Позволь тебя узнать

***

— Прости, ты что сделал, Антон? — слышится в трубке вмиг похолодевший голос матери после того, как Шаст рассказал про события последней ночи. — Ты совсем охренел? Вот об этом Антон и думал, когда представлял их разговор с мамой: она не просто злится, она в ярости. Она не кричит, не орёт на него благим матом, но эта интонация, эти выражения, на которые она не скупится в этом состоянии, — всё это заставляет Антона сжаться в страхе. — Я избил его, — повторяет тихо Антон, не пытаясь никак оправдаться, потому что, если честно, у него нет никакого права ни на какие оправдания. — Это я поняла, — говорит холодно мама. — Повторяю вопрос: ты совсем охренел? Какое право ты имеешь поднимать руку на кого бы то ни было? Сколько раз я говорила о том, чтобы ты не лез в драки даже с теми, кто, как тебе кажется, этого заслуживает? А ты решил в этот раз превзойти себя и поднял руку на любимого человека?! Чем ты вообще думал?! А, дай мне угадать: ничем! Ты вообще не думал! — Мне очень жаль… — Ты думаешь, этого достаточно? Тебе жаль? Ты побил человека, который любит тебя всем сердцем! Это не только физический ущерб, Антон, ты нанёс ему этим и куда более серьёзные раны! Ты понимаешь, как больно ты ему сделал ещё и душевно?! Ты вообще понимаешь, что именно ты наделал?! — Шасту остаётся только сильнее сжиматься, дрожа всем телом. — Я не буду говорить, что разочарована, Антон, потому что не мне в тебе после такого разочаровываться, — Шаст крепко поджимает губы, сдерживая слёзы. — Как он сейчас? — Если ему верить, нормально… — Он с тобой после такого разговаривает? Удивительно, — фыркает мама, — я так понимаю, отношения закончены? — Н-нет, — Антон судорожно вздыхает, промаргиваясь, — нет, мам, он… он п-простил меня, мам. Она молчит какое-то время, обдумывая последнюю новость. Сказать, что она была поражена, ничего не сказать. Хотя принятие приходит быстро: она ведь видела, как Арсений смотрит на её сына, как ведёт себя рядом с ним. Его поступки и слова тоже сказали достаточно, она понимала, насколько Антон был ему дорог, но простить такое? Выходит, всё было ещё серьёзнее, ещё сильнее, чем она смогла увидеть со стороны. — Ты должен ноги ему целовать, — холодно заключает мама, отчего Антон только тяжело сглатывает. — На руках его носить, понял? — Да… — И если ещё хоть раз, Антон Шастун, ты сделаешь ему больно, я напомню тебе, как я умею злиться. «Антон Шастун», именно так она обращалась к нему, когда Шаст косячил особенно сильно, и она приходила в настоящую ярость. — Считай, что это первое и последнее предупреждение. — Мам, я всё это понимаю, — всё же пытается Шаст как-то высказать своё состояние после этой ситуации. — Я всё понимаю. Я очень дерьмово поступил, и никогда не прощу себя за это, и он не должен был меня прощать. И я не знаю, чем я его заслужил, как такой, как он, мог полюбить что-то вроде меня, я искренне этого не понимаю. Не понимаю, как он мог простить меня. И всё, что мне остаётся — это боготворить его, мам, я… так ненавижу себя за это, — Шаст слышит в трубке тяжкий вздох, но не останавливается, — ненавижу за это и не прощу себя, он ещё и себя умудряется винить в случившемся, мам, я его не заслуживаю. Я просто не достоин любви кого-то вроде него. — В глупости уже тоже не переходи! — резко останавливает Майя. — Все достойны любви, и ты в том числе, но то, что ты сделал, ужасно, Антон, и тебе с этим жить. И ты можешь просто клясть себя в том, что никогда не простишь, что ненавидишь, а можешь постараться стать лучше как для себя, так и для него. Показать ему, что он не зря тебя простил, ты понял меня? — Да, предельно, мам, — тихо отвечает Антон. — Насчёт поездки с ребятами: едь, но я пускаю тебя лишь потому, что тебя хочет рядом с собой видеть Арсений. Его желания теперь должны стать для тебя законом, понял? — Конечно. — Надеюсь, мы поняли друг друга, — серьёзно заключает мама, после чего они прощаются. Шаст ещё долгое время сидит на балконе. Страх от содеянного, чувство вины и ненависть к себе сжирали изнутри. Но Антон понимает, что мама была права: можно продолжать убиваться от видоизмененной жалости к себе, а можно пойти и действительно попытаться сделать хоть что-то, чтобы исправить ситуацию, хоть пока Шаст и малейшего представления не имеет, что может исправить это. Надо начать с малого, решает Антон, маленькими шажками, простыми, но искренними действиями. Показывать Арсению из раза в раз, что такого больше не повторится, как тот ему дорог, как Шаст сожалеет, и каким он станет ради Арса. Именно этими маленькими шажками Антон и придёт к настоящему прощению. Арсений собирает вещи в комнате к поездке, как ему начинает названивать тётя Майя. Он догадывается, зачем она звонит, но, если честно, к этому разговору совсем не готов, поэтому только и делает, что смотрит на экран светящегося из-за звонка телефона, надеясь, что тёте Майе надоест звонить. Арсений понимает, что это невежливо, но она ведь не узнает, что он вот так открыто её игнорировал, мало ли он был не в комнате, не слышал или у него вообще отключен звук. А потом, когда Арс уже будет готов говорить об этом, он сам перезвонит тёте Майе. Однако, на третьем звонке от мамы Антона Арсений всё же сдаётся и берёт трубку. У Арса от этого разговора, если говорить открыто, рвётся сердце, ему больно от того, с какой тоской и грустью тётя Майя говорит с ним, как извиняется перед ним за сына, и каждое её извинение режет ножом по сердцу. Арсений пытается её остановить, говорит, что всё нормально, что, да, повздорили они с Шастом, что тот вспылил. Да, Арс пострадал, но в этом и его вина есть. На этих словах Майя осекает его, говоря, что вот чьей-чьей, но вины Арсения в случившемся точно нет, и хоть Арс с ней абсолютно не согласен, он не готов спорить, поэтому просто молчит. Тётя Майя говорит, что если Антон хоть пальцем ещё его тронет, если позволит себе плохо обращаться с Арсением, пренебрегать им или додумается оскорбить его, пусть Арсений только сообщит ей об этом, и она собственными руками скрутит сына, как половую тряпку при отжиме. Арсений это зачем-то визуализирует, представляя как руки тёти Майи действительно скручивают длиннющего Шаста, как тряпку, и Арс пока не может определить, пугает его зрелище перед глазами или веселит. Впрочем, определиться до конца ему не даёт тётя Майя, которая в пятый раз убеждается, услышал ли её Арсений и, попрощавшись с ним, кладёт трубку. Арс какое-то время так и стоит, опёршись задницей на край стола и прислонив телефон к губам, смотрит в пол, снова обдумывая всё произошедшее. Шаст винит себя, и не без причины, и Арсений винит себя, и тоже не без причины. Им обоим сейчас надо постараться, чтобы заслужить прощение, чтобы хоть немного ослабить, а в идеале целиком избавиться от чувства вины. Потому что если ничего не изменится, это будет новым разрушающим фактором для их отношений. Они уже смогли справиться с молчанием, но это далось им очень тяжело и через большие потери, а если не смогут избавиться от вины, последствия будут ещё сильнее, и далеко не факт, что в этот раз их отношения выдержат очередной удар. — Можно? — просовывается в комнату кудрявая макушка Шаста. Арсений стоит, опёршись на стол, и явно думает о чём-то далеко не радужном, а ещё Антон видит в его руках телефон. И ему не надо быть гением, чтобы догадаться, с кем Арс только что разговаривал. Страх снова скачущим резиновым мячиком образуется в животе. — Заходи, — возвращается в этот мир Арс. Он даже не пытается спрятать своё задумчивое лицо и лёгкую встревоженность, натягивая маску с улыбкой. Допрятались уже они с Шастом. — Тётя Майя готова сделать из тебя половую тряпку, — грустно хмыкает Арсений, возвращаясь к собиранию вещей. — Ты ещё услышал милую версию, — на губах Шаста мелькает дрожащая улыбка, но тут же пропадает. — Арс, мне так жаль… — Перестань, прошу тебя, Шаст, хватит, — говорит Арсений, мотая головой. Он подходит к Антону, обнимает его не крепко руками за пояс, как бы просто обхватывая его тело, соединяя руки в замочек позади поясницы. — Тебе легче от этих извинений? — Не особо, — честно говорит Антон, — вообще не становится. — Тогда перестань. Потому что мне от них только хуже, — Арс хочет его поцеловать, очень сильно хочет, но боится за разбитую губу, точнее, он боится, что не сможет скрыть на своём лице дискомфорт, и Шаст, увидев его, снова начнёт угрызаться виной. — Знаешь, о чём я думал, пока ты не зашёл? — О чём? — Шаст чуть склоняется, утыкаясь лбом в изгиб Арсового плеча. — О том, что сейчас наши отношения прошли охрененную проверку на прочность, в плохом смысле этого слова, — говорит Арс. Ему немного сложно сформулировать то, что он хочет