Позволь тебя узнать

— Шаст, уляжься, — шикает Арс. Они наконец расстелили постель, но Антон всё никак не мог лечь, чтобы ему было удобно и чтобы при этом обнимать Арсения. Шаст говорит, что ещё чуть-чуть и он найдёт идеальную позу, но Арса на его чуть-чуть не хватает, поэтому он просто пришпиливает Антона руками к кровати, выравнивает по струнке его тело, закидывает на Шаста одну ногу, рукой с той же стороны обнимая поперёк груди, а вторую подкладывая себе под голову. — Всё. Вот так и спим. — Так я не против. В комнате абсолютно темно, здесь в отличие от города ночной мрак ничто не разбавляло, не было света фонарей, окон и машин. Абсолютная тьма и такая же тишина. Но несмотря на эту темень, Арс без сомнений может сказать, что Шаст улыбается, он даже может сказать, как именно тот улыбается и как это отражается на его лице. — Так тихо, — говорит Антон едва слышным шёпотом. — Не храпи Поз с Серым, была бы вообще идеальная тишина, — усмехается Шаст. — Они в другой комнате, а так слышно. — В деревенских домах всегда так, — улыбается Арсений, утыкаясь носом куда-то Шасту в шею. — Они спят? — Да, точно говорю, я их дыхание во сне с лёгкостью отличаю. — Шаст, ты обещал, что мы поговорим. О тетради, о песнях. — Они твои, Арс, — Антон зарывается пальцами в волосы, массирует нежно кожу головы, отчего Арсу хочется просто растечься чем-то бесформенным. — Я так хочу, — он оставляет несколько поцелуев на лице Арсения, на макушке. — Спасибо, для меня это много значит, очень много, Шаст. Но я сейчас не про это... Арс запускает руку под майку Антона, принимаясь гладить пальцами живот, очерчивать рёбра. Это не ласки, ведущие к сексу, это просто проявления внимания, близости и желание сделать приятно. И это на самом деле приятно, у Шаста немного дрожит дыхание от этих прикосновений, мурашки бегают по коже. Антон угукает или мычит, давая Арсению понять, что он его слушает, и правда старается сосредоточиться именно на словах Арса, а не на его пальцах, вырисовывающих линии на груди. — Я хочу поговорить про то, что ты чувствовал. То есть, там ведь были песни и мысли весьма мрачного характера, Шаст. Страх, нерешительность, неуверенность. Почему ты так не уверен в себе, Шаст? — Ты знаешь, — тихо отвечает Антон, поглаживая Арсения кончиками пальцев по лопаткам. — Хорошо, я переформулирую, — Арс прижимается ближе, — почему ты был так не уверен со мной? Разве я когда-то давал тебе намёки, что ты не в моём вкусе или ты меня не интересуешь? Разве я когда-то сделал что-то такое, что заставило тебя подумать, словно ты недостаточно хорош для меня? Шаст, — Арсений поднимает лицо, чтобы оставить на губах Антона долгий поцелуй. Губа немного болела, но, в целом, как оказалось, это вызывало несильный дискомфорт. Димины мази творили чудеса. — Я же наоборот постоянно делал что-то такое, чтобы намекнуть тебе, что ты мне нравишься. Я же так откровенно пытался тебе понравиться, ты не мог этого не видеть. — Вот ты можешь назвать меня тупым, но я сейчас понятия не имею, о чём ты говоришь, — в голосе Шаста слышится растерянность. — Ты показывал мне, что я тебе нравлюсь? Пытался меня заинтересовать? — Да, котёнок, — расплывается в улыбке Арсений, уверенный, что Антон только что поморщился от этого прозвища по привычке. Только вот лицо у него стало горячим, что Арс чувствует своей кожей. Когда уже Шаст перестанет в этом моменте играть плохого парня и примет открыто, что ему вот эти словесные нежности Арса нравятся? — Я постоянно делал что-то такое, даже неосознанно. Чаще всего неосознанно. Я узнал, что тебе нравятся умники, я стал умничать при тебе в пять раз больше, это буквально выглядело со стороны как совращение, Шаст, — смеётся Арсений тихо. — Я позволял к себе прикасаться, как бы ты не прикасался, Шаст, и постоянно пытался показать тебе, что эта близость в таком количестве и глубине позволена только тебе. Я окружал тебя таким количеством заботы, беспокойства и комфорта, сюсюкался с тобой, не пытаясь скрыть чувств. Флиртовал с тобой открыто, когда ты начинал вот эту игру, кто кого пересмущает. Мне казалось, что моё влечение, моя влюблённость уже настолько очевидна, что не видеть её просто не возможно. И я думал долгое время, что ты догадываешься или даже знаешь, но не поднимаешь эту тему, потому что я для тебя только друг. — Только друг, которого я постоянно пытался засосать, — фыркает Шаст. — Угу, — Арсений тихо смеётся. — Нет, ну правда, я позже начал замечать, что ты ведёшь себя по отношению ко мне о-о-очень неоднозначно, и потом, вспоминая, многие моменты, я понял: так вот, что это было. А ты как будто до сих пор в это поверить не можешь. — Я верю, Арс, — теперь Антон говорит об этом действительно честно. — Теперь я точно верю. Я тебе нравлюсь. — Не-а, — Арсений нежно кусает за угол челюсти. — Не то. — Хорошо, ты меня любишь, — улыбается Шаст, пробегаясь пальцами по шее к затылку к кромке волос. — Ты меня любишь, Арс. И ты выбрал меня, и я нужен тебе, несмотря на то, что я мудак конченый. — Шаст, я умею и больно кусаться… — Ладно-ладно, я нужен тебе, потому что я такой, какой есть, и ты видишь во мне столько хорошего, сколько я сам в себе увидеть не в состоянии, так лучше? — Шаст оставляет у Арса на лбу примирительный поцелуй. — Лучше, но ещё не идеально. — По идеальности это не ко мне, это к тебе, Арс, — откровенно подкалывает Антон, за что всё-таки получает чуть более сильный укус в плечо. — Давай, только начистоту, ну вот рассмотрим то, о чём ты говорил. Умничал ты всегда, потому что ну вот такой ты человек, — Арсений на это только фыркает, заставляя Антона смеяться. — Добрый и заботливый ты был не только по отношению ко мне, ты заботился и о Серёже, и о Диме, и сейчас заботишься о них ничуть не меньше, чем обо мне. Так что в твоём поведении должно было подсказать мне, что я для тебя особенный? Поцелуи, которые ты разрешил? Если честно, Арс, я думал тогда, что разрешил ты мне их, чтобы мы снова не поссорились. — Дурак, — вздыхает Арсений, обнимая крепче поперёк груди. — Какой же ты дурак, Шаст. — Для меня это выглядело именно так, сейчас я, конечно, понимаю, что для тебя это значило и значит до сих пор; понимаю, что ты не позволяешь такой физической близости людям, которые далеки тебе, но тогда, ну, Арс, согласись, мы оба не очень хорошо друг друга чувствовали и понимали. Арсений ничего не отвечает, только кивает, соглашаясь с Антоном: они действительно тогда совершенно не понимали друг друга, из-за чего возникла не одна неприятная ситуация. Это сейчас они могут считать настроение по взгляду, по позе, но тогда такого не было. Сейчас Арс мог с лёгкостью отличить разное молчание Шаста: когда тот о чём-то задумывался, грызя себя; когда о чём-то мечтал; когда просто был уставшим для разговоров; когда пытался скрыть что-то. Но тогда Арс бы любое тяжёлое молчание со стороны Антона принял на свой счёт: он молчит, потому что не хочет со мной разговаривать, я его чем-то обидел, он на меня за что-то злится — а на деле Шаст мог просто переваривать вчерашний проигрыш любимый футбольной команды. Сейчас они чувствовали друг друга гораздо лучше. — Ты слышал? — М? — Арсений прислушивается и слышит какой-то шорох. — Мышка где-то лазает, — отвечает быстро Арс. Он помнит деревенский дом в Омске, там ночью тоже можно было прислушаться и услышать несчастных грызунов, лазящий в стенах дома. — А если не мышка? — Арсений неожиданно для себя слышит в голосе Шаста зарождающийся страх и панику. — Думаешь, привидение? — усмехается Арс, но тут же прикусывает язык, потому что чётко ощущает, что Антон после его слов вздрогнул. — Шаст, это мышь. — В «Сверхъестественном» тоже так говорили ребята, а потом их кровь с ковра оттирали, — нервно шепчет Антон, сжимаясь всем телом. — В… Что? Шаст, ты