Позволь тебя узнать

***

Шаст проходится поцелуями от уголка челюсти к впадинке между ключицами, обводит языком контур косточек, чуть прикусывает выпирающий угол ключицы, тут же целуя. Оглаживая руками бока, спускается губами ниже, особое внимание уделяет груди, кончиком носа повторяет линии грудных мышц, обхватывает губами горошинки сосков, лаская кончиком языка, пока руки гладят плечи и шею. Арса от этих ласк и бесконечного желания доставить удовольствие именно ему уносит, это было не просто желание наконец-то сексуальной близости, хотя и оно тоже, нет смысла отрицать, но ещё больше это было желание сделать приятно, удовлетворить желание партнёра, показать свои чувства, свою заботу, внимание, нежность и трепетную любовь. У Арсения, казалось, не было особых эрогенных зон, у Арса всё его тело было огромной точкой чувствительности, потому что куда бы Антон ни прикоснулся губами, где бы ни провёл кончиками пальцев, у Арсения кожа покрывалась мурашками, спина прогибалась и учащалось дыхание. И Шаст от этой чувствительности, отдачи и отзывчивости на каждое своё действие был в восторге. Арс прикрывает лицо, скрещивая руки поверх головы, пытается тише дышать, не пропуская с таким шумом воздух сквозь зубы из-за каждого касания Антона. И хоть Шаст сказал, что ребята точно спят, Арсению от самого понимания того, что они вытворяют, находясь буквально в соседней комнате, слишком неловко, но ещё больше — горячо. Антон стягивает с него спальные шорты вместе с трусами и Арс едва ли не стонет от ощущения тут же обдавшего член горячего дыхания. Шаст принимается выцеловывать внутреннюю часть бедра, покусывая. Он ласкает пальцами чувствительную кожу под коленкой, проводя языком по бедру к впадинке возле паха, вылизывает её, касаясь случайно щекой уже стоящего колом члена. Арс, чтобы не стонать в голос, чтобы не кончить уже сейчас, потому что так не было слишком давно, отстраняет свои мысли от происходящего, концентрирует внимание на запахе шампуня с крапивой, святая «Чистая линия», думает, что баня в деревне — это просто замечательно, только вот то, что наконец может позволить себе Шаст после наведения чистоты, куда интереснее, поэтому мысли Арсения очень быстро возвращаются к нему, к его действиям, к рукам, сминающим ягодицы, к языку, проходящему так близко к члену. Антон возвращает свои губы к груди, к животу, поглаживая бёдра ладонями. Шаст слишком много внимания уделяет чувствительной коже ниже впадинки пупка, и Арсений уже не может ни ждать больше, ни контролировать себя дальше. Он запускает правую руку под одеяло, находя макушку Шаста и решительно направляет его ниже, подталкивая к тому, чего Арс хочет сейчас больше всего: чтобы Шаст наконец взял в рот член. Антон чувствует крепкую хватку в волосах, чувствует давление вниз, усмехается только одним уголком губ, опускаясь ниже, снова пуская по члену горячее дыхание, отчего у Арсения пальцы ног подгибаются. Дышать под одеялом затруднительно, так что Шаст одной рукой немного откидывает край со стороны стены, чтобы открыть себе доступ дополнительного кислорода. Арсений всё ещё пытается направить его вниз, но Антон, дразнясь, опускается ниже, чем надо Арсу, оставляет лёгкий укус на внутренней части бедра, а потом припадает губами к яичкам, вбирает в рот одно, перекатывая на языке. Со стороны Арсения слышится чёткая брань, заглушаемая только его же ладонями. Шаст отстраняется только для того, чтобы снова припасть губами, провести языком по чувствительной складочке кожи под мошонкой. Антон с упоением отмечает, как твердеет хватка Арсовой руки в его волосах, вслушивается, как он уже чуть ли не скулит. Может, это и было пыткой, но такая пытка им обоим определённо нравится. Арсений немного теряется, ощущая как руки Шаста слегка приподнимают его за таз. Он буквально слышит, как Антон усмехается, а потом раздвигает немного большими пальцами ягодицы. Арс не успевает спросить, что Шаст собрался делать, как чувствует горячий язык на колечке мышц, ласковые, но настойчивые мокрые движения по сфинктеру. Арсения словно током пробивает, его прогибает дугой так, что Антон волнуется за сохранность его спины, но звук, который Арс при этом издаёт: хриплый стон вперемешку с бранью — даёт понять, что Шаст всё делает правильно, очень правильно. Антон