донести до Шаста, в слова. — И я рад, что мы справились с этим, рад, что мы всё ещё вместе, но… Я вижу следующую проблему: мы чувствуем себя слишком виноватыми друг перед другом. Это может нас высушить изнутри, а я… Я так не хочу, Шаст. Я понимаю, что мы не можем простить так просто самих себя и даже друг друга в какой-то степени, но когда я вижу тебя таким, когда слышу эти извинения, мне кажется, словно ты даже не хочешь попытаться. — Я хочу, Арс, — тут же отвечает Антон без промедлений. Он поднимает к Арсу своё лицо и трепетно обхватывает ладонями его шею. — Я очень хочу. Простить нас с тобой. Я хочу этого, Арс, потому что я хочу, чтобы у нас всё было хорошо. Чтобы просто всё было хорошо. Ты нужен мне, и я сделаю всё, что в моих силах и даже больше, чтобы сохранить то, что у нас есть, то, что у нас может быть. — Может быть? — улыбается Арсений тепло, чуть прикрывая глаза от ощущения поглаживаний пальцев Шаста на шее. Кайф. — Что ты имеешь в виду? Домик в Канаде, две собаки и три кошки, бегающие вокруг нас? — Это тоже звучит охеренно, но я говорил немного про другое, — улыбается Антон, припадая губами к месту на подбородке, где кожа Арса не светилась синяками от его рук. — Арс, мы ведь ещё такие пездюки на самом деле. И отношения, которые у нас сейчас с тобой, в них столько… неопытности, неловкости, незнания и столько косяков из-за этого всего. Если бы мы смогли пройти этот путь вместе, однажды мы бы смогли стать, блять, даже не знаю, как это звучит, но мы бы стали зрелыми, взрослыми мужчинами. Сейчас мы просто мальчишки с комплексами и травмами, и это даёт о себе знать в отношениях, в жизни. Но если бы мы только справились… Арс, только представь: мы взрослые мужчины. И мы вместе. Разве не охуенная картинка перед глазами рисуется? — М-м-м, — мычит Арс, прикрывая глаза, а на его губах расплывается мечтательная тёплая улыбка. — Пожалуй, это было бы самое красивое, что я видел. — Значит, ты понимаешь, я не чокнутый! Взрослые, опытные мы. Без всей этой хуйни в голове. Без постоянных эмоциональных качелей и недопониманий. Спокойствие, забота, абсолютное принятие, понимание, зрелость, Арс. И, Арс, сейчас точно это будет звучать как безумие, — тяжело вздыхает Шаст, собираясь с силами. Смотрит прямо в голубые глаза, гладя большим пальцем по углу челюсти. — Ты сейчас охуенен, я люблю тебя до невозможности, и ты самый-самый красивый. Но, блять, когда я представляю, какой ты будешь в лет так, м, тридцать пять, у меня коленки подкашиваются, — резко краснеет Антон, опуская глаза в пол. Арсений хочет пошутить, мол, коленки у него будут подкашиваться от страха, каким Арс стал старым, но этот алый цвет лица даже возможность этой шутки просто стирает в пыль. И так предельно понятно, отчего там у Шаста что подкашивается, а что поднимается. — А у тебя всё-таки есть что-то по дэдди-кинку, да? — пытается сказать с насмешкой Арсений, но его голос внезапно сильно хрипит, отчего это звучит буквально как фраза, вырванная из порно. — Можно я сделаю вид, что этого не слышал? — Шаст прячет полыхающее лицо в изгибе плеча Арсения, и тот чувствует, насколько оно горячее. — Шаст, — Арсений прочищает горло. — Я понимаю, о чём ты говоришь, и я бы тоже хотел пройти этот путь вместе, хотел бы повзрослеть вместе. Можно? — Нужно, — отвечает моментально Антон и припадает очень нежно к губам Арса поцелуем. Это едва ощутимое касание, чтобы просто обозначить поцелуй и все свои чувства вместе с ним, и при этом не сделать Арсу больно с его разбитой губой. Арсений чувствует весь трепет, всю любовь и нежность с надеждой, которые Шаст вкладывает в этот поцелуй, и чувствует неимоверную заботу, и что самое главное для Арса, сейчас он среди этих чувств не ощущает вины. Антон только волнуется, только беспокоится, но это не жалость, это искренняя забота о нём. — Арс, ты не видел мою?.. — Дима резко разворачивается, прикрывая обратно дверь, очень надеясь на то, что жизнь когда-нибудь научит его стучать, прежде чем войти. — Почему, как я не зайду, вы всё время сосётесь? — бурчит Дима под нос, когда Арс всё-таки подкидывает ему зарядку от телефона, которую тот у него забыл вчера. — Можно я посплю с тобой? — спрашивает Антон, когда Дима уже уходит и они остаются только с Арсением. — Раньше тебе не нужны были разрешения, Шаст, — дёргает бровью Арс, показывая своё недоверие к данному вопросу. — Раньше. А сейчас спрашиваю, — кивает Антон. — Только посплю, Арс, я не буду ничего… — Да заткнись ты, — фыркает Арсений, затыкая Шаста поцелуем. — Оставайся, конечно. Засыпают они, несмотря на то, что, казалось бы, проснулись совсем недавно, достаточно быстро. Они чувствовали себя слишком вымотанными, уставшими. Выжатыми за последние сутки. Сейчас они все, включая Диму с Серёжей, искренне надеются, что путешествие подальше от мирской суеты и того места, где произошло много плохого, сможет спасти их, дать лёгкую отдушину, в которой они все сейчас остро нуждаются.

***

Серёжа возвращается домой в начале одиннадцатого, мама встречает его в коридоре, она выглядит взволнованной до чёртиков. Серёжа так и остаётся стоять у двери, прислонившись к ней спиной, и смотрит на маму долго, устало, растягивая на губах вымученную улыбку. Тётя Таня только тяжко вздыхает, пока ничего не говорит, целует его в лоб, и уходит на кухню. После того, как Серёжа переодевается и приходит к ней, рассказывает про запланированную поездку к ним на дачу, про случившееся, про то, что грызло его всё это время. Мама слушает его внимательно, заваривая им чай, а потом усаживается напротив него и долго молчит, изучая его лицо взглядом. — Ты злишься, что я сделал это всё без твоего ведома? Я про дачу, — уточняет Серёжа, нервно теребя в руках кружку с чаем, ковыряя ногтем золотой ободок на стекле. — Нет, Серёж, — честно отвечает мама. — Я не против. Хотя я и буду дико волноваться за вас, которые будут без присмотра. Буду волноваться за сохранность соседских туалетов, — ей удаётся вызвать у сына искреннюю улыбку этими словами. — Вы с Димкой же присмотрите за Антоном? — Мы все друг за другом присматриваем, мам, — тихо говорит Серёжа, опуская глаза в кружку. — Я присматриваю за ними всеми… Не могу по-другому, ты же знаешь… — Ты всё ещё скучаешь по нему? — тихо спрашивает мама. Серёжа резко вздёргивает подбородок, отворачивая лицо к стене, тяжело сглатывает подступившие к глазам слёзы. — Давай не будем, — просит с искренней надеждой. — Давай съездим к нему, проведаешь, — всё же настаивает мама, но при этом сохраняет мягкость в голосе. Она кладёт свою ладонь поверх лежащей на столе ладони Серёжи, гладит нежно большим пальцем по косточкам. Улыбается с поджатыми губами, пытаясь вселить в сына уверенность. — У него ведь недавно был День рождения, Серёж, да? — Угу… — Ты поэтому ходил такой подавленный и отстранённый на той неделе? Серёжиной маме ответ на этот вопрос не был нужен, она и так прекрасно знала. Знала, как Серёжа становился мрачным и отстранённым седьмого марта, как переставал помогать себе и даже своим близким в это время, просто переживая эту дату, дату рождения своего самого близкого человека. И так же он переживал ещё одну: тринадцатое июля — день, когда они навсегда расстались. — Давай съездим к нему сейчас. Уверена, он будет рад тебя увидеть. Ты ведь только с ним всегда мог быть абсолютно честным. Уверена, ничего не изменилось. Тебе надо с ним поговорить, я подвезу тебя. Серёжа только кивает. Они допивают чай, одеваются и садятся в машину. Тётя Таня какое-то время не трогается с места, смотрит на рядом сидящего Серёжу, отвернувшегося к окну. Это молчание, которое она наблюдала всю эту неделю, сможет ли этот визит действительно что-то изменить? Через час они подъезжают к нужному месту, на улице слишком ветрено, извилистая дорожка ведёт вглубь немногочисленных деревьев. Уже давно стемнело, это место на всю его площадь освещалось лишь двумя фонарями, и те моргали, грозились в любой момент вовсе потухнуть. Тётя Таня остаётся в машине, она понимает, что Серёже лучше будет пойти одному, поэтому она остаётся, наблюдая в окно машины, как Серёжа по кривой дорожке уходит вглубь… Вглубь кладбища. Серёжа переживал крайне тяжело только два дня в году и дни, которые с этими днями соприкасались. Первый: седьмое марта — День рождения его лучшего друга, и тринадцатое июля — день, когда они навсегда расстались, день, когда он умер. Серёжа присаживается на что-то, что даже лавочкой сложно назвать, смотрит на надгробие с фотографией совсем молодого парня, с какой-то слезливой цитатой, мол, ты ушёл слишком рано и ещё не успел увидеть жизнь, но уже успел испытать столько боли. Смотрит на дату, выведенную курсивом «07.03.1997 — 