серьёзно? Ты боишься паранормального? Ты в это веришь? — хлопает глазами в темноте Арсений. — Не верю, ровно до того момента, пока что-то не начинает скрестись в темноте, — тараторит Шаст, прячась с головой под одеяло. — Терпеть это ненавижу, — стонет обречённо, чуть ли не хныча, вжимаясь в Арсения, и тот чувствует, что Антона реально начинает потряхивать. — И темноты боишься? — Обычно нет, пока, опять же, в ней что-то не начинает издавать звуки! — Тош, ну ты чего? — Арсений обнимает его всем телом, защищая от «привидений». — Ну, этого всего не существует, это антинаучно. — Наукой ещё не всё доказано, — дрожит Шаст, прислушиваясь к каждому шороху. Так. Ну это уже совсем не смешно и даже не забавно, если он сейчас накрутит себя до полноценного страха, не сможет уснуть, да и чувствовать перепуганного Антона Арс уже не может. Надо было его как-то отвлечь от этого. Арсению приходят в голову самые разные мысли, начиная от самых невинных: спеть Шасту колыбельную, разговорить его, концентрируя внимание на чём-то отдалённом, — и заканчивая… — Шаст, — Арсений склоняется к его уху. Шепчет тем самым глубоким голосом, от которого у Антона всегда бегут мурашки по телу. Только вот сейчас это не производит никакого эффекта, и Арса это откровенно цепляет и практически бесит. Ладно, сам напросился. Шаст вспоминает все способы Винчестеров для борьбы с привидениями: где в этом доме соль, кочерга возле камина стальная или из чистого железа? Антон хочет сказать что-то по типу: «А знаешь, кто первый умирает в ужастиках? Вот такие вот счастливые парочки, в которых один боится, а второй говорит, что это всё антинаучно»! Только вот Шаст и рта раскрыть не успевает, как давится собственным вздохом, чувствуя как что-то мокрое и горячее проходится по его ладони. — Арс, что?.. Осознание приходит так же быстро, как пронизывающие смущение. Арсений проходится языком по костяшкам, очерчивает форму пальцев, давит языком на подушечки, поглаживая, а потом вбирает в рот два пальца Шаста, крепко обхватывая их губами, почти до основания. И в этот момент у Антона низ живота пробивает возбуждением. — Блять… Мысли у Шаста переключаются моментально, он уже не слышит ничего кроме, собственных рваных вдохов и слизких причмокивающих звуков со стороны Арсения. Нет, ну это какой-то определённо новый уровень извращения, думает Шаст. У него были очень чувствительные кисти рук, чем Арс редко пользовался, но, видимо, именно сегодня, именно сейчас он решил это исправить. Арсений чувствует собственным бедром, лежащим поверх таза Антона, как у того дёрнулся член, и только довольно хмыкает, продолжая манипуляции языком, посасывает два пальца, вбирая их на всю длину, чувствуя их уже в горле. Вот теперь выражение «два пальца в рот» будет значить для Шаста не «идём блевать в кусты», а «как бы позорно не кончить в трусы». Он кусает губы, пытаясь не слишком громко дышать, пока Арсений обводит языком суставы; старается не застонать от одного лишь звука, с которым Арс выпускает его пальцы изо рта. Второй рукой Арсений снова забирается под майку, принимается ласкать грудь, щипает поочерёдно соски, обводя их ногтем, а потом пробирается рукой выше, обхватывая ощутимо сильно шею, продолжая вылизывать раскрытую ладонь. Шасту хочется материться в голос, потому что Арс весьма однозначно воздействовал сразу почти на все самые чувствительные зоны, играясь со всеми фетишами Шаста, которые успел открыть. А теперь ещё и пальцы… Блять… Антон хочет остановить Арсения, потому что место не самое лучшее, не говоря уже о том, что они сейчас не в самом лучшем виде с точки зрения стандартной гигиены: Шаст в душе был с утра, и делать что-то сейчас не самая хорошая идея. Но при этом останавливать Арса — это последнее, чего он желает на самом деле, потому что каждое Арсово прикосновение пальцами и языком дарят просто неземное удовольствие, разгоняют кровь по всему телу вместе с разрядами тока. Темнота теперь Шаста вовсе не пугает, а наоборот, обостряет каждое ощущение до предела, потому что сейчас он может только чувствовать Арсения, не догадываясь, что тот сделает в следующую секунду. А Арс не скупится на неожиданность, вырывает из груди Антона всё больше дрожащих вздохов. Арсений понимает, что мылись они оба в лучшем случае с утра, так что сейчас лучше ограничиться руками и однозначно без какого-либо проникновения, но этого будет больше, чем достаточно с тем состоянием, до которого он довёл Шаста. Арс чувствует бедром, что у Антона уже стоит более чем крепко, а на трусах уже расплывается мокрое пятно от естественной смазки. Это, ощущение мурашек на коже Антона и время от времени вздрагивающий член Шаста дают понять, насколько велико его возбуждение, насколько ему сейчас хорошо от каждого действия Арсения, и Арс понимает, что сам возбуждён до предела. Арсений ни разу не прикоснулся к себе, как и Шаст, который всеми силами вжимается в простыни. Выходит, Арс готов кончить лишь от осознания того, что Антону с ним охрененно. Это интересное открытие, над которым Арсений решает подумать чуть позже, но определённо не сейчас. Он продолжает свои ласки, оглаживая тело Шаста уже двумя руками, нависая над ним, выцеловывая шею. Антон не может сдержать эмоций, переполняющих его, и желания: притягивает Арса к себе, обхватывая крепко за лицо и прижимаясь с силой к губам, отчего Арсений сразу едва слышно шипит из-за боли в разбитой губе. — Прости, — пугается Шаст, уловив вполне закономерную реакцию. Он смягчает моментально прикосновение к щекам, осыпает лицо мягкими, едва ощутимыми поцелуями. — Прости, Арсюш. Арсений ничего не отвечает, только оставляет мягкий поцелуй на губах, как бы говоря, пока только так, Шаст. Арс возвращается губами к шее, переходит на ключицы, оставляя там с десяток поцелуев, едва ощутимо царапает зубами выпирающие косточки, вызывая новую волну мурашек. Опускается к рёбрам, сползая чуть ниже прячась под одеялом с головой, целует каждую косточку рёбер, заставляя Шаста прогибаться в спине и чуть ли не плакать от переполняющих эмоций, которые сейчас не находили никакого физического выхода. Этот трепет в каждом прикосновении Арсения, эта нежность и аккуратность, словно Антон был самым хрупким, что Арс знал, вызывали в груди такой сильный отклик, рвали душу, сердце щемило. Никто не был так нежен с Шастом в кровати, никто так много не уделял внимания именно его удовольствию, при этом не прося чего-то взамен. Антон чувствует, как мягко Арсений проводит кончиком носа по животу от солнечного сплетения к впадинке пупка, как трепетно покрывает кожу поцелуями, как Арс вдыхает запах его кожи, а потом снова принимается целовать — у Шаста дух перехватывает от этого всего, и глаза действительно начинают слезиться. Когда поцелуи Арсения переходят на внутреннюю сторону бёдер, Антон уже не может ни о чём думать. Арс царапает зубами коленку, проводит носом по боковой части бедра вверх, вызывая у Шаста новые вздрагивания. У Антона уже сводит тепло живот, каждое движение, каждая ласка Арсения отдаётся приятными мурашками по всему телу и новыми приливами острого удовольствия к паху. — Стой, — шепчет Антон, вытягивая Арса наверх из-под одеяла. Он не видит его лицо, но хотя бы чувствует его так лучше. Шаст целует аккуратно в губы. — Что ты собираешься делать? Я не… Мы не можем, и ртом тоже не надо, — сбито шепчет Антон, отчаянно краснея. — Я знаю, я прекрасно всё понимаю, Шаст, — тихо говорит Арсений. — Тогда что?.. Ты собираешься… Ты дашь мне кончить? — Арсу не надо видеть сейчас лицо Антона, чтобы знать как оно выглядит: красный до корней волос, уводящий блестящие от возбуждения глаза в сторону, кусающий нервно губу. — Собирался, — усмехается Арсений. — Но если у тебя есть фетиш на сдерживание партнёра и сексуальную