поправляя очки. — Так, я передумал, Позов с нами не едет, — крайне «обиженно» сообщает Серый. — Можешь пешком прийти, если вдруг станет одиноко, уже через день будешь плакать в подушку, скучая по жирному мне. — Я сам закажу билеты, — не обращает внимания на его слова Дима. — Тебе доверять билеты или любые документы — это сразу фиаско. — Всего пару раз паспорт забыл… — Пару сотен, — тут же исправляют Серёжу в один голос Поз с Шастом. — Ближайшие на завтрашний вечер, — говорит наконец Дима, проверяя билеты в наличии через телефон. — Берём? — Да, отлично, с утра даже можем в институт заскочить, — воодушевляется Серый, крепче обнимая Диму за плечи. — Ты разберёшься с собой и Шастом, я зайду с подарочком к своей старосте. Арс, а ты как? — Я просто позвоню в деканат, — пожимает плечами Арсений. — Не думаю, что мне стоит идти туда с таким лицом. Арс говорит это без какого-либо осуждения или обвинения в сторону Шаста, но тот всё равно чувствует адский укол вины. Это ведь его «заслуга» — то, что Арсений сейчас даже на улице без лишнего внимания не сможет появиться, не говоря уже о деканате. Дай Бог, эта раскраска сойдёт за неделю… Только чувство вины за неделю не пройдёт точно. Ни за неделю, ни за месяц, а может, уже и никогда. — Хорошо, значит с деканом мы разобрались, — говорит Дима, — но опять же, блять, родители! Серёжа — ок, Шаст, Арс, вы как? — Я не буду им говорить, — решает Арсений. — Я и так доставил им много неудобств в последнее время, договорюсь с деканом, с Павлом Алексеевичем, а родители пусть думают, что я просто приболел, — и снова Шасту становится хреново, что он наделал? — Если что, объясню уже всё постфактум, а так пофиг. — Ладно, а ты, Шаст? — Я… должен поговорить с мамой, — сникает заметно Антон. — Обо всём поговорить. Даже не знаю, хорошо ли, что она уехала уже из Москвы… Если бы она была тут, она бы мне таких пиздюлей вставила… И это было бы просто замечательно, — опускает голову Шаст. — Поговори, — говорит строго Поз, — и пусть она тебе пиздюлей вставит, прям хорошенько по башке постучит, меня ты всегда плохо, через раз слушал. А вот тётя Майя тебе быстро мозги вставит. Антон только морщится, как от боли, но ничего не отвечает, потому что на самом деле ответить-то ему и нечего, Дима абсолютно прав. И в своей строгости и прямолинейности, и в убеждении, что Шаст должен за свой поступок расплачиваться по полной мере, и во всём остальном тоже. Мама точно вставит Антону мозги, и при том, что она была, как казалось многим, женщиной очень мягкой и добросердечной, Шаст знал, что это вовсе не мешает ей в момент становиться очень решительной, холодной и строгой, а когда мама впадала в гнев… Говорят, страшно увидеть Антона в гневе, однако говорят так те, кто явно не знаком с гневом тёти Майи. Шаст пускал в ход кулаки, тётя Майя могла оглушить и отправить в нокаут одним лишь взглядом. — Значит, так, — говорит Серёжа. — Сейчас расходимся, разбираемся с родителями. Поз, Шаст, на эту неделю у вас психологи стоят? — Антон с Димой мотают головами. — Отлично, значит, только с родителями. Встретимся завтра, с кем в институте, с кем на вокзале, — улыбается Арсу Серый. — Соберите вещи с расчётом, что на неделю едете, но чемоданы не пакуйте, а то я тебя знаю, Поз. Как с билетами? — Я купил, — кивает Дима, — надо только приехать пораньше, чтобы разобраться с электронными. — Окей, замечательно, — говорит Серый. — Значит, сейчас расходимся. Все всё поняли? Разбираемся с родителями, собираем вещи. Ребята кивают, обозначая то, что услышали Серёжу. А после обнимаются на прощание. Серёжа уезжает домой, где ему предстоит долгий и тяжёлый разговор с мамой; Поз сразу начинает собирать вещи, Арс вторит его примеру. А Шаст выходит с сигаретами и телефоном на балкон. Его ждёт очень тяжёлый разговор с мамой, в этом он даже не сомневается.