13.07.2016». — Привет, Юр, — улыбается Серёжа совсем уж обреченно. Он разглядывает искусственные цветы, которые успели покрыться слоем грязи и пыли, пустую пачку сигарет, которую кто-то успел разворовать с могилы. — Знаешь, ты всё время шутил, чтобы тебе приносили сигареты, как на могилу и памятники Цоя, но ты явно не рассчитывал на то, что уважения к тебе будет поменьше, чем к артисту, и местные бездомные не постесняются, у тебя тырить сиги. А может, это ты их выкуриваешь, пока никто не видит, а, засранец? — смеётся хрипло Серёжа, тут же давясь собственным смешком. Слёзы наворачиваются, но он быстро стирает их с глаз. — Ничего не меняется, да? Этот разговор всегда был по одному сценарию, Серёжа здоровался, стебал за стыренные сигареты, убирал пустую пачку, протирая рукавом выступ, на котором она лежала, а потом просто начинал рассказывать про то, что произошло у него за то время, как он не приходил. — Помнишь Диму с Антоном? Я рассказывал тебе о них в прошлый раз, теперь к нам прибился ещё один скиталец, его зовут Арс, он актёр, та еще заноза в заднице, хах… Он мне так часто чем-то напоминает тебя. Юр, я не справляюсь, — обреченно выдыхает Серёжа, прикрывая ладонями лицо. — Я думал, что после того, что… случилось с тобой, я смогу стать опорой для других, я смогу быть к людям внимательнее, я больше не допущу того, что кто-то сломается, но… Выходит, я совсем не изменился, я всё такой же маленький мальчишка, который может только наблюдать за страданиями своих друзей. Ты никогда меня не слушал, уёбок такой, никогда... — Серёжа прикусывает губу, поднимает глаза к небу, качая головой. — И, блять, ты знаешь, как я не люблю так думать, но, если бы ты хоть на минуту прислушался ко мне… Может, мы сейчас с тобой… разговаривали бы нормально. Серёжа мнёт в руках пустую пачку сигарет, смотрит на картинку с надписью «Рак лёгких. Курение убивает», думая, что это очень хреновая шутка: принести на могилу человека то, что его убило. — Никогда тебя этой гадостью не снабжал, и снабжать не буду, кто тебе вообще их приносит? Юра был молод, но с уже достаточно трагичной историей для своего возраста, отец ушёл из семьи ещё с рождения сына. Мать умерла в аварии, жил Юра и воспитывался бабушкой, которая, если честно, хоть и любила его всем сердцем, никак не могла компенсировать этой любовью, закрыть ту пустоту, что была в сердце парня со смерти матери. С Серым они познакомились, ещё когда тот был в третьем классе, и пусть Юра был старше его почти на шесть лет, он всегда общался с Серёжей на равных, он был для него старшим братом, лучшим другом, человеком, который всегда понимал его и давал Серёже советы, но никогда не прислушивался к советам Серёжи, что в общем-то его и погубило. После смерти матери Юра начал курить, очень много курить, и если сначала это было много для тринадцатилетнего, то потом это стало много для, в принципе, человека. Когда Серёжа учился в девятом классе, Юре уже было девятнадцать лет, и в это время он спокойно скуривал пачку сигарет за день, а иногда даже этого оказывалось мало. И сколько бы Серёжа не пытался уменьшить количество сигарет, сколько бы раз не пытался уменьшить ту боль, что грызла изнутри его лучшего друга, он не мог достучаться. Серёжа сдался, он понял, что ничего не может сделать, ничего не может донести до этого человека, ему оставалось только наблюдать, как он угасает и продолжает травить себя. И в один день Юра начал внезапно плохо себя чувствовать, угасать как-то физически, у него начались головокружение, он мог потерять сознание ни с того ни с сего, а потом появился кашель с кровью, и в тот момент, когда Серёжа увидел капли крови на губах друга, он сразу понял, что происходит. Не было отрицания, торга, гнева, депрессии, может быть, он прожил их заранее, даже не заметив этого, а может, он действительно сразу пришёл к принятию — его лучший друг умирает. Через неделю Юру положили в больницу, где он только медленно умирал, ему могли ослабить боль лекарствами, но на само лечение уже не было времени, а ещё не было денег. У Юры и его семьи банально не оказалось тех средств, что были необходимы даже для первого этапа лечения. Серёжа никогда в своей жизни не чувствовал себя настолько беспомощным. Он приходил к Юре в больницу, видел, как он иссыхает, как умирает медленно и крайне болезненно. Он корчился от боли, сжимал зубы, хоть как-то пытаясь справиться с агонией, и в один день попросил Серёжу не приходить: не нужно ему это всё видеть, да и Юре от того, как он на него смотрит, легче не становится. Серёжа не знал, как смотрел на него тогда, но как-то неожиданно быстро нашёлся, нацепил на себя маску весельчака и начал откровенно смешить Юру. Тот сначала удивился, но быстро привык, смеялся, задыхаясь от кашля, с нелепых шуток, с подколов, и в его умирающих глазах до последнего горел весёлый огонёк благодаря свету Серёжи. И пусть Серёжа жертвовал своим сердцем и душой, этот свет источая, но он ни пожалел ни на секунду, что улыбался, шутил сквозь адскую боль и страх, потому что, даже когда Юра умер прямо у него на глазах, когда свет окончательно погас в его глазах, на его губах была лёгкая улыбка. Серёжа улыбался ему дальше, сквозь раздирающую боль утраты, сквозь ужас, рыдал, но улыбался, источая для него свет. Рыдал на похоронах, но держал на губах лёгкую улыбку, потому что знал, что она всегда заставляла улыбаться и Юру. И постепенно эта улыбка, которая дарила покой другим, хоть порой и разрывала самого Серёжу изнутри, так и вросла в его губы, в его лицо. Не важно, как это больно, если это способно вывести близких на свет. — Мы завтра поедем с ребятами на дачу, — говорит Серёжа с уже дрожащими в глазах слезами. — Помнишь, как мы с тобой там отдыхали? Как я чуть не утонул в чёртовой речке, а ты меня вытащил? Вот это время… Мне кажется, вы бы подружились с пацанами. Хах, ну с Шастом, вы бы точно подрались в первую встречу до разбитых носов, — улыбается Серёжа, пока слёзы, не переставая, текут по щекам. — Дима бы тебе сначала показался высокомерным, скорее всего, но вы бы быстро пришли к пониманию. А вот с Арсом, — Серёжа хрипло смеётся, утирая нос. — Даже не знаю, Юр. Мне почему-то кажется, вы бы нахер друг друга постоянно посылали, но чуть что, стояли бы друг за друга горой. Было бы так круто, если бы ты с нами поехал... Серёжа отводит взгляд в сторону, рассматривает кривой ствол сосны, пытаясь выровнять дыхание. — Жаль, что у тебя не получится. Может, как-нибудь в другой раз. Пойду я, а то там мама в машине скучает. Загляну к тебе, когда вернусь в город. Se feliz, amigo mio, y yo lo sere. Надеюсь, в аду не мёрзнешь, — бросает напоследок Серёжа со смешком и практически слышит знакомый смех и кинутое на прощание «Пошёл на хуй». — Как ты? — спрашивает тётя Таня спустя пару минут, как Серёжа возвращается в машину. Её всегда так пугала эта отстранённая задумчивая улыбка, с которой сын всегда возвращался с кладбища. — Нормально, — они трогаются с места и Серёжа отворачивается к окну. — Заедем в круглосуточный? Мне надо купить старосте конфетки, чтобы она меня прикрыла на эту неделю. — Хорошо, — тётя Таня молчит какое-то время, а потом всё же говорит: — Мёртвым выговориться проще, но пора бы начать говорить и с живыми, Серёж. — Я говорю, — отвечает не сразу Серёжа. — С тобой. С ребятами. Разве я молчу? — Ты говоришь не о себе. Говоришь со мной о мальчиках, говоришь с ними о них. Когда ты говорил о себе с кем-нибудь, кроме него? — А что мне говорить о себе? — Серёжа, — предупреждающе взывает мама. — Ты рассказал про то, как от тебя закрылся Арсений. Но разве ты не сделал ровно то же по отношению к нему? С чего бы нам открываться людям, которые сами от нас закрылись? Ты ведь мечтаешь найти любимого человека, думаешь, наверняка, что с тобой что-то не так? — С чего ты это взяла? — удивляется искренне Серёжа, наконец поворачиваясь к ней. — Всё со мной нормально. — Поэтому ты гуглишь: «почему у меня всё ещё нет отношений? В чём моя проблема?»