неудовлетворённость, ты только скажи, Шаст, — открыто подтрунивает Арс, и Антону тоже не надо видеть его сейчас, чтобы знать, какое самодовольное и наглое выражение у того сейчас на лице. У Антона сильнее горит лицо. — Нет у меня такого, — бурчит Шаст, пряча смущение за недовольством. — Просто… Как мы потом будем убирать беспорядок, ещё и в такой темноте? — Вот, — Арсений всовывает что-то шуршащее в руки Антона, и тот через пару секунд понимает, что это упаковка салфеток. — На ощупь. — Откуда?.. Ты это всё заранее спланировал? — Нет, они у меня по всем карманам раскинуты, — честно говорит Арсений, а в его голосе слышится улыбка. — Даже в пижамных шортах. А что? Пригодилось же. — Ещё как, — шепчет Антон, снова ощущая поцелуи на животе. Шаст немного пришёл в себя за время этого короткого разговора, он принимается гладить свободной от салфеток рукой плечи Арса, шею, лопатки, то проводя совсем невесомо кончиками пальцев, то ощутимо, чуть ли не царапая кожу через майку. Антон возбуждён до предела, Арсений не отстаёт — у них обоих слишком долго не было вот такой сексуальной близости, а им, минуточку, по девятнадцать лет: возраст такой, что трахаться в принципе хочется каждый день, особенно если у тебя есть любимый человек, который вызывает в тебе одним своим видом или прикосновением волну желания. Только вот в последнее время им было не до этого: сначала госпитализация Шаста, потом эмоциональное состояние Арсения. В общем, перерыв был весьма, мягко говоря, не маленький, что сейчас даёт о себе знать сильным возбуждением и острой реакцией на каждое малейшее прикосновение. Они оба доводят друг друга своими касаниями и поцелуями до той точки острого желания, когда хватит уже одного прикосновения, чтобы кончить. И так и случается, Арсений подтягивается выше, чтобы накрыть своими губами губы Шаста, и одновременно с этим запускает руку Антону в трусы. Шаст торопится сделать то же самое, и им хватает всего одного этого прикосновения и пары движений по обхваченному члену, чтобы кончить. Антон сжимает зубы с силой, чуть ли не до скрипа. Лишь бы не застонать низко в голос от обрушившегося пика удовольствия; чувствует, как растекаются по животу капли собственной спермы и спермы Арсения. Хватает только на тихий долгий выдох и на то, чтобы обнять рукой рухнувшего сверху Арса. Шаст не знает, сколько времени прошло, он совсем теряется в этом бесконечном удовольствии. Сейчас весь мир сужается до этой постели, тяжело дышащего Арсения, чьё ускоренное сердцебиение Антон чувствует своей грудью. Бережно подняв лицо Арса к себе, Антон осыпает его поцелуями, в которых нет конца и края нежности и любви. — Потрясающий, — шепчет Шаст, оставляя короткий поцелуй на губах. — Ты потрясающий, Арс. Какой же ты охуенный. Арсений прыскает со смеху, это такой странный комплимент, который прозвучал от кого угодно бы как-то непонятно или странно, но только не от Шаста. Арс отвечает на поцелуй разморено, лениво, а потом всё же берёт из рук Антона салфетки и принимается вытирать их с Шастом, ликвидируя этот маленький хаос, который они тут образовали. Влажные салфетки, конечно, были бы получше, а ещё лучше было бы сходить в душ, но обходятся тем, что есть, и в принципе этого вполне хватает. Арс засовывает использованные салфетки в карман, раздумывая, как бы завтра незаметно сжечь их в камине, но это будет завтра. А сейчас можно наконец полностью расслабиться, отдаться нежным прикосновениям Антона, его поцелуям, полным благодарности и любви. Они нежатся какое-то время, а потом наконец сладко засыпают, прижавшись друг к другу, как два кота в холодную зиму, согревая друг друга, даруя чувство безопасности и защиты.

***

Утро приходит с грохотом. И никому не надо гадать, что упало: Серёжа ведь спал один, а значит, ничто не подпирало сбоку этого несчастного. Никто даже не пугается спросонку, по дому прокатывается тихий смех всех и брань Серёжи, Дима ругает себя за непредусмотрительность, говорит, что надо было подложить подушки на пол или оградить Серого стульями. Арсений с Шастом целуют друг друга, а потом Арс подрывается с кровати, чтобы осмотреться при дневном свете, точно ли они с Шастом не оставили следов. Пьют чай с печеньем, найденным у Антона в рюкзаке, радуясь тому, что их друг — сладкоежка и они не помрут с голоду благодаря ему. Одеваются быстро, Серёжа достаёт из каморки три велосипеда, один из которых выглядит так, словно остался ещё со времён СССР. Это чудо инженерии себе забирает Арсений, говоря что у бабушки в деревне только такие и были и он катался на них всё детство. Шаст смотрит на это с недоверием: велик какой-то слишком тонкий, сиденье слишком высокое, руль не вызывает веры — Антон откровенно не хочет, чтобы Арс ехал на этом. Ему это кажется слишком травмоопасным, но Арсений его быстро успокаивает, демонстрируя, как он управляется с этим демоном из мира велосипедов. Серёжа устраивается на раме сзади велика Димы, вцепляется ему в плечи; Дима первое время сильно виляет, пытаясь найти равновесие со своим пассажиром, но уже через пару минут приспосабливается, едет прямо и уверенно. Антон то и дело пытается подбить всех на гонку, ускоряясь, принимаясь активнее крутить педали, но Арс очень быстро охлаждает его пыл словами, что вот как раз-таки это слишком травмоопасно и скорее приведёт к какой-нибудь аварии, чем старый велик. Серёжа сейчас чувствует себя таким бесконечно счастливым, смеётся во весь голос, когда Диму слегка заносит на повороте и они чуть не валятся с велика, и ребята ловят себя на том, что давно, а может, и вовсе никогда такого звонкого смеха у Серёжи не слышали. Поз ругается на него, чтобы сидел ровно и не смещал центр равновесия, но очень быстро подхватывает смех Серого. Шаст не может сдержать себя от нелепых трюков по типу катания без рук или стоя, на что Дима с Арсом тут же начинают орать, спрашивая у Антона, давно ли он был в реанимации. Несмотря на эти недолгие ссоры и короткие всполохи ругани, в целом они все чувствуют себя как никогда счастливыми и живыми. Весенний холодный ветер бьёт в грудь, педали скрипят под ногами, сбоку шумит лес с речкой, а они едут такие бесконечно молодые и радостные в соседнюю деревню за едой. Подъезжая к магазину, Арсений очень вовремя вспоминает, что у него всегда были трудности с остановкой на этих велосипедах, он делает два круга на месте, чтобы замедлиться, а потом пытается остановиться, но не успевает вовремя дотянуться ногой до земли и всё-таки заваливается. Шаст с Димой очень вовремя подхватывают его за локти, спасая лицо Арса от встречи с землёй. Антон ворчит, что вот про это он и говорил, подтягивает Арсения вверх, держа за талию, целует бережно в висок. В магазине выбор не ахти, ну а что они хотели в деревне-то? Набирают по большей части макароны, консервы с овощами и мясом, хлеб, который остался последний в магазине, потому что здешние обитатели скупили самый свежий ещё во время утреннего привоза. Молоко решают не брать, а очень-очень попросить у соседской бабушки. Шаст набирает каких-то сладостей вроде печенья, шоколадных конфет и вафелек. Арсений старается быть практичным, рассчитать, сколько пачек макарон им понадобится на время пребывания здесь, пока Серёжа просто берёт по пачке каждого вида. Поз вообще рассматривает сырки, которых на выбор было всего два вида. Продавщица смотрит на них как на оккупантов, почти что с ужасом, и по тому, как она вертится у двери и рядом с ними, Арс легко догадывается, что она думает, что они не собираются платить и обокрадут её. Впрочем она же и выдыхает с облегчением, когда они стекаются к кассе с продуктами, доставая деньги. Велосипедная корзина была только у Арсения, поэтому большую часть грузят ему, но и её не хватает на все продукты. Часть загружают Шасту в рюкзак, оставшиеся