придерживает Арсения за спину, подставив локоть для опоры на кровать, продолжает вылизывать настойчиво Арса, только снаружи обводя языком упругое колечко мышц, второй рукой оглаживая и пощипывая сосок. — Бля-я-ять, — доносится до ушей Шаста сверху. — Что ты творишь?.. Этот вопрос прерывается новым полустоном, когда Антон проводит широко языком от сфинктера снова к яичкам и обратно. Шаст жалеет лишь о том, что не видит ни черта в этой проклятой темени, но ему хватает и ощущений, звуков, которые издаёт Арсений, чтобы возбудиться до предела. Он чувствует щекой, как дёрнулся член Арса, разбрызгивая смазку, капля которой попала и ему на лицо. Шасту бы увидеть Арсения нормально сейчас: его затуманенные желанием глаза, растрёпанные волосы, горящие щёки, член, блестящий от естественной смазки, стоящий колом. Что ж, фантазией природа Антона не обделила, потому что он представляет эту картину достаточно ярко, во всех деталях, из-за чего ему приходится пережать себя у основания, чтобы не кончить. Больше мучить Арса Шаст уже сам ни физически, ни морально не может, поэтому он выполняет самое острое желание Арсения на данный момент: берёт в рот твёрдый член. Только сейчас он ощущает в полной мере, до какого состояния довёл Арса: он был твёрдым до безобразия, влажным, практически мокрым от своей смазки, которая, видимо, уже беспрерывно стекала последние несколько минут с головки. Шаст сам не может сдержать стона удовольствия от ощущения тяжести Арсения на языке, от солёного привкуса, от вязкой жидкости стекающей на язык, заполняющей рот. Этот стон прокатывается вибрацией по всей длине члена, и Арс снова хватается за волосы Антона, задерживая его на месте, предупреждая все действия, иначе всё закончится слишком быстро. И дело было не в том, что Арс хотел показаться каким-то терминатором в кровати, они с Шастом уже давно поняли, что хотят друг друга так, что могут довести друг друга до разрядки за считанные минуты, просто хотелось это удовольствие растянуть ещё на какое-то время, утонуть в нём. Когда хватка в волосах ослабляется, заменяясь на мягкие поглаживания, Антон понимает, что может продолжить. Он обхватывает крепче губами, ласкает языком края головки, дырочку уретры, слизывает капельки смазки, продолжающие выходить из неё. Шаст аккуратно устраивает Арсения на кровать, прижимает одной рукой за таз, понимая, насколько сейчас велико желание толкнуться глубже, а второй рукой перекатывает в ладони яички, лаская, иногда спускаясь ниже, лаская пальцами впадинку между ягодицами, проводя большим пальцем по чувствительному колечку мышц. Арс уже не пытается контролировать дыхание, это просто не имело смысла с тем, что вытворяет под одеялом Антон, единственное, на что он надеялся, это на то, что стонет он, по крайней мере, не в голос. Шаст долгое время ласкает языком головку, иногда спускаясь ниже, очерчивает венки, этого хватает, чтобы довести Арсения до состояния беспамятства и непрерывных сбитых просьб шёпотом о том, чтобы Антон не останавливался. Шаст проводит языком от складки крайней плоти вниз, заглатывая при этом ствол почти до основания, а потом снова выпускает почти до конца изо рта и слышит отчётливую (насколько это возможно в состоянии такого острого возбуждения) просьбу Арса сделать так ещё раз. И Антон делает так несколько раз, чувствует ладонью, как напрягается мошонка, чувствует, как напрягаются все мышцы в теле Арсения, и берёт максимально глубоко, до самого основания, давая Арсу кончить прямо в горло. У Арсения звёзды перед глазами пляшут, кровь в ушах стучит слишком громко, вокруг слишком светло и слишком темно одновременно, слишком хорошо. Удовольствие последней волной прокатывается по телу, а потом остаётся только приятная усталость, лёгкость и чистый кайф. Шаст сглатывает последние капли спермы, выпуская член изо рта, вытирает тыльной стороной ладони губы, и не успевает ничего сказать, как оказывается притянутым Арсом за шею для поцелуя. Антон не знает, почему, но это так: его возбуждает факт того, что Арсений не брезгует целоваться после минета, даже с языком, это пиздец как горячо и каждый раз в такие моменты Шаст начинает мычать в губы, прижимаясь к Арсу всем телом. И сейчас не исключение, и Арсений чувствует, что у Антона всё ещё стоит, он забирается