? — Ты лазила по истории моего поисковика?! — Ты сам оставил открытой страницу, мне нужен был компьютер! Серёжа, я никогда не лазила по твоим папкам, перепискам и никогда тебя так не контролировала! Ты взрослый мальчик, и я знаю, что такое личное пространство ребёнка! За кого ты меня держишь? Но когда я включаю компьютер, а там открытая страница с огромным заголовком, уж прости, что не смогла её проигнорировать! — Ладно-ладно, тише, только смотри на дорогу! — поднимает примирительно ладони вверх Серёжа. — Я сама из любопытства почитала, что там пишут. Ну, Серёжа, ну, ведь такой бред! Поверь мне, из всего, что там было перечислено, ничего не имеет никакого реального смысла! Да, может, у тебя всё ещё не было никаких отношений до твоего возраста, но это не значит, что с тобой что-то не так! Может, ты не нашёл своего человека, может, тебе это не нужно, но судя по тому, что ты гуглишь, тебе хочется отношений! — Вот это, пожалуй, точно не то, что я хотел бы обсуждать с тобой, мам, — прикрывает лицо руками Серёжа, сползая вниз по креслу. — Тихо мне. Всё, что там написано, бред. Я хочу подвести это к тому, что, Серёж, ты не думал, что у тебя нет отношений как раз-таки потому, что ты не открываешься людям? Ты честный, добрый, верный, красивый, но люди не могут узнать тебя дальше, чем ты сам позволяешь узнать себя. Это отталкивает. А кого-то, возможно, даже пугает. Ты только залезаешь людям в души, не давая сделать тоже самое им по отношению к тебе. Подумай, Арсений мог бы и открыться, если бы ты сам не закрылся в это время ещё сильнее, не подумай только, что я тебя обвиняю. — Воу, как резко ты с отношений на Арса перескочила, — распахивает глаза Серёжа. — Вот опять, ты пытаешься соскочить с темы, пытаешься увести всё в русло шутки. Серёжа! Так, ну всё. Я сейчас начинаю петлять по всей дороге, пока ты не начнёшь говорить со мной честно! — и она действительно начинает петлять по всей дороге, уводя машину то вправо, съезжая на обочину, то влево, выезжая на встречную полосу. И хоть машин здесь нет, Серёжа всё равно пугается и визжит. — Ладно! Хорошо! Господи! — орёт Серёжа, вцепляясь пальцами в ремень безопасности. — Я папе расскажу, как ты водишь!!! — Это всё ещё не то, что я хочу услышать, — хмыкает Татьяна, снова уводя машину влево. — Хорошо, мам, только прекрати! — мама выравнивает машину, и Серёжа облегченно рвано выдыхает. — Что именно ты хочешь услышать? — Почему ты не говоришь то, что у тебя на сердце? Начнём с этого. — Не знаю. Привык я так. То есть, я ведь говорю иногда. Я не задерживаю всё до крайнего в себе, когда чувствую, что уже чёт слишком много всего, иду на кладбище. — Ну почему на кладбище, Серёж? — спрашивает тётя Таня, а в её голосе сквозит заметное отчаяние. — У тебя так много живых друзей, прости, Боже, как бы это ни звучало! Почему ты мёртвому человеку говоришь о том, что болит? — Потому что он был при жизни тем, кто умел меня слушать и всегда понимал, что я чувствую, и сейчас хоть его и нет тут, я всё равно его чувствую на могиле, словно он там, словно слушает меня всё так же, чувствую его внимание и понимание. — Ты думаешь Дима, Арсений или Антон тебя бы не поняли? — Они с собственными головами разобраться не могут, — тяжело вздыхает Серёжа. — Куда я буду им рассказывать про то, что меня гложет? Им и своего хватает. — То есть, ты молчишь ровно по той же причине, что молчит и Арсений. — Нет, — отрицает резко Серёжа. — Арс молчит, потому что не хочет перекладывать свой груз на других, а я… — Серёжа резко замолкает, осекаясь. Таня на секунду смотрит на него, успевая заметить в глазах сына резкое осознание. — Хм, — невесело усмехается она. — Ты не мог помочь ему, потому что сам переживал точно то же самое. Вы были в абсолютно одинаковом психологическом состоянии и поэтому отдалились. Нельзя спасти утопающего, когда сам тонешь, — Серёжа опускает глаза, пытаясь понять, как до сих пор не видел этого. — Но вместе вы можете построить плот, который будет держать на плаву. И дощечки в этом плоту — это разговоры, Серёжа. Вот, мы говорим с тобой всего пару минут, а ты уже понял то, чего не мог понять сам долгое время. И сколько ещё ты не видишь из-за того, что не обсуждаешь с другими то, что на душе? Сколько ещё новых выводов можешь сделать для себя, лишь поговорив с другим человеком? Серёжа молчит, это риторические вопросы, которые не требуют ответов, а лишь заставляют задуматься. — Не думай, что Арсений или остальные ребята посчитают тебя эгоистичным, если ты вдруг захочешь обсудить с ними именно себя, вне зависимости от того, что сейчас происходит у них и как бы тяжело у них сейчас ни было. Быть человеком — это не эгоизм, Серёж. — Мам, — у Серёжи вдруг наворачиваются слёзы, — Юра бы сказал мне то же самое, да? — Слово в слово, — улыбается мягко ему мама. — Слово в слово, Серёж. Они доезжают до магазина в тишине, покупают старосте в подарок вино и конфеты и едут домой. Когда Серёжа укладывается в постель, он тихо рассказывает маме, сидящей рядом, о том, как скучает по другу, о том, как больно было тогда, как больно до сих пор, как часто он вспоминает о нём. Как переживает, что у него до сих пор нет отношений и никто никогда не признавался ему в чувствах. Как боялся за ребят, за разрушенные отношения Шаста и Арса, за разрушенную дружбу. Мама гладит его по плечам, говоря, что они со всем справятся, и их ждёт просто удивительное приключение на четверых, в котором они все станут ещё ближе, чем были до этой ссоры. Серёжа чувствует себя внезапно ожившим, словно ему снова шестнадцать лет, и он ещё не узнал ни боли, ни горечи утраты. На следующий день они все, кроме Арса, встречаются в институте. Поз пошёл в деканат разбираться с их мини отпуском, а Серёжа понёс вкусняхи для своей самой красивой, самой лучшей и понимающей старосты. Антон стоял на коридоре возле деканата, ждал Диму, меряя ногами нервно расстояние от деканата до туалета. Когда в очередной раз доходит до двери деканата, вдруг замечает знакомую маленькую фигурку, заворачивающую с лестницы к музыкальным классам. Так. Маршрут перестроен. Направление Шаста резко меняется, и он чуть ли не бежит вслед за девушкой. Ида оборачивается на звук ускоряющихся позади неё шагов и заметно вздрагивает, вертит головой в поисках свидетелей или того, кто сможет заступиться за неё в случае чего, но коридор пуст и она чуть ли не срывается с места, убегая от Шаста. — Стой! — орёт Антон, после чего Ида, конечно же, принимается бежать ещё быстрее. — Да стой ты, дурочка, не убью я тебя! — орёт Шаст, принимаясь бежать быстрее, и тут же спотыкается о свои же ноги, и буквально летит в сторону Иды. Она замирает, смотря во все глаза на грохнувшегося рядом с её ногами Шастуна. — Стой, пожалуйста, — сипит Шаст с пола. — Что тебе нужно? — испуганно тараторит Ида, вжимаясь пальцами в нотную тетрадь. — Поговорить, — хрипит Антон, потиху сгребая себя с пола, — только поговорить. — Не о чем! — твёрдо заявляет Ида, разворачиваясь на каблучках. — Хотел сказать тебе искреннее человеческое спасибо! — кричит ей в спину Шаст и видит, как она столбенеет от его слов. — Что? — снова оборачивается резко к Антону, и на её лице можно легко прочитать смесь непонимания, возмущения и неприязни. — Спасибо, — повторяет спокойно Шаст, подходя к ней ближе. — Благодаря тебе, ну, в какой-то степени и тебе, и не только тебе, ну в общем, по сути, благодаря твоему весьма, э-э, интересному поступку, многие вещи встали на свои места. — Вот как? — хмыкает с усмешкой Ида. — Да, — её уверенность и пренебрежение неожиданно не вызывают в Шасте никакого раздражения. — Мы смогли понять, насколько нужны друг другу, — склоняет голову набок Антон, откровенно упиваясь выражением шока на чужом лице. — Насколько дороги, и насколько должны, насколько давно уже должны были ценить то, что у нас было. — Что ты несёшь? — хмурится Ида, отступая на шаг назад. Обычно на неё все смотрели как на белую акулу, со страхом, с ожиданием нападения, но эта странная улыбка на его лице… — Я люблю его, он любит меня, всё оказалось так просто, — улыбается шире Шаст. — Спасибо. Что упростила. — Вы… не расстались? Не поругались? — М? А, нет, ну, пиздец, конечно, был, и лютый, но, в целом, мы все живы, здоровы и наконец в своём уме. Спасибо, что нам бошки на место поставила, — усмехается Шаст. — Это… Это так не работает! — всплёскивает руками Ида. — Почему же? Вполне работает, как оказалось, — пожимает плечами Антон. — Ладненько, пора мне. Ах, точно, Ида, — говорит Шаст, уже уходя, — тот поцелуй. На первый раз прощаю. Но на следующий: найди себе кого-нибудь свободного, договорились? — Антон! — зовёт Ида в отчаянии, пока Шаст ещё не ушёл. — Кто он для тебя? — Он моё всё, — тихо отвечает Антон, но так, чтобы она его услышала, а потом уходит. «Всё»? Ида прокручивает эту фразу несколько раз. Она не злилась, что не получилось развести четвёрку по разные стороны света, не была в ярости из-за предупреждений Шастуна, не обижалась на всё это. Только понять никак не могла. Как? Как это вообще возможно? Они были разбиты в пух и прах, особенно Антон, а сегодня предстаёт перед ней вот таким и говорит ей «спасибо»? Что за бред вообще? «Он моё всё». У Иды перехватывает дыхание, она не смогла, ничто не смогло разлучить эту проклятую четвёрку. Эта связь… — Так вот, про что ты говорил, — шепчет одними лишь губами Ида, вспоминая старые слова Серёжи, прижимая ладошки к губам.