мелочи, вроде сырков, раскладывают по карманам. К обеду Арс с Серёжей творят что-то необычайно вкусное, заставляя Антона с Позом вертеться рядом и исходить слюной от запаха. Серый гоняет их с кухни: вполне оправданно, потому что эти двое реально мешают. Когда ставят на стол тарелки с макаронами по-флотски и салатом с отваренными яйцами и кукурузой, Шаст с Позом чуть ли не плачут, молясь на Арсения с Серёжей. Кушают молча, лишь иногда разрывают эту тишину восхвалениями поваров с полными ртами, а потом пьют чай со сладостями, купленными Антоном, теперь благодаря его, потому что чай с вафлями после вкусного ужина — это самое лучшее, что могло бы быть в завершении трапезы. После еды начинается музыкальный вечер: Шаст играет на гитаре сначала широко известные песни, и ребята очень быстро подключаются к нему, подпевая, а потом уже переходит на собственные сочинённые. И поёт одну из тех, которую Арсений запомнил из тетради, и даже мог подпеть окончания строчек. Сейчас Арс понимает, насколько же сильно влияет музыка на настроение и в целом психологическую окраску песни, потому что, когда он читал этот текст, у него было совершенно другое впечатление и видение этой песни, а сейчас, слушая, как Шаст её исполняет, это совсем другая картина, более красочная. Музыка и то, как Антон поёт, дополняет картинку, словно деталь, становящаяся на последнее свободное место в пазле. Арсений твёрдо намерен попросить Шаста как-нибудь сыграть и спеть каждую из песен, что были в подаренной тетради, чтобы глубже их прочувствовать, чтобы лучше увидеть эти чувства, чтобы лучше увидеть Шаста. В один момент Антон начинает играть просто мелодию, Арс её быстро узнаёт, потому что считает её одним из самых сильных саундтреков к фильму и игре из тех, что он знал. Это был саундтрек «Promise» к «Сайлент Хилл 2», очень чувственная мелодия, с огромной тоской и грустью, от которой у Арсения всегда бежали мурашки по спине и глаза прикрывались, полностью отдавая разум акустическому удовольствию. Сколько же было в этой мелодии надежды, желания спасти и спастись, любовь к самому дорогому человеку, страх за его жизнь, за его прошлое и настоящее, тревога, безысходность, ужас, боль и снова надежда. Арс смотрит на Антона — видит прикрытые глаза, сведённые к переносице брови, напряжённый изгиб губ. Шаст не просто играл, он чувствовал: каждая нота — эмоция, каждое касание к струнам — чувство, каждый переход аккордов — мысль. Антон полностью пропускал музыку сквозь себя, переживал её от начала до конца, не просто играл, а превращал звук в чувства и обратно. И это вызывало не просто интерес, это вызывало самое настоящее восхищение. — Аж пересмотреть захотелось, — говорит Серёжа, когда Шаст заканчивает играть. — Я не против, — жмёт плечами Антон, — у меня есть скаченный на флешке. Терпеть не могу ужастики, но это. Это классика. И за этот саундтрек я готов им простить весь пиздец, который там происходит. Таким образом они и нашли занятие на вечер, но пока ещё не стемнело, продолжают сидеть за столом, переговариваясь о чём-то, слушая игру и пение Шаста. В один момент, когда Антон перестаёт играть что-то конкретное, а просто перебирает пальцами струны, он поднимает глаза на Арса, пытаясь понять, куда тот смотрит. А смотрит Арсений на его пальцы, и Антон это достаточно быстро понимает, меняясь в лице. Арс поднимает к нему взгляд и, ухмыляясь, едва заметно подмигивает, отчего у Шаста тут же вспыхивает лицо. Вот нашли прекрасную забаву, блин, провоцируй и смущай, кто кого сильнее, блять. Вечером они действительно садятся пересматривать «Сайлент Хилл» на компе Серёжи. Просмотр на время прерывают звонки родителей, которые, как по будильнику, начали звонить своим детям в одно время. Всем, кроме Арса. Арсений старается об этом не задумываться, не обращать внимания, не обижаться на семью. Шаст возвращается после разговора с мамой первым и это настроение Арсения замечает, понимает его причину. Несмотря на то, что Арс пытается от этого отмахнуться, Антон всё же говорит, что всё будет хорошо; по крайней мере, мама ведь точно приняла его, и отец рано или поздно немного остынет. У Арса есть семья, и не только ребята, у него есть Мария Александровна, которая фактически вырастила его как творческую личность; мама, которая, хоть и не сразу, но всё же приняла его; бабушка, которая души в нём ни чает. Арс успокаивается после слов Антона, целует его со всей благодарностью за эту заботу и беспокойство. Как только возобновляют просмотр фильма, звонят Арсению, и имя, высветившееся на экране, Арс так не ожидает увидеть, что он не может сдержать своих эмоций и на радостях отвечает тут же, едва успевая нажать на пробел для паузы. — Алло! — вырывается у Арсения так радостно и счастливо, так громко, что собеседник на втором конце провода явно первые секунды приходил в себя после оглушения. — Как дела у самого несносного братишки в мире? — смеются громко на той стороне, и у Арса в груди сразу так тепло становится от этого смеха. Он немного волновался, что сестра звонит ему, потому что до неё дошли слухи об отношениях Арса и она тоже скажет ему что-то неприятное, но, нет, этот громкий смех, этот боевой голос. Она всегда будет на его стороне. — Прекрасно, — говорит Арсений, и в кои-то веки это правда. — А ты вырвалась от своих спиногрызов? — только так Арсений и называл её детей, своих племянников, из-за чего сестра постоянно шутила, что он просто не может запомнить их имена. — Ой, Сень, даже не говори, — страдальчески стонет сестра. — Так-так, постой, не путай мне мысли, я вообще-то по делу звоню. — У тебя по-другому и не бывает, — показательно закатывает глаза Арсений, всё так же улыбаясь; Шаст смеётся с него, наблюдая со стороны. Актёр. Димка с Серёжей, решают пока отойти заварить по новой чаю. — Да-да, я девушка занятая, дети, работа, ну ты меня знаешь, — Арсений её не видит, но со стопроцентной уверенностью может сказать, какой важный вид она на себя напустила, крутя пальцами локон тёмных волос. — Ань, ну, говори уже, — смеётся Арс. — Ну, вообще два вопроса. Первый: у тебя скоро День рождения, а, получается три вопроса, значит, первый, что бы ты хотел в подарок? — Я люблю сюрпризы, — жмёт плечами Арс, улыбаясь шире. — Время идёт, ничего не меняется, — вздыхает Аня. — Хорошо, значит второй: я думала к тебе приехать, в Москву на празднование, ты как? А теперь Арс замирает, по телу пробегает холодок. Блять. Вот вообще не вовремя. — Ань, ты же меня прикроешь? — тихо спрашивает Арсений с нерешительной улыбкой. — Всегда прикрывала, думаешь, что-то изменилось? — хмыкает она. — Я не в городе, свалил с друзьями на дачу, неделю прогуливаем и праздновать будем тут, — говорит с улыбкой Арс, наблюдая за тем, как сменяются эмоции на лице Шаста. А из трубки доносится раскатистый смех. — Неужели в моём занудном братике наконец проснулся бунтарский дух? — откровенно ржёт Аня. — А я думала, помру, а ты таким же душнилой останешься. — Ты худшая сестра, — буркает Арсений обречённо. — Я лучшая сестра, — продолжает смеяться Аня, — конечно, я никому ни слова, Сень. Что ж, значит, визит в Москву откладывается. Маме скажу, что у меня самой не получилось из-за работы. А теперь третий вопрос, Сень, — говорит сестра, становясь серьёзной, и Арсу эта серьёзность не нравится, он сразу как-то напрягается, выпрямляя спину. — Долго собирался от меня утаивать? Долго прятать собирался? — Что прятать? — уже открыто нервничает Арсений, пробегаясь языком по пересохшим губам. — Мужика своего! — орут в трубку, так что Арсу приходится отстранить телефон от уха. — Я хочу его увидеть, Сеня! Мог бы хоть фотки прислать, засранец мелкий! — Арсений прикрывает лицо ладонью, краснея, пока Шаста сотрясает в беззвучном смехе. — Красивый? Высокий? Скинь фотки, Сень! — Боже, — стонет Арс, растирая алые щёки одной рукой. — Мама сказала? — Ага, и я очень расстроена, что узнала это не от тебя, — по голосу она действительно звучит обиженно. — Но я могу понять, почему ты умолчал об этом, ведь это парень, — говорит уже задумчиво Аня, — хотя неужели ты думал, что это будет значить что-то плохое для меня, Сень? Арсений ничего не отвечает, только улыбается так счастливо и тепло, смотрит на Антона, который улыбается ему так же с чуть покрасневшими щеками. — Я жду фотки, Сеня. Историю знакомства, развития чувств и признания. Мне нужно всё. — А не дохрена ли ты хочешь? — возмущается тут же Арс, сильнее смущаясь. — А то есть моего мужа мы с тобой можем обсуждать, а твоего — нет? — пыхтит Аня, на что Арсений тут же мягко примирительно смеётся. — Ладно-ладно, поперемываем ему немножко кости, — шире улыбается Арс, наблюдая за тем, как взлетают брови у Антона. — То-то же! — радуется сестра. — Серьёзно, пришли фотки. — Ты должна была его видеть, ты лайкала фотку в инсте, — говорит Арсений и какое-то время стоит тишина, Аня явно вспоминает фотографии Арса с кем-то. — Тот длиннющий милаха? — спрашивает наконец она, и Арс только угукает в ответ, смотря на уже сильно краснеющего Шаста. — У вас всё хорошо? Это не попытка влезть в личную жизнь, Арсений слишком хорошо знал сестру, это была искренняя забота и беспокойство о том, чтобы у твоего близкого человека во всём и со всеми всё было хорошо и спокойно. Она желает ему всем сердцем счастья и только хорошего, поэтому и спрашивает об этом. Аня сама на своём опыте знала, что значит полюбить не того человека, и как это больно, когда о твои чувства из раза в раз вытирают ноги, поэтому она всегда боялась за младшего брата, за его отношения и влюблённости. И сейчас она по-настоящему беспокоится о нём, потому что она помнит, знает, как всё переживается в этом возрасте. Возможно, именно эта любовь, именно эти отношения станут для Арсения самыми главными самыми значимыми в жизни, поэтому было так важно, чтобы они были счастливые и светлые, как бы они рано или поздно не закончились. — Всё замечательно, — говорит Арсений, улыбаясь по-тёплому. Он смотрит на Шаста. И та любовь и трепет, с которыми он смотрит на него в ответ, дают понять, что всё действительно замечательно. Всё хорошо. — Я рада за тебя, — говорит Аня, наконец успокоившись. Она очень хорошо знала брата, и знала эту интонацию, этот тембр голоса. Сейчас он по-настоящему счастлив и спокоен, а это именно то, чего она для него и хотела, так что она тоже может быть спокойна и счастлива за него. — Желаю вам провести прекрасную неделю всем вместе. Цени это время. — Ты говоришь как старуха, — фыркает Арс, — при чём говоришь ты так, с тех пор, как тебе исполнилось семнадцать, то есть по сути уже десять лет. — Ой, да иди ты! — тут же вспыхивает Аня. — Как старуха. А как там у вас, молодёжи, говорят? Трахайтесь, пока ходить не сможете? — Аня, блять! — у Арса вспыхивает лицо, а Шаст уже ржёт в голос. — Лучше уж говори как старуха!!! Давай какую-нибудь старушенскую поговорку на прощание. — Поговорку… А. Всякому овощу своё время, — у Антона уже текут слёзы, ему живот от хохота сводит. — Поки-поки, Сень. — Бывай, — вздыхает тяжело Арсений, сбрасывая вызов. — Издевательство, — фыркает он, подсаживаясь к Шасту, который падает ему на колени, всё ещё хохоча. — Я однозначно… хочу… с ней п… познакомиться, — задыхаясь от смеха, скулит Антон. — Я бы тоже хотел, чтобы вы познакомились, — улыбается Арсений, поглаживая Шаста по волосам. Через минуту тот отходит от смеха и целует крепко Арса в губы, притягивая к себе за затылок. Серёжа с Димой возвращаются с кружками чая, они продолжают смотреть фильм, разряжая страшные моменты шутками и смехом. До кроватей добираются все хоть и вымотанные, но счастливые. Дима сооружает оборонительную стену из стульев вокруг кровати Серого, чтобы тот снова не грохнулся. Проверяют перед сном, затушен ли огонь во всех печках, а потом укладываются. Арс с Шастом переплетаются всеми конечностями в огромный ком и так и засыпают. Следующий день начинается быстрее. Антон просыпается потому, что замёрз, он пытается нащупать рукой в кровати Арсения, но кровать пуста. Шаст мычит недовольно, надеется, что Арс просто куда-то отошёл, а не он сам в очередной раз просыпается в каком-то злоебучем кошмаре. Но это не сон, он не в пустой своей-чужой квартире, он на даче у Серёжи. И Арса он находит тоже достаточно быстро, правда, находит в весьма странном… виде. — Что ты делаешь? — поворачивает на бок голову Шаст, всё ещё лёжа в кровати, смотря на Арса, стоящего у стены на руках. — Утро, — улыбается Арсений. У него покраснело лицо от прилившей крови, прядки отросшей чёлки красиво топорщились. — Растяжка, стойка на руках, зарядка. Антон пытается повернуть лицо, чтобы не смотреть на Арса вверх тормашками. — Ты же не думал, что цирковая растяжка, за которую хвалит физрук, у меня врождённая? — усмехается Арсений. Он выходит из стойки изящным медленным переворотом, и Шаст чуть ли не облизывается, видя, как перекатываются сухие мышцы на плечах и спине. — Ну вот, ещё одно разочарование в жизни, я думал ты от природы такой, — посмеивается Антон. Арс фыркает на него, принимаясь за растяжку, садясь понемногу на шпагат. — На самом деле, это даже круче. Ну, то, что ты не от природы такой, — говорит уже серьёзно Шаст. — То есть я не представляю, какой силой воли надо обладать, чтобы заставлять себя хотя бы пару раз в неделю так упорно заниматься. Это восхищает. — Ты тоже мог бы, — улыбается ему Арсений, поворачиваясь лицом, уже сидя на шпагате. — Не-е-е, я предпочту, поваляться в кроватке, — показательно зевает Шаст. — К тому же, — говорит он с ухмылкой, откровенно пялясь на задницу Арса, пока тот меняет поперечный шпагат на продольный, — мне, видимо, больше нравится наблюдать. Арсений ухмыляется, оборачиваясь снова на Антона. Ничего не говорит, продолжая упражнения. «Стоило бы, может, позаниматься балетом какое-то время, — зачем-то думает Арс, — вдруг в каком-нибудь проекте пригодится». «Хотя с другой стороны, сначала получаешь проект, а потом уже изучаешь необходимое для реализации», — думает Арсений, наклоняясь к полу; замирает, отсчитывая нужное количество секунд, растягивая связки бёдер, голени и спины. «Хотя портфолио тоже надо нарабатывать, чем больше будет портфолио, тем в большее количество проектов будет шанс попасть. Если будет выбор для фильма про фигурное катание между актёром, который готов научиться кататься и который уже умеет кататься, кого возьмут? Ну, того, кто уже умеет кататься, скорее всего, хотя смотря ещё, какой актёр», — думает Арс. — Это уже откровенная провокация, — слышится сзади голос Антона. Арсений только смеётся, смещая центр тяжести чуть вбок, продолжает думать о своём. А через секунды мысли всё-таки улетучиваются из головы, потому что Арс чувствует, как к его заднице прижимается пахом Шаст с уже однозначно заметным возбуждением. — Это утренний или тебе хватило зрелища растяжки? — с лёгким смешком спрашивает Арсений, выпрямляясь, поворачиваясь к Шасту одним лишь лицом. — Лучше не спрашивай, — фырчит Антон, утыкаясь носом в плечо, обнимая крепко Арса со спины. — Это пиздец какой-то. Иди погуляй где-нибудь, а то я разложу тебя на этом ковре. — Ну-ну, — фыркает Арсений, разворачивается в руках Шаста к нему передом, целует уголок губ. — Не разложишь. — Не разложу, — кивает Антон, соглашаясь. — Но и ты убери руки с моей задницы от греха подальше, — смеётся Шаст, ощущая ладони на своих ягодицах. — Я. Хочу. Трахаться, — говорит Арс на ухо. — Ты. Хочешь. Пойти пить чай, — выворачивается из его рук Антон, целуя в висок. — И кто ещё кого провоцирует и дразнит? — пыхтит недовольно Арсений, надевая майку.