***

— Блять, если этот одарёныш опять забудет паспорт, — нервничает Антон, меряя шагами платформу, на которой они уже все с вещами ждали Серёжу. — Вот не надо! Всё я собрал! — смеётся Серёжа, подходя к ребятам. — Паспорт, вещи, ключи от дачи, всё есть! А ты нахера гитару свою тащишь, там же есть гитара, — фыркает на него Серый, обнимаясь с ребятами. — А ты типа не взял бы свой скейт, если бы где-то валялся другой? — Справедливо, — быстро соглашается Серёжа. — Матвиеныч, прям похорошел, — замечает Дима, крепко обнимая. — На спа сгонял с утра? — Ой да иди ты! — фырчит на него Серёжа. — Ты хоть билеты распечатал? — Естессна, — достаёт билеты Поз. Уже через пятнадцать минут они сидят в поезде, в этот раз ехали не в купе, а в обычном общем вагоне. Они размещаются на двух больших местах, садясь по парам друг напротив друга. Ехать было не так долго, всего четыре часа, но все видели, что Позу всё равно не комфортно. Когда позади него усаживается какая-то дамочка, которая громко сморкается в платок, он чуть ли не визжит. Арс с Шастом меняются с Димой и Серёжей местами, чтобы только Позу было хоть немного спокойнее. Дима материт под нос это всё, натягивает маску, а Серёжа приобнимает его за плечи, пытаясь отвлечь каким-то разговором, начиная говорить каждый раз громче, когда кто-то начинал сморкаться или кашлять. Да уж, вот такого испытания они точно не ожидали. Серёжа думает, что на обратную дорогу надо обязательно брать купе, иначе Поз от этой поездки только сильнее вымотается. Арсений тихо интересуется, взял ли Поз таблетки, и убедившись, что Дима не забыл лекарства, присоединяется к Серёже, отвлекая Поза разговорами; чуть позже к ним присоединяется и Шаст. Через какое-то время Дима заметно расслабляется, переключая своё внимание полностью на друзей. Во время дороги занимают себя как кто только может, лишь бы быстрее скоротать время. Разговаривают, рубятся в игрушки на телефоне. Как оказалось, играть в карты в поезде нельзя, проводница говорит, чтобы они перестали или она их оштрафует за якобы азартные игры в общественном месте. Шаст только фыркает на неё, но карты убирает, весь такой надутый и недовольный, и Арсению дико хочется поцеловать его сейчас, потому что, серьёзно, такой недовольный кот, его только целовать и смеяться над тем, как он морщится. Только вот поцеловать Антона в полном вагоне людей Арс не решается, слишком велик риск привлечь к себе плохое внимание или даже нарваться на чью-то неадекватную агрессию. Поэтому Арсений только берёт Шаста под руку, незаметно прикасаясь пальцами к его ладони с внутренней стороны, поглаживает линию жизни. И Антон от этих совершенно простых прикосновений и поглаживаний откровенно кайфует. Арсений давно знал о чувствительности его кистей, но редко этим пользовался. У Шаста были очень чувствительные пальцы, за исключением подушечек на левой руке, там была огрубевшая кожа из-за гитарных мозолей, но во всех остальных местах… Это не вызывало какого-то сексуального желания, но это было просто охренительно приятно. И Антон от этих прикосновений чуть ли не мурчал. Дима с Серёжей быстро засыпают, завалившись друг на друга, и только сейчас Арсений с Антоном понимают, насколько те вымотались из-за последних событий, они-то, в отличие от Арса с Шастом, в ту ночь вообще не ложились, всю ночь глаз не смыкали. Пора было бы позаботиться им всем друг о друге, каждому из них о каждом. Антон в середине поездки вдруг начинает копошиться в рюкзаке, а потом достаёт тетрадь с блокнотом. Открывает скетчбук, принимаясь зарисовывать спящих Поза с Серым, а затем, как бы между делом, всовывает Арсу в руки тетрадь. Шаст не смотрит на него, только краснеет до ушей, пытаясь полностью сосредоточиться на рисовании. Арсений удивляется, смотрит долго на краснеющего Шаста, а потом как-то догадывается, что только что попало ему в руки. Тетрадь для Шаста — это исключительно стихи, тексты песен, а совсем недавно они поднимали тему того, что когда Антон влюбился в него, он только и делал, что рисовал Арса и писал песни о своих чувствах. Шаст уже давно дал понять, что не в восторге от того, что кто-то, кем бы он ни был, читает его песни, потому что для него это самое личное, самое сокровенное, и даже для Арсения эта территория до этого момента была абсолютно закрыта. Но сейчас Антон дал Арсу тетрадь, он правда старается открыть Арсению всё своё сердце без остатка. Даже не из чувства вины, а потому что теперь их отношения действительно ощущаются на совершенно ином уровне. И это совершенно новый уровень доверия как для Арса, так и для Шаста. Пока Антон упорно продолжает рисовать спящих Диму с Серёжей, Арсений открывает тетрадь и начинает просматривать песню за песней. И, Боже, сколько же из них Арсу становится понятно о Шасте, о его чувствах, о его сомнениях и страхах. Каждый второй текст буквально пропитан неуверенностью в себе, сомнениями и боязнью сделать первый шаг, страхом сделать что-то не то, разочаровать, обидеть. «Твоя боль отзовётся в моей же груди, я не вправе просить, но всё же мне расскажи, что гложет ночами и мешает заснуть, хоть часть этой боли отдай, я заберу». Антон не держал все свои мысли и переживания в себе, он перерабатывал их в лирику, отдавая чувства листу бумаги. Арсению казалось, что Шаст меньше переживает из-за того, что он молчит, не делится всем, что на душе, а на деле оказалось, что он просто изливал это всё в тетради, которые никому не показывал, которые были под строгим надзором. Сейчас Арсений чувствует, каждое переживание, каждую эмоцию, каждое чувство, и он не может быть уверен, насколько стихи передают то, что чувствовал в этот момент Антон. Арсу от некоторых из них становится так тоскливо и грустно... Какова вероятность, что Шаст не испытывал эти чувства в сотню, в тысячу раз сильнее? Арсений засматривается на него: Антон сейчас, кажется, полностью абстрагировался от окружающего мира, от собственных мыслей, даже на Диму с Серёжей он смотрел исключительно как на предмет рисования, как на натюрморт. Его голова сейчас была свободна от всех мыслей: полная сосредоточенность на своих действиях. Арс возвращается глазами к тетради, принимаясь поглощать текст за текстом, стих за стихом, песню за песней. Арсению нравилось то, что на страницах могли быть не только песни, но и какие-то Шастовы зарисовочки, закорючки, цветочки на полях, какие-то символы. А на некоторых страницах на полях или где-то поодаль от песен можно было найти какие-то интересные кусочки, видимо, вырванные из контекста мысли Антона, которые он написал, возможно, даже неосознанно, просто держа в руках ручку. «Не хочу туда идти». «Грустно любить слепому глухого». «Надо бы купить розовый кварц, говорят, в любви к себе и другим помогает». «А может, нахуй институт?». «Мама пизды даст». «Блять, какой же он красивый, я сдохну». Арсу с этих кусочков откровенно весело, он улыбается, поджимая губы, чтобы не засмеяться в голос, но в один момент эти фразы становятся отнюдь не весёлыми, и улыбка сходит с лица. «Он никогда на меня так не посмотрит». «Иногда я думаю, что лучше бы мне нравились девушки». «Я не хочу его никому отдавать». «Почему он меня не замечает? Почему перестал улыбаться мне?». Арсению становится всё паршивее с каждой такой прочтенной мыслью, что отдаёт дикой тоской и депрессивным настроением Шаста, близкому к отчаянию. «Я хочу забрать его у всего мира». «Он бы возненавидел меня за это?». Песни на фоне того, как менялись эти мысли, тоже приобретали всё более мрачные краски: серые грустные эпитеты, безвыходные настроения, тоскливые метафоры. Вот он, пик неуверенности Шаста. Арсений смотрит на даты под песнями, вспоминает это время, вспоминает Антона, и не находит ни в его поведении, ни в нём самом каких-то деталей, которые бы показывали, что он переживает такие чувства. Хотя… если припомнить определенные моменты, Шаст действительно выглядел иногда каким-то сникшим, потерянным и грустным, уходил гулять один, оставался иногда в общаге валяться в кровати, прогуливая пары. Выходит, это была не просто осенняя хандра, недосып или усталость от учёбы, Антон тогда переживал именно эти чувства. — Мы же поговорим об этом? — тихо спрашивает Арсений, отрывая Шаста от рисования. — На то и расчёт, — тихо отвечает Антон. — Но не сейчас, не здесь. — Да, конечно, — Арс чуть улыбается, прижимается ногой к ноге Шаста, обозначая близость. — Лучше не надо, — шепчет Антон, склоняясь к уху Арсения. — Я и так едва себя сдерживаю, чтобы не поцеловать тебя. Не думаю, что пассажиры нашего старорусского вагона это оценят. — Дурак, — смеётся Арс, отстраняясь от Антона. — Сам-то. Думаешь, мне легко держаться? А ты ещё на ухо додумался что-то сказать. — Прости, — улыбается робко Шаст, возвращаясь к рисованию. А Арсений тем временем возвращается к песням, он читает их все до конца, а потом принимается перечитывать ещё раз, а потом ещё раз — те, что особенно тронули душу. Перечитывал строчки, которые говорили больше, чем любое откровение Антона или его поступки. «В моём выдуманном мире есть место, где время не играет роль, туда бы мне с тобою вместе, проживая бесконечность вновь». Почему-то Арсения трогало