***

Сегодняшний день ребята почти целиком посвящают тому, чтобы научить Серёгу кататься на велике, и тот учится, кажется, быстро. Ну, для трёхлетнего ребёнка. Первые несколько раз он тут же валится с велика, теряя равновесие, Поз терпеливо помогает ему подняться, объясняет по новой, ногой встать, оттолкнуться, поехать, на ходу закинуть вторую ногу, сесть, крутить педали, ехать. Серёже это всё кажется каким-то слишком сложным и многозадачным, слишком дохрена всего надо успеть сделать за секунду. С двенадцатой попытки ему удаётся сделать всё и он проезжает с дрожащими ногами пару метров, но у него срывается нога с педали и он грохается на бок. Встаёт на ноги, матеря велосипед всеми словами, которые знает, начинает пинать его, делая больно самому себе. Арс со смехом пытается Серёгу оттащить, но тот заводится ещё сильнее, кричит: «Я его отпизжу!», Арс, понимая, что эти слова посвящены несчастному велосипеду, смеётся в голос, держит крепче Серёжу. Потом попытки возобновляются, и Серёжа снова не с первого раза начинает ехать. А когда наконец получается, он радуется так сильно, что вскидывает руки вверх, тут же теряет равновесие и валится на землю. Но теперь уже в нём не было злости, только азарт и воодушевление, он поднимает велик и с усердием продолжает свои попытки. С каждым разом получается всё лучше. Шаст орёт, что Серый молодец, что всем спортивным велосипедистам ещё жопу порвёт, что ещё немного и помчится, как ДеЛореан — такая вот агрессивная группа поддержки. К тому моменту, как небо начинает окрашиваться уже закатными красками, Серёжа мчится на велике быстрее ветра. Только вот с остановками ещё определённые проблемы. Вместо того, чтобы нормально затормозить и слезть с велосипеда, этот одаренный просто валится на бок, по собственному решению. Со стороны это выглядит смешным просто до безобразия и Диме едва удаётся держать серьёзное лицо. Впрочем, к концу дня они все выглядят за Серёжу очень гордыми. Вечером, после ужина Серёжа показывает маленький секретик этого дома. С заговорческой улыбкой сворачивает ковёр в комнате, где спали Арс с Шастом, а потом поднимает доски пола, откладывая их в сторону. Под досками оказывается маленький подвальчик, Серёжа спускается вниз. Это была выемка два на два шага, чтобы можно было разве что развернуться одному человеку. Там стоят бутылки с алкоголем разного вида и срока, на одной стенке какой-то раритетный плакат Мэрилин Монро и карточки с полуобнажёнными женщинами. Серёжа говорит, это папины раритеты с молодости, а вот алкоголь — мамина тайная коллекция. Он надеется, что она не пожалеет им одной бутылочки виски, на самом деле он уверен, что мама хорошенько настучит ему по голове за это, но никому это знать не обязательно. Они распивают на четверых бутылку старого виски, Шаст с Арсом пьют совсем немного, имея не очень хорошие последствия от алкоголя за последнее время; выпивают по одному стакану, не напиваются, но этого достаточно, чтобы согреться изнутри и прийти в то расслабленное, весёлое состояние, что закономерно после выпивки. Серёжа с Позом выпивают чуть больше, празднуя победу Серёжи над велосипедом; они громко смеются, обнимая друг друга за плечи, раскачиваются, начиная петь с какого-то чёрта «Гимн наёмников». Арс с Шастом смеются, глядя на этих двух. Как-то доведя шатающихся Диму с Серёгой до кроватей, Антон с Арсом укладывают их спать. Шаст кое-как пытается стянуть с Поза штаны, но тот лягает его ногой и попадает Антону ровно в нос. Шаст чертыхается, хватаясь за нос, крови нет, но пульсирует болью достаточно. Он бросает это дело так, прикрывая Диму только пледом, показывая напоследок фак его спящей тушке. Арсений смеётся с этого зрелища, целует бережно Шаста в переносицу, отчего боль как-то странно быстро уходит. Научившись по примеру Антона, он не решается пытаться раздеть Серёжу, тоже оставляет его в одежде, прикрывая сверху покрывалом, и ставит стулья, чтобы Серёжа не свалился ночью. — Здесь так тихо, — шепчет Шаст, улыбаясь, он лежит на груди Арсения, и единственное, что для него разрывает тишину — это мерное сердцебиение Арса. — Так хорошо… — Время здесь так быстро идёт, — говорит Арсений тихо, прижимаясь губами к макушке Антона, поглаживая его по плечам, прислушивается к завыванию ветра в старых оконных рамах. Стекло стучит. — Дни проносятся так быстро. — Угу, — мычит Шаст, прижимаясь губами к ключицам. — А знаешь, что значит быстрый ход времени? — То, что нам очень хорошо, — улыбается Арсений, прикрывая глаза. — Так давно такого не было, — говорит тихо. — Именно так, наверное, вообще не было. Так хорошо, Шаст. — Я знаю, — улыбается немного грустно Антон, обнимая Арса всем телом. — Так не хочется возвращаться, да? — Совсем не хочется, — Арсений поднимает к себе лицо Шаста, целует настойчиво в губы, но Шаст отвечает очень мягко, нежно и Арс сам смягчается. — Остаться бы тут на вечность. Или попасть в то место в твоём мире, где время замирает. — Ты запомнил, — улыбается Антон со слезами на глазах. — У него есть название? — У места? Атемпоралитатэ. — Ты только что это придумал? — смеётся Арс. — Что это за мешанина звуков? — Это румынский, — смеётся с ним Шаст. — Безвременье. Был вариант взять с греческого, но, согласись, «деохроникокета» звучит слишком просто. — О, определенно, — смеётся Арсений, — не то что Атем-чего-то-там-татэ. — Тогда, может, просто Безвременье? — А это не слишком просто? — смеётся открыто Арс. — Бесишь меня, — фырчит Антон, смеясь. Он трётся носом о рёбра Арса, щекоча, тот елозит под ним, пытаясь отодвинуть от себя Антона. — Ща-а-ас как откушу кусок, — Шаст принимается осыпать рёбра и живот мелкими несильными укусами, это совсем не больно, но щекотно до жути. — Хорошее название, — смеётся Арсений, — замечательное, Шаст, ну перестань! Не ешь меня, блин! — Уже съел, — лыбится Антон, прикусывая мочку уха. — Це-ли-ком. — Да-а-а? — улыбается Арс, притягивая Шаста для долгого поцелуя. — Совсем ничего не оставил? — Может, совсем немного, — Антон трётся кончиком носа об угол челюсти. — А может и нет. Арс? — М? — Как твоё лицо? — Шаст оставляет едва ощутимый поцелуй на щеке, оглаживает бережно контуры лица кончиками пальцев. — Нормально, заживает, — тихо отвечает Арсений. — Ты же и сам видишь. Дима мажет какой-то вонючей мазью, от которой глаза на лоб лезут, но зато помогает. Губа почти зажила, бровь тоже. А синяки уже жёлтые, значит сходят. Антон в ответ только вздыхает, продолжая гладить по скуле. — Не болит? — спрашивает почти неслышно. — Если не трогать, нет, — Арсений гладит Шаста по спине вдоль позвоночника, глаза сами закрываются. — А если вот так, как ты сейчас касаешься, то совсем не больно. — А здесь? — Антон кладёт ладонь Арсу на грудь поверх сердца. — И здесь не болит, Шаст, — отвечает Арсений, кладя свою ладонь поверх ладони Антона. — Я в порядке, действительно, в порядке, Шаст. Даже больше, чем в порядке. Всё хорошо. Мне хорошо, здесь, сейчас, с тобой, с ребятами. Пожалуйста, думай об этом, Шаст — Думаю, — улыбается тепло Антон. — А ты засыпай. Лисёнок. — Ух ты, меня как-то мило назвали? — смеётся тихо Арс, сворачиваясь клубочком у Шаста под боком. — Я просто подумал… Что раз ты меня как-то так называешь, тебе такое нравится, а значит, ты бы, наверно, хотел, чтобы тебя тоже как-то называли, — Арсу даже не нужен свет, чтобы понимать, насколько Антон сейчас смущён, как сильно он краснеет. — Нравится, — улыбается Арсений. — И тебе тоже нравится. Котёнок. — Сюсюканье, — фырчит Шаст. — Которое тебе нравится, — подначивает Арс. — И даже не спорь. — Не буду. Но только потому что хочу, чтобы ты быстрее заснул, а не потому что я с этим согласен, — бубнит Антон. — Именно поэтому, — Арсений зарывается носом Шасту в шею. — Мой котёнок. — Сироп из жопы потечёт вот-вот… — У меня из-за того, что говорю, или у тебя из-за того, что тебе нравится? – язвит Арс. — У обоих, — фырчит Антон. — Я не знаю, какое такое слово я бы говорил, чтобы при этом оно тебе подходило, потому что все метафоры и эпитеты, которые мне приходят в голову, не звучат романтично. Я не могу сравнить тебя с, не знаю, зайчиком, цыплёнком, уточкой, котиком, потому что это всё не то. Ты ассоциируешься у меня с зимним вечером, снегопадом, с солнечным затмением, с густой смолью, я же не могу называть тебя «моя смоль»! — фырчит Шаст, а Арс тихо посмеивается, заслушиваясь. — Ты ассоциируешься с туманным лесом, с запахом после грозы, с пробивающим насквозь ветром. Ты как рассвет летом, или утро зимой, когда ещё стоит абсолютная тишина, стоишь куришь на балконе, а всё как будто замерло. Ты как кружащиеся снежинки в свете фонаря, как незабудки, выросшие почему-то среди тёмного мха. Ты как горы, покрытые снегом. Старый английский замок времён мрачной античности. Оперный театр в стиле барокко. Запах старых книг, библиотека в ливень. Арс, все мои ассоциации так далеки от чего-то милого и романтичного… — Это самое романтичное, что я слышал, Шаст, — говорит Арсений, целуя ладони Антона. — И это самое красивое, что мне кто-то говорил в мой адрес. Но, ты прав, моя смоль — это не лучшая кличка, лучше уж лисёнок, — смеётся Арс. — Смешно ему. Ну, всё, так и буду. Спокойной ночи, моя смоль, добрых снов. Арсений только больше смеётся, Антон чувствует, что он уже совсем расслабленный, отвечает кое-как, находясь уже одной ногой в царстве Морфея. И пока Арс ещё не засыпает до конца, до его ушей доносится тихое пение, которое вместе с мягкими поглаживаниями по плечам усыпляет окончательно. «И пока в глазах, источающих гнев всех морей, Горит синий огонь, что с каждым днём всё сильней. Я буду сражаться, бороться и идти до конца, Чтобы спасти лишь наши с тобою сердца. Посейдон мне не страшен, Аид — по плечу, Рядом с тобой каждый день, что в Гесперий саду, Я убью всех Горгон и циклопов сражу, Если захочешь, к ногам твоим мир положу»... Арсу снится удивительный сон, они с Шастом, Димой и Серёжей — греческие боги на Олимпе. Серёжа — Дионис, Антон — Аполлон, Дима — Зевс, а он сам почему-то Гермес. И этот сон такой реалистичный, и Шаст там такой божественно красивый, каким бы ужасным каламбуром это ни было. Просыпается от этого сна Арс в очень хорошем настроении. За окном только начинает светлеть, вставать ещё слишком рано, хотя он бы мог сходить умыться и позаниматься. С другой стороны, он хорошо позанимался вчера и уходить от такого вот тёплого мягкого спящего Шаста совсем не хотелось. Да и вряд ли получится уйти от него, не разбудив, потому что он буквально лежит на Арсении. Он рассматривает лицо спящего Антона, какой же этот человек всё-таки красивый, — у Арса до сих пор дух перехватывает. Арсений вспоминает свой сон, вспоминает кудрявого Аполлона-Антона с золотым венком в виде оливковой ветви в волосах. Ничего странного, что сознание Арса сделало Шаста именно Аполлоном: бог любви, красоты и солнца, это вполне очевидно с теми чувствами, что Арсений испытывает к Шасту. Хотя у Аполлона гораздо более широкая сфера влияния, в Древней Греции он был одним из самых почитаемых Богов, ему возводили храмы и статуи наравне с Зевсом, Афродитой и Афиной. Он был богом любви, красоты, солнечного света, его связывали и с охотой, и с растениеводством, и с врачеванием, и даже с предвидением будущего. Он был сыном Зевса. А Зевсом во сне был… Дима. Хах, ну что, вполне подходит, смеётся про себя Арс, Антон действительно часто ведёт себя как ребёнок Димы, да и у Поза родительское отношение ко всем ним. Верховный Бог, покровитель всех и всея, глава Олимпа, строгий, решительный, пожалуй, Диме вполне подходило. Бог грома и молний, именно Зевс вселил в людей чувство совести и стыда, именно он распределял добро и зло в необходимом количестве, он показывал людям вещие сны, готовя их к испытаниям судьбы. Единственное, чем Поз отличается от Зевса — исключительной верностью, у него есть любимый человек, единственный человек, на которого он так будет смотреть, в отличие от Зевса, который за всю греческую мифологию, будучи женатым, переебал столько одушевленного и неодушевленного, что на пальцах двух рук не пересчитаешь. А Серёжа был Дионисом. Арс бы сказал, что это навеяно тем, что тот достал вчера из погреба алкоголь, но дело явно не только в этом. Он так же был сыном Зевса, причём рождённым именно самим Зевсом из его же бедра. Арс бы хотел знать, как это вообще произошло, но мифы есть мифы. Дионис был не только богом вина и виноделия, он так же был богом веселья, богом зрелищ, он покровительствовал всем видам искусства, особенно театру, и дарил людям вдохновение. Веселье буквально жило в Серёже, а его окружение, состоящее из двух художников и актёра… Да уж, сознание Арса так чётко распределило их по ролям, что лучше не придумаешь. Но почему он сам Гермес? Над этим Арс серьёзно задумывается, на самом деле об этом было дико интересно рассуждать. Его мозг, хоть и во сне, ведь не просто так дал им роли именно этих богов, к тому же с остальными Арс уже разобрался, так почему самого себя он обозначил именно Гермесом? Гермес был этаким лисом-прохвостом среди богов Олимпа. Он был покровителем торговли и счастливого случая, но при этом не самой удачи, богиней удачи у греков была Тюхе. Он был быстр, изворотлив, хитёр, умён и до невозможного нахален. Так же Гермес, уже переплетённый с аналогичным римским Меркурием, был покровителем ремёсел, магии и искусств. Другими словами, всунул свой нос везде и сразу: и в науку, и в искусство, и в работу, и в спорт. Кого-то напоминает, да? Арс только усмехается себе под нос. Бог торговли и счастливого случая, гимнастики и гибкости, хитрости и обмана, плодородия и остроумия. Всё-таки интересная штука сон и то, как в них работает сознание и мозг. Ещё Арсений припоминает, что Гермес был одним из богов-проводников в царство Аида, но это, скорее какая-то подработка, и «никнейм» у него для этой работы был отдельный: Психопомп. Арс ещё какое-то время думает об этом, совершенно неосознанно гладя при этом Антона по плечам, а потом слышит какой-то грохот с улицы. Встаёт аккуратно, всё-таки не разбудив Шаста, выглядывает в окно и видит, как Серёжа корпит над дровами, а рядом валяется порванная коробка. Скорее всего, нёс дрова в коробке, но у той дно не выдержало веса и прорвалось. Арсений быстро одевается, накидывает кардиган поверх кофты, натягивает носки, джинсы, за которые его ругал Шаст, потому что они были, видите ли, слишком охуенно подчеркивающими ноги и зад Арса. Обувается быстро, как можно тише выходя из дома. — Я тебя разбудил? — кривится Серёжа. Он в куртке и шапке, на руках перчатки, чтобы не загнать заноз. На улице всё в серо-синих тонах, за ночь небо затянуло тучами. Арса пробивает холодным ветром, он кутается в кардиган, но Серёжа, видя, как у того синеют губы, отводит его обратно на веранду, накидывает куртку ему на плечи. — Нет, я уже не спал, — говорит, как есть, Арсений, просовывая руки в рукава. — Услышал грохот. Что ты делаешь? Дома, вроде, достаточно дров. — Эт не в дом, — машет рукой Серёжа, — это туда, — указывает он ладонью в сторону бани. — Баню топишь? — удивляется Арс. — А ты умеешь? — Господи, Арс, что там уметь? — смеётся Серый. — Воды подлить, трубу открыть, огонь развести, дрова подложить. — Такой ты у нас хозяйственный, — воркует Арсений. — Ща эта дровина окажется у тебя в заднице. — Да я же в хорошем смысле, — смеётся Арс, принимаясь помогать Серёже собирать дрова и относить их в баню. — Так и я со всей любовью, — фырчит на него Серёга. — Арс, возьми там перчатки на столе. Не хватало ещё, чтобы элегантные графские ручки пострадали. Арсений ничего не отвечает на это, только нос морщит, но правда идёт за перчатками. Серёжа заботится о нём, пусть