осознание того, что в выдуманном мире Шаста, о котором он иногда рассказывал, было место для них двоих. Хотел бы Арс там очутиться вместе с Антоном. По громкой связи объявляют, что через десять минут будет их остановка. Арсений пробегается последний раз по одной строчке, а потом возвращает тетрадь Шасту. — Нет, — машет головой Антон. — Оставь себе. Эти песни твои. — Шаст, у меня очень плохая ассоциация с «моими-твоими песнями»… Я не хочу, как… — Ты не он, — серьёзно говорит Антон, но Арс чувствует какую-то разбитость. — Ты никогда так не сделаешь. И те песни я ему не дарил, а давал почитать. А это, — Шаст стучит пальцем по обложке тетради, — это твоё, Арс, всё твоё. — Это твои чувства и мысли, — всё ещё пытается возражать Арсений. — К тебе. Чувства к тебе, Арс. Я хочу, чтобы они в каком-то смысле принадлежали тебе. Считай, это подарок на День рождения. Просто, Арс, пожалуйста, прими их. Для меня это важно, очень важно. Антон заглядывает Арсению в глаза, и тот понимает, что не может отказать. У него и раньше с этим были проблемы, но сейчас Арс готов исполнить любое желание Антона, любую его прихоть, потому что та любовь, пронизанная грустью, с которой Шаст на него смотрит, лишает дара речи. — Ты уверен? — всё же уточняет ещё раз Арсений. Антон только кивает, и Арс засовывает тетрадь к себе в сумку. — Спасибо, Шаст. Я буду её беречь. Это очень много значит для меня. — Я рад, — улыбается Антон, заканчивая рисовать Диму с Серёжей, прикрывая скетчбук. — Значит, я с самым правильным человеком для себя. Ведь для него это значит так же много, как и для меня. — Какой же ты… — Невыносимый? — улыбается Антон. — Лучший, — шепчет Арс, краснея. Он принимается будить аккуратно Поза с Серёжей, так и оставляя Шаста наедине со своим откровением. Антон только и сидит с полуоткрытыми губами, наблюдая за Арсением, пока тот копошится с Димой. «Лучший»? Это он-то лучший? После всего? Даже не так, просто рядом с Арсом кто угодно не мог быть лучшим, потому что лучшим однозначно был Арсений. Имел ли Арс в виду «лучший для меня»? Это тоже очень спорно после того, что натворил Шаст прошлой ночью. Но Антон вдруг понимает, что Арс, только Арс вправе выбирать и говорить, кто для него лучше, кто ему нужен. Шаст не имеет и никогда не имел никакого права это оспаривать. Только Арсений, потому что лишь он чувствует то, что чувствует. Кое-как выгрузившись из вагона, они тут же забираются в автобус, который уже ждёт на остановке. До деревни доезжают в тишине, ну как, на самом деле тихо не было от слова совсем: у водителя играет второсортный шансон, колёса или даже весь автобус адски гремит, подскакивая на каждой кочке, коих было, минуточку, миллион, ну, и сопровождается этот шум отборной матернёй Шаста, который пытается со своим ростом и весом не подпрыгивать с автобусом каждый раз и не биться башкой об полку. Дима с Серёжей правда пытаются с этого не смеяться, но хватает их всего на минуту. А потом Дима начинает приговаривать, что это всё карма небесная и Антон расплачивается за свой мудачизм, и Шаст даже не может на это огрызнуться. Арсений пытается придерживать его за плечи, но тогда начинает подскакивать сам. — Это какое-то издевательство, — фырчит недовольно Антон, когда они выгружаются из автобуса. — У меня всё болит! Башка, руки, задница! — Вот и хорошо, — фыркает на него Дима. — Сильно болит? — приобнимает за плечи Шаста Арс. — Хочешь подую? — На задницу? — у Антона взлетают брови. — А что я там не видел? — держит лицо Арсений. Нет, ну доводить Шаста до такого смущения, это и смех, и грех, но Арс не может сдержаться. — Так подуть? — Не нужно, спасибо, — отодвигается Антон, пока Серёжа возится с ключами. Арсений смеётся в голос, принимаясь догонять Шаста. — Да дай подую, Шаст, ну полегчает ведь! — Не-не-не, уже не болит, смотри, как бегаю! — Ну идиоты ведь, — вздыхает Дима, смотря на Арса, носящегося по двору за Антоном, который сбрасывает на траву все сумки, и принимается убегать от Арсения уже чуть ли не по чужому огороду. Серёжа отрывает глаза от замка, который пытается открыть, смотрит на Шаста с Арсением, который тоже скинул свои вещи на землю, принимаясь гонять Антона. Серый с Позом так и стоят возле дверей дома, засматриваясь на двух своих придурковатых друзей, не в силах сдержать улыбки. — Чувствуешь, словно мы с тобой родители, а они два наших малых пездюка? — усмехается Серый. — Постоянно чувствую это по отношению к вам всем, — говорит с улыбкой Дима. — Серёж, а серьёзно, что случилось? — В плане? — Ты правда выглядишь посвежевшим, и это сильно не стыкуется с тем, что произошло недавно. И я понимаю, всё кончилось хорошо, — он кивает на Арса с Шастом, которые уже катаются по земле, и Арсений, кажется, пытается стянуть с Антона штаны, чтобы подуть ему на задницу. — Но, несмотря на хороший исход, ты всё равно должен быть уставшим, как и я, но ты будто светишься. — Я выговорился, — говорит серьёзно Серёжа, не утаивая, возвращаясь к своим попыткам открыть замок. — Впервые за очень долгое время. О! — радуется Серый, когда замок наконец сдался под его напором и издал побеждённый щелчок. — Маме. — Серёж, скажи только, если я лезу не в своё дело, — Дима проходит в сени, махая перед этим рукой Арсу с Шастом, чтобы те шли с вещами в дом. — Почему так? — Что «так»? — Серёжа сбрасывает свои вещи в комнате, принимаясь тут же таскать дрова к камину и печке. — Почему ты такой? Почему пытаешься помочь всем? У меня только два видения, понимания этого поведения. Первый: ты пытаешься добиться этого от других, веря в то, что в жизни всё возвращается бумерангом, и оказывая поддержку другим, ты надеешься, что однажды они помогут тебе. В этом есть какая-то лёгкая меркантильность, расчёт, только на тебя это не похоже. — А второй? — спрашивает Серёжа, растапливая печку. — А второй: ты замаливаешь грехи, — Серёжа на секунду замирает, но потом продолжает подкидывать дрова в уже горящую печь. — Ты пытаешься спасти сейчас всех, потому что не смог спасти кого-то в прошлом? Не помог тому, кому должен был, а теперь пытаешься покрыть это? — Жестоко, Поз, не находишь? — ухмыляется Серёжа. — Как ты вообще пришёл к такому выводу? — Как-то папа сбил на машине собаку. Это произошло случайно, — Дима принимается помогать Серёже растапливать камин. — Ночь была, дорога тёмная, она выскочила из ниоткуда, прямо под колёса. Он схватил её, повёз на всей скорости в ближайшую больницу, это даже не ветеринарка была. Но она умерла в дороге, прямо на заднем сидении, — Дима делает небольшую паузу. Смотря на замершего Серёжу внимательно. — Знаешь, что теперь он делает каждый месяц? Переводит огромную сумму в собачий приют. Пытается так заслужить прощение за то, что животное умерло, за то, что не смог помочь. Замаливает грехи. Потому что вина сжирает изнутри. Серёжа ставит чайник, заливая воду из бутля, предварительно проверив её на запах. А потом просто падает в кресло на кухне. Дима усаживается в такое же кресло рядом с ним. — Мне показалось, ты делаешь то же самое, — тихо говорит Поз. В дом вваливаются, чуть ли не кубарем Арсений с Шастом, они раздеваются, оставляют свои вещи на пороге, а потом затихают, чувствуя какую-то напряжённую атмосферу. — Я прав, Серёж? — в последний раз пытается Поз. — Отчасти, — говорит спустя пару минут молчания Серёжа. — Только вот смерть чужой собаки не сравнить со смертью лучшего друга. — Боже, — вздрагивает всем телом Поз. Он так надеялся, что ошибся, молился об этом, желал, чтобы Серёжа был просто таким сам по себе, чтобы эту тягу помочь не обуславливала какая-то травма из прошлого. Позу так хотелось, чтобы свет Серёжи не был запятнан болью… — Я потерял его, когда ещё был в школе, мне было шестнадцать, — говорит тихо Серёжа. А потом Шаст, Арс и Поз чувствуют, что в это мгновение умирают, их сердца перестают биться. Потому что Серёжа плачет. Серёжа, который не плакал никогда, который из эмоций показывал только положительные и лишь в редких случаях злость или недоверие. А сейчас он плакал, и даже не пытался спрятаться за улыбкой, отшутиться, спрятать лицо. Спрятать себя. — Я был ему нужен, а я ничего не мог сделать, — у Серёжи срывается голос. — Ничего… Все замирают, никто не может двинуться с места. Потому что все слишком сильно потрясены, потому что Серёжа никогда не плакал, не делился своей болью. Они чувствуют, что ничего не могут сейчас сделать. Но первым из этого состояние беспомощности выходит Арсений, они могут. Они все могут. — Ты много сделал, — говорит Арс, прикасаясь к плечам Серёжи, чтобы обратить на себя внимание. — Я уверен, что ты очень много сделал для него, Серёж. И ты так много сделал для нас, — Арсений протягивает Серёже раскрытую ладонь. — Позволь помочь тебе. Даже свету иногда нужно помочь найтись. Серёжа хватается за руку Арсения, как за веточку в бездонном водоёме, в котором он всё это время тонул, отчаянно, с последней надеждой, с рвущимся от боли сердцем. Арс подтягивает его к себе, заключая в крепкие объятия. Серёжа вцепливается пальцами ему в спину, плачет без остановки, вжимаясь лицом Арсу в плечо. Арсений коротко целует его в макушку, гладит по плечам, по волосам, пытаясь