и подкалывает, пусть и выставляет насмешками, но всё же это была забота, и Арсу от неё очень приятно. Он помогает Серёже перетащить все дрова в баню, сидит рядом с ним, наблюдая за процессом растопки, иногда чем-то помогая по просьбе Серёжи. На самом деле помощь была из разряда «а подай, пожалуйста, вот это, а вот это отодвинь». Серёжа мог сделать это всё с лёгкостью и сам, но он чувствовал, что Арс хочет помочь, и он дал ему возможность почувствовать себя полезным, и это тоже была забота. На улице совсем холодает, всё синее, как будто картинку пропустили через морской фильтр, но Арсению нравится. Арс тут же вспоминает, что Антон пел ему на ночь, и от этого в груди всё приятно теплеет, а ещё приходит осознание, почему ему вдруг приснилось что-то с греческой мифологией: циклопы, горгоны, Аид, Посейдон — Шаст пел об этом. — Я устал просыпаться без тебя, — говорит Антон, обнимая Арса сзади и всовывая ему в руки чашку кофе. Арсений засмотрелся на лес вдалеке, подставив себя всем ветрам. Шаст оставляет горячий поцелуй сзади на шее у кромки волос. Он одет в один из своих огромных мягких свитеров, которые Арс просто обожает, и сам он такой же горячий, как кружка в руках у Арсения. — Вот не спится тебе, да? — Я хотел остаться, но надо было помочь Серёже, — улыбается Арс, делая глоток кофе. — Шаст, сегодня холодно, ты без куртки, иди в дом, — у Антона от этих слов так приятно внутри становится, так тепло, бесконечно уютно. — Ты ещё и спросонья сразу на улицу вышел небось? — Ну, проснулся, оделся, умылся, зубки почистил, кофе заварил тебе и сразу вышел. Арсений выворачивается в его объятиях, отводит Шаста на веранду, укутывает в плед. Какой же Антон милый: в этом пледе, в своём безразмерном свитере шоколадного цвета с синим узором, со своими бараньими кудряшками и румянцем ото сна. Такого только греть и целовать. — Вот так вот, и будь здесь, — садит Антона Арс на кресло, стоящее возле стола на веранде. А потом наклоняется к Шасту, целуя долго в губы. — Будь здесь со мной, — тянет его на себя Антон, усаживая аккуратно к себе на колени. — Скоро кое-что будет. — Кое-что? — улыбается Арсений, догадываясь о «новостях» Шаста. — Ага, у меня есть одно кое-что плохое, и одно кое-что хорошее, — говорит Антон, но Арс от этих слов не напрягается, только улыбается смотря на складочку между бровей Антона. — С чего начать? — Начни с хорошего, Шаст, — Арсений целует его в лоб. — Я бы вообще хотел, чтобы ты мне говорил только хорошее. — Так в жизни не бывает, — продолжает хмурится Шаст, но потом всё же улыбается Арсу. — С хорошего, значит. Ну, значит, с хорошего. Завтра — День рождения одного человека, от которого я просто без ума, ты знал? — Дэвид Тьюлис? — наигранно удивляется Арс. — Ну, я, конечно, понимал, что тебе нравится профессор Люпин, но так чтобы быть без ума от его актёра — неожиданная преданность. — Вот же ж, — Антон кусает его несильно в плечо. — Бесишь меня. Стой, у актёра профессора Люпина правда День рождения в тот же день, что и у тебя? — Арс смеётся переключению внимания Шаста, кивая. — Прикольно. Так, стоп. Я вообще-то о другом актёре. — Я понял, Шаст, — улыбается Арсений, и в каких бы серых и холодных цветах не было всё за окном, Антон уверен, что от этой улыбки всё становится теплее. — Я могу сделать этот день для тебя каким-то по-особенному охуенным? — Достаточно того, что ты просто будешь рядом, — Арс оставляет на его губах мягкий поцелуй. — И ребята будут рядом, мне этого уже хватает для огромного счастья, Шаст, — Антон в знак понимания только кивает, утыкаясь носом Арсению в плечо. — А что плохое ты хотел сказать? Что плохое будет? — Цветение, — говорит Антон мрачно, а Арс только удивляется, — скоро начнётся цветение, а ты говорил, что у тебя от него глазки плыть начинают. — Ты запомнил? — улыбается радостно Арсений. — Да, тяжко будет, придётся в очках ходить, чтобы не так сильно воспалялись. Не знаю, как это работает, но работает. — Бедные глазки, — грустнеет Шаст, а Арс только чувствует новый прилив сильной нежности и любви к этому человеку. — А зачем ты встал? То есть, с чем Серёже помогал? — Баня, — кивает Арсений на здание, из трубы которого уже активно валит дым. — О, прикольно, можно будет помыться, а то от меня, кажется, потом уже на километр шманит. — От тебя вообще не шманит, — фыркает Арс. Весь этот день они все сидят дома, погода не располагала к присутствию на улице. Дома было тепло, сухо и уютно. Шаст играет песни, Арс с Позом рубятся в карты, Серёжа то и дело бегает в баню проверить, насколько она там уже протопилась. Оказалось, что её ещё надо было сначала просушить и только потом греть воду для мытья, так что у Серёжи уходит на эту работу весь день. Ребята помогают ему, но большая часть ответственности за данную работу лежит всё же на Серёже. Готовят и кушают, пьют чай, рассказывая истории со школы. Серёжа всё чаще мог упомянуть покойного друга, и ребятам казалось, словно с каждым упоминанием Серёже становится всё легче говорить, легче дышать. Смотрят фильмы и мультики, пересматривают "Рататуй" и "Шерлока Холмса" с Робертом Дауни-младшим. После обеда находят шахматы и Дима с Арсом устраивают между собой самый настоящий шахматный турнир. Арсений рассказывает, как когда-то играл с дедушкой в шахматы каждый день, ещё будучи ребёнком, проигрывал из раза в раз, а потом в один день играл так хорошо, что почти выиграл, дедушка его похвалил и он на радостях сделал ход, который тут же слил всю его игру. Он тогда так расстроился, что аж расплакался: победа была настолько близка, что вот так вот её упустить было до смертельного обидно. Вечером Серёжа запускает всех по одному в баню, предварительно показывая, что, где и как включается и выключается. Антон идёт позже всех, ждёт, пока баня немного простынет, чтобы не выйти оттуда с кровящим носом. А когда наконец все вымываются, сидят за столом все такие чуть ли не блестящие от чистоты, разрумяненные с влажными волосами и пьют чай с шоколадками Шаста и сырками Димы. Арсений смотрит сейчас на ребят, на то, что вокруг, и ему так не хочется никуда уезжать, так не хочется, чтобы это кончалось, потому что здесь так хорошо, спокойно и счастливо. Арс почему-то боится, что как только они вернутся в город, опять начнётся какая-то херня, и эта мысль иррациональна, ведь до крайности всё довёл не город, а именно они. Но всё же благодаря внешним воздействиям, а тут никаких внешних воздействий нет, за всё это время они пересеклись только с двумя посторонними людьми: с той самой продавщицей в магазине и соседской бабушкой, которую у Арса язык не поворачивался назвать посторонней, потому что она очень любезно каждое утро давала Арсу немного молока для кофе. Они были абсолютно отрезаны от цивилизации, от человечества, от шума и мирской суеты. Арсений не помнит, чтобы у него когда-нибудь была мечта прям мечта, скорее, он хотел чего-то и просто шёл к этому, добиваясь. Но сейчас у него перед глазами всплывает картинка какого-то скромного загородного дома, с трещащим камином, тёплым освещением; он сидит на диване напротив камина, читает книгу, ноги Шаста, который пишет что-то в тетради, покусывая карандаш, лежат у него на коленях. Под боком свернувшийся кот мурлычет. И бесконечное чувство спокойствия и тепла. Поз с Серёжей приходили бы к ним, когда хотели, заваливались бы с шумом на праздники. Повзрослевший Антон и повзрослевший Арсений, счастливые вместе. Арс не знает, что это за тягучее тёплое чувство с каким-то привкусом надежды появилось в груди при этих мыслях. Арс только начинает понимать, что значит: мечта. Они ещё какое-то время пьют чай, разговаривая о науке, искусстве, мемах, песнях и прошлом, переключаясь каким-то образом с одной темы на другую абсолютно связно, а потом ложатся по кроватям. Завтра у ребят будет очень ответственный день.