хоть как-то показать, что он рядом, что он всегда был и будет рядом с Серёжей, на его стороне, он всегда готов помочь. У Арса от такого Серёжи внутри что-то рвётся и он не может сдержать собственных накативших слёз. — Он так нужен мне, — глотает звуки Серёжа в плаче, — я так по нему скучаю. У Арсения странное чувство, будто у него горят ключицы и лопатки сводит от переполняемых эмоций, и Арс почему-то ловит себя на мысли, что если бы у него были крылья, он бы сейчас завернул в них Серёжу, прикрыл от всего мира, просто защитил от всех и всего, пряча. — Уверен, он сейчас в лучшем месте, — говорит шёпотом Арсений. — О, нет, Арс! Этот чёрт сто процентов в аду жарится, ты бы его только знал! — смеётся сквозь слёзы Серёжа, но эта улыбка быстро сникает и он снова плачет. — Я должен был забрать у него эту гадость! Но я снова и снова позволял ему травить себя, спуская всё из-за того, что ему от этого якобы легче. — Травить чем? — спрашивает аккуратно Арс, усаживая Серёжу обратно в кресло и садясь на полу напротив него в позе лотоса. Шаст садится рядом с ним, они с Позом сейчас решили на данный момент Серёжу доверить Арсению, но лишь до того момента, пока не найдут, что сказать им самим. — Сигареты, — говорит Серёжа, плач постепенно сходит на нет, в груди болит, но Серёжа чувствует, что барьер, который он выстраивал годами сквозь боль, был проломлен, и он наконец может говорить. — Он курил с тринадцати. А потом начал курить, как не в себя, по пачке, по две в день. Ему было девятнадцать лет, ему диагностировали рак лёгких. — Лечение? — спрашивает осторожно Поз, пододвигая своё кресло к креслу Серёжи. — Слишком поздно было, и у него не было денег на лечение, — Серёжа прерывисто вздыхает, вытирая влагу с лица. — Я ничем не мог помочь. — Там уже никто не мог помочь, Серёж, — как можно мягче говорит Шаст. — А ты ведь был с ним. Я уверен, что для него это была самая лучшая помощь. — Был, — кивает Серёжа. — Но если бы я был внимательнее по отношению к нему, я бы смог вывести его на разговор, узнать, что его грызёт, я бы смог помочь справиться с его болью, но я просто наблюдал за этим. И вот к чему это привело. — Серёж, — Арсений берёт в свои ладони ладони Серёжи, сложенные лодочкой. — Ты не виноват. И никогда не был виноват в том, что произошло с… — Юрой, — говорит тихо Серёжа. — С Юрой, — кивает Арс. — Ему было больно последнее время жизни. Физически, я имею в виду. Очень больно. Так что попробуй подумать о его уходе под таким углом: он перестал мучиться. Ему больше не больно. Серёжа понемногу успокаивается, Арсению удаётся достичь того стабильного состояния, какое было для Серёжи возможно на данный момент. Дима заваривает чай, всовывает чашку в руки Серёжи, заставляя пить, Серёжа морщится и ругается несерьёзно с Димой по поводу того, что тот добавил слишком много сахара. Эта небольшая перепалка даёт Серёже передохнуть и его сердце ещё немного успокаивается. Серёжа рассказывает про то, как они с Юрой познакомились, как подружились, и как тот всегда был за него горой, он был самым настоящим старшим братом, который всегда выслушивал, помогал с недопониманиями с мамой, с учёбой, с изучением английского. Серёжа рассказывает, какую страсть Юра испытывал к испанскому и латыни, он был полиглот похлеще Серёжи, и мешал языки между собой гораздо хуже него. Серёжа вспоминает вслух, как Юра учил его кататься на скейте, и Арсений узнает, что тот самый потрёпанный скейт, что висит на стене в комнате Серого, это скейт как раз-таки Юры. Скейт, который он подарил Серёже, как первую доску. А ещё он рассказывает, как жалеет о том, что в то время не любил фотографироваться, и сейчас у него нет ни одной совместной фотографии с покойным другом. Арс не может перестать думать, насколько же этот человек был важен Серёже, потому что судя по тому, что он рассказал, Юра имел на Серёжу просто колоссальное влияние. Он научил его кататься на скейте, что являлось одной из главных страстей Серёжи по сей день, он привил ему тягу к иностранным языкам, что фактически определило профессиональное будущее Серёжи. Именно на его примере Серёжа осознал, насколько хрупко человеческое здоровье, поэтому всегда был особенно внимателен к Шасту, поэтому так перепугался из-за аллергии, а потом испугался за Поза с расстройством. Серёжа не любил фотографироваться, и теперь у него не было ни одной фотографии с покойным другом, поэтому сейчас он фотографирует друзей, семью в любые моменты, в любых эмоциях, чтобы сохранить это, печатает фотографии, обклеивая воспоминаниями собственную комнату. И самое важное, самое страшное, что именно Юрин тяжёлый уход сформировал спасальческую модель поведения Серёжи: наплюй на себя, сам-то ты справишься, а вот люди вокруг в любой момент могут сломаться. И это не только про страх того, что ситуация может повториться, это и про попытку простить самому себе то, что якобы допустил, это и попытка замолить свои грехи, помогая другим нуждающимся. — Серёж, единственное, чего я всё никак не могу понять, — говорит Шаст, пододвигаясь к Серёже, сидя на корточках. — Какого хрена ты рассказываешь нам это только сейчас? — Я бы и сейчас не рассказал, — говорит честно Серёжа, щипая Антона несильно за щёку. — И дело даже не в том, что Поз к этому подвёл. Просто… Мама вчера свозила меня на кладбище, к нему. У него недавно был День рождения, седьмого марта, — Серёжа теребит нервно пальцами кружку. — И я поговорил с ним. Меня всегда немного отпускает после этого. Но с каждым разом всё меньше… А потом меня начала допытывать мама, и эта сумасшедшая сказала, что будет вилять по всей дороге, пока я не начну говорить, что чувствую, и она, мать вашу, начала вилять! — машет рукой Серёжа, активно жестикулируя. — Я думал, сдохну. От разрыва сердца или она куда-то вмажется, но сдохну точно! И как-то на адреналине слова сами начали выходить из горла. — Твоя мама крутым психологом могла бы быть, — усмехается Арсений. — Не дай Бог! — Прямо как в «Триггере»! — щёлкает пальцами Шаст и Серёжа улыбается. — Разве что таким психологом, — разводит он руками. — Ну, в общем, говоря с ней, я внезапно пришёл к выводу, что молчу-то я по сути по той же причине, что и Арс. Я боялся загрузить вас или кого бы то ни было своими проблемами. Мы с Арсом были в настолько похожих состояниях, что… не знаю, как лучше объяснить… — Мы были словно одинаково заряженные частицы и отталкивались друг от друга, — понимает вдруг Арсений, а Серёжа щёлкает пальцами, указывая на него, подтверждая точность выражения. — Именно, — говорит Серёжа, улыбаясь одними лишь глазами. — Дело не в том, что кто-то из нас замыкался, дело в том, что замыкались мы оба сразу. Арсу было хреново, и он не мог оказать поэтому поддержку, но ждал её, и мне было хреново, и я тоже ждал поддержку, не в силах оказать её кому-то. И получается, мы оба видели, словно нас не поддерживают те, от кого мы больше всего этого ждём, потому что, если говорить начистоту, Арс ждёт понимания от меня, — Арсений кивает, полностью соглашаясь с ним. — А я жду понимания от Арса. А тут никто из нас не готов поддерживать, но при этом и не смотрит на то, что внутри происходит у второго. — То есть вы, по сути, полностью зеркалили друг друга? — пытается разобраться Дима. — Ага, абсолютный эффект бесконечного туннеля, — говорит невесело Арс. — Зеркало поставить напротив зеркала, и оно отражает до бесконечности, углубляя каждое отражение всё дальше внутрь. — Не думал, что этот эффект найдёт место в психологии, — хмыкает Шаст. — А в твоей башке что происходило, что ты нихрена не говорил? — Дима решает, что раз они уже затронули тему произошедшего прошлой ночью, то значит разовьют всё окончательно и расставят все точки над «и». Он смотрит на явно начинающего нервничать Антона, но без укора или осуждения, а даже с какой-то поддержкой. Как оказалось, у них всех уже вырисовывалось что-то приближенное к оправданию того, как они себя довели до жизни такой. — Я просто был в ахуе какое-то время, — говорит Шаст, а его брови подлетают вверх. — Я возвращаюсь с больницы, всё нормально, а потом мне начинают наваливать, мол, Арс с катушек слетел, с тем подрался, тому нос расхерачил, этому чуть руку не сломал, я сижу, я в ахуе вообще, что происходит? Я пытаюсь спросить у Арса, этот морепродукт мне: «Да забей, всё нормально, вспылил там немного, уже всё хорошо». Какое нахуй хорошо? Какое нахуй вспылил? Я пытаюсь с ним поговорить, пытаюсь донести до него, как до дитятка маленького, Арсюша, так делать нельзя, ты у нас хороший мальчик, зачем ты так делаешь? Нахуй меня посылает, — всплёскивает руками Шаст. — Я так не говорил! Я сказал: «Тут нечего обсуждать». Это другое! — Это одно и то же! — машет на него пальцем Антон. — А потом после того, как он заявил, что «обсуждать нечего», он буквально перестал отвечать на какие-либо мои вопросы! В конце прошлой недели словил какую-то острую депрессию на ровной почве, что случилось, кто обидел, Арсюш, что-то болит? Арс, может, купить тебе чего, а может прогуляемся, чего ты целый день лежишь? А нет, Шаст, иди-ка ты нахуй. Буду молчать, у меня всё хорошо, мне ничего не надо, всё у меня есть. — Подожди, так а серьёзно, что случилось? — спрашивает серьёзно Поз. — Мы с Серёжей с тобой на той неделе особо не пересекались, у нас всех было слишком разное расписание. Мы почти не виделись, так что даже не заметили этого, ну, по крайней мере, я точно. Но если Шаст заметил что-то, крутясь постоянно рядом с тобой, то наверняка ведь что-то было. — Если ты сейчас скажешь, что всё было хорошо, ты вызовешь раздражение не только у Шаста, — говорит Серёжа. — Я тут пиздец, что рассказал, Арс, так что не вздумай отмолчаться! — Даже не буду пытаться… Я хотел рассказать об этом, правда, сначала, как мне кажется, об этом стоило бы узнать одному Шасту, — Арсений тяжело вздыхает. — На прошлой неделе меня действительно пиздец как подкосило. Случилось… Я даже не могу описать в подробностях момент, потому что меня так накрыло эмоциями, что я просто… мне так всё туманом застелило, смутно помню. Но кое-что могу сказать точно, потому что мне это в память клином вмазалось: мне позвонил папа. Спустя охереть какое долгое время... Арс опускает глаза, к собственным рукам, принимаясь вертеть кольцо на безымянном пальце. — Он звонил мне за время учёбы раз примерно… нисколько. И тут вдруг звонит, я так обрадовался, — Арсений изображает счастливую улыбку, которую тут же проглатывает. — Ему мама рассказала про Шаста, про отношения, она думала, что сможет его переубедить, — Арс невесело хмыкает. — Ошиблась. Он сказал, что не хочет меня видеть, слышать, знать что-либо обо мне, о моей личной жизни. И сказал, чтобы домой я не возвращался, разве что за вещами. Арсений резко поднимает голову, осматривая ребят, наблюдая за их реакцией. Сказать, что те были в шоке — значительно преуменьшить. Сказать, что Шаст расстроен, огорчен и разозлён — промолчать. — Так что да, — вздыхает Арс. — Что случилось? Меня не принял мой отец, сказал, что не желает меня знать, видеть и в аду мне в общем-то гореть, а ещё меня выгнали из дома. Как-то так. — Блять, ну он же это несерьёзно! — эмоционально восклицает Поз. — По крайней мере, про дом! Нельзя выгнать своего ребёнка за то, с кем он в отношениях! — Можно, — тихо говорит Антона. — История стара как мир. — Мы не в пятнадцатом веке живём! — не сдаётся Дима. — Арс, ну скажи! Ну, ты же наверняка своего папу лучше знаешь, ну, вспылил, не понял, остынет и всё нормально будет! — Я знаю своего отца, — мрачно повторяет Арсений. — Это не эмоциональный человек, а ещё довольно серьёзный и просто так он такими словами не разбрасывается. — Арс, прости, — говорит сжёвано Шаст. — За что? — Арсений в момент взвинчивается. — За то, что ты мне нравишься? За то, что я тебя люблю? А не пошёл бы ты нахуй с такими извинениями, Шаст? — Антон только губы поджимает, не отвечая на это ничего. — Арс, спокойнее, — просит Серёжа. — Ну, ты поставь себя на место Шаста, сказал бы что-нибудь другое? Арс только открывает рот, но тут же его захлопывает, тупя глаза в пол. Серёжа прав, он бы точно так же посчитал себя в каком-то смысле виноватым за раскол в отношениях с родителями, если бы у Шаста была такая ситуация из-за него. Но у Арсения ведь эта ситуация не из-за Шаста! Не из-за того, что Арс, его сердце и душа выбрали именно его, не из-за того, что Антон ответил ему тем же и они начали встречаться. Нет, ни Шаст, ни Арс ни в чём не виноваты, любовь не грех, не болезнь. Единственный виновный здесь — родитель, который не может принять своего сына таким, какой он есть. — Не представляю, как вы все справлялись в одиночку, — вздыхает Поз. — Психи. — Так мы и не справились в итоге, — жмёт плечами Шаст. — Никто. Я не могу быть оптимистом в делах отцов, Арс, но, может, Поз прав, может, он остынет со временем. Не ко всему, конечно, но хотя бы слова о доме заберёт назад, потому что, ну, сам подумай, тебе восемнадцать, ну, уже девятнадцать, считай, не суть, и без дома? Что за бред? Твоя семья — не такая, они тебя не бросят на произвол судьбы, ты ещё не работаешь, у тебя неоконченное образование, никуда не денутся. И твой папа скоро поймёт это всё ровно так же и свои слова насчёт дома заберёт назад. Серёжа с Позом утвердительно кивают, соглашаясь с Антоном, а Арсений только открывает рот, чтобы сказать, что он хочет, чтобы отец забрал свои слова назад и касательно Шаста и их отношений, но он вдруг видит в глазах Антона, что он и так это понимает, знает, чувствует. За это Арс улыбается ему с благодарностью. Шаст кивает, смотря на него со всей своей любовью и трепетом. — Я с утра к Иде подошёл, — чуть-чуть поразмыслив добавляет Антон, и ребята смотрят на него почти испуганно. — О нет, я не готов прятать труп, — вздыхает Серёжа, прикрывая ладонями лицо. — Что ты с ней сделал? — Да ничего я с ней не сделал! — возмущается Шаст. — А зачем подходил? — разделяет общее недоверие Арсений. — Сказать спасибо, — говорит Шаст спокойно. — Сосибо, блять! — фыркает Поз. — За что тут благодарить? — Ну, вообще, я Шаста понимаю, — неожиданно говорит Серёжа. — Может, в идеологии Иды и есть смысл? Я в том смысле, что её вот такие поступки чаще всего приводили к грустному финалу, а тут, — Серёжа чешет затылок, — ну, в каком-то смысле мы словно прошли испытание. На этой почве разрастается целая дискуссия: Дима, хоть убейте, заслуги Иды не признаёт. Да, он понимает, что этот пиздец помог многим из них наконец расставить всё по полочкам, но, как кажется Диме, рано или поздно они бы и сами до этого дошли, кого-то бы прорвало и последствий столь колоссальных, по крайней мере, для лица Арсения не было бы. Серёжа полностью понимает точку зрения Поза, но не соглашается с ним до конца. Он пытается сказать, что в принципе не собирался озвучивать: мол, Шасту, Арсу, да и им с Димой нужно было пройти всё именно так, по жёсткому сценарию, потому что теперь точно ни у кого больше не возникнет мысли снова отмолчаться когда-то или довести своё эмоциональное состояние до крайности. Вот тогда, например, когда Арс с Шастом поссорились из-за первого поцелуя, Арсений извёл себя, а потом его накрыло, это хоть и переживалось ребятами тяжело, но это всё же была лайтовая версия, им-то теперь есть, с чем сравнивать, и что? Арс научился после той ситуации? Всем пообещал быть честным, но вот снова случился какой-то пиздец и он снова предпочёл отмолчаться! И, да, насилие, провокация, ревность — это всё ужасно, но зато посмотрите на Арса, он говорит, а не прячет язык в жопе! Дима начинает спорить, мол, а откуда Серёжа знает, что и этого надолго хватит и уже через месяц не повторится всё по кругу. В этот раз их обрывает Арсений, он говорит, что они, походу, охренели вот так обсуждать его поступки, поведение и решения, словно Арса тут нет! На что ему очень синхронно прилетает ответ от Димы с Серым, что они это так открыто обсуждают именно потому, что он здесь. Пусть слушает и запоминает, пусть только попробует снова что-то умолчать и закрыться в себе, они ему тогда в задницу Шаста засунут. Вот теперь Шаст, который и так всё это время охуевал, выпадает окончательно: о чём вообще речь? — Блять! — посреди спора резко восклицает Серёжа. — Мы долбоёбы! — а потом его почему-то начинает распирать смехом и все смотрят на него, как на сумасшедшего. — Я только сейчас понял, — Серый пытается говорить, не задыхаясь от смеха, встаёт со своего места, открывая шкафчики. — Нам пизда, — разносит снова смехом Серёжу. — Мы еду не купили! — Серёжу от смеха сгибает пополам, он чуть ли не валится на колени. — Серый, блять, — Поза от его смеха вечно разносило не меньше, казалось, что Серёжа мог бы не шутить, а просто смеяться и Диме было этого достаточно, чтобы разъебаться с этого самому. — Паспорт взял, а пакет с едой — нет! — всё-таки валится на колени Серёжа, Дима просто пытается дышать сквозь смех. — Ближайший магаз в соседней деревне, блять! — Бля-я-ять, — тут уже разносит Шаста. — Вот поэтому нас и не хотят без взрослых отпускать, — вздыхает тяжело Арсений, а на его губах всё же расплывается тёплая улыбка. — Значит, у нас уже есть план на завтра? — Путешествие начинается с добычи еды, — улыбается тепло Серёжа, отсмеявшись. — Значит, так! Сейчас валимся спать, пока животы бурчать не начали, а завтра, как проснёмся, сразу чапаем в соседнюю деревню. — Ногами? — кривится Поз. — А велики у вас ещё не изобрели? — Ну, вообще можно, — заминается вдруг Серёжа. — Вам найду… — А себе? — задаёт очевидный вопрос Антон. — Я не умею на велике кататься, — сдаётся без боя Серый. Арс, Дима и Шаст смотрят на него с открытыми ртами. — Что?! Ну, не учили меня и я не научился! Сяду на раму к Димасу, подвезешь ведь? Только без шуток про вес, Поз! — Да без проблем, — улыбается Дима. — Слушайте, так, может, мы на этой неделе Серого на велике кататься научим? — Звучит весело, — улыбается Антон, тут же зевая. — Пора баиньки. Как спим? Я с Арсом. — Да никто и не сомневался, — фыркает Серёжа. — Смотрите, мы с Позом ляжем в той комнате, где мы все спали в прошлый раз, разляжемся по двум кроватям. А вам диван разложим, на котором мама спала, нормуль? — Да вообще заебись, — тут же соглашается Шаст, — диван там царский, — уверяет с серьёзной миной Арсения, показывая ему пальцами на двух руках жест «ок». Приключение начинается.