рукой Шасту в трусы, не отрываясь от поцелуя, всего пару раз проводит по стволу и Шаст кончает, валясь сверху на него. — Охуенно, — мычит, почти не открывая рта, Антон. — Ну, не знаю, говорю я это со стыдом за себя или хвастаясь твоими умениями, но мне точно было охуеннее, — смеётся тихо Арс. — Прости, я тоже хотел бы… — Заткнись, — фыркает на него Антон, тут же целуя. Он нащупывает под подушкой бумажные полотенца, оставленные предусмотрительно им же, вытирает их с Арсом от своей спермы, а потом ложится обратно, оплетая Арсения всеми конечностями. — Тебе так пока нельзя. — Почему? — реально удивляется Арсений. — Потому что у тебя ещё не до конца зажила губа, — с тяжёлым вздохом объясняет Антон. — Если бы ты принялся делать то же самое, тебе было бы больно, ссадина бы снова разошлась, так ещё и воспалилась бы, скорее всего. Арс ничего не отвечает, только улыбается в темноте, гладя Шаста по спине вдоль позвоночника. Он так заботится о нём, и Арсений уверен, что это даже не из-за того, что ссадина и появилась-то по его вине. Антон бы в любом случае так трепетно заботился бы о состоянии Арса, даже если бы был ни при чём. — А твоему горлу от этого не будет плохо? — вдруг хватается Арсений. — То есть порез снаружи уже зажил, но что если нельзя было?.. — Уже много времени прошло, Арс, — успокаивает его Антон. — Да и не было там пореза прямо до внутренней части горла, ну точнее, не так… в общем, не парься из-за этого. Насчёт того, можно ли, честно, Арс, в инструкции по ухаживанию за горлом, которую мне дал врач, не было ничего про «не давайте кончать себе в горло», так что не знаю. — Придурок, — смеётся тепло Арсений. — Уже давно всё зажило, не волнуйся. За-сы-пай. А то в твою светлую голову лезут не те мысли, — улыбается Шаст, поглаживая Арса по плечам. — Сегодня не споёшь на ночь? — расстроенно спрашивает Арсений, и Шаст только может посмеяться с того, как по-детски он сейчас прозвучал. — Знаешь сказку про Глупого Мышонка? — Нет, не помню такой, — честно отвечает Арс. Антон начинает рассказывать ему в стихах сказку Самуила Маршака, иногда начиная петь, когда это необходимо по истории. Арсений улыбается, поражаясь тому, что вообще хранится в голове Шаста. Он вслушивается с улыбкой в текст сказки, как Глупого мышонка пытается уложить спать мама Мышь, как она зовёт других животных чтобы те спели колыбельную, но Мышонку голоса всех зверей кажутся некрасивыми, грубыми, писклявыми, рваными, громкими. И мама Мышь, отчаявшись, зовёт Кошку. — Глупый маленький мышонок отвечает ей спросонок: голосок — твой так хорош — очень сладко ты поёшь, — тихо говорит Антон, а потом заканчивает сказку: — Прибежала мышка-мать, поглядела на кровать, ищет глупого мышонка, а мышонка не видать… Какое-то время в комнате стоит тишина. — Блять, Шаст, это точно сказка? — Арсений чувствует, как у него по спине бегут неприятные мурашки. — Угу, — Шаст тихо смеётся. — Мама всё детство читала. У меня была большая книга со стихами Маршака с красивыми иллюстрациями. А на последней странице грустная картинка с пустой кроватью и плачущей мамой Мышью… Я только в лет десять понял, что на самом деле случилось с Мышонком. — Да ну нахуй такие сказки, — фырчит Арс, заворачиваясь под звуки смеха Антона глубже в одеяло. — Всё, я спать, пока ты мне ещё каких страшилок не нарассказывал. К чему ты вообще это вспомнил? — Потому что мышонок по имени Арс не хотел спать без песни, — усмехается Шаст. — Мы же не хотим, чтобы какая-нибудь кошка его съела. — Мг, кошка по имени Шаст. Антон всё-таки поёт ему, это не продолжение вчерашней песни, это было что-то новое, абсолютно спокойное и комфортное, и Арс, полностью удовлетворённый и расслабленный после сексуальной разрядки, засыпает достаточно быстро. Шаст лежит с ним ещё какое-то время, прислушивается к дыханию, ждёт, когда Арсений уйдёт в состояние глубокого сна, а потом аккуратно вылезает из кровати, накрывая Арса как следует одеялом. Антон тихо одевается, в потёмках путая рукава со штанинами, носки с трусами, но кое-как всё же одевается. Включает фонарик, идёт на кухню, как можно тише, стараясь не скрипеть досками при каждом шаге, умывается на кухне, включая свет над плитой, выпивает стакан воды, сверяется со временем: два часа ночи, двадцатое марта. Что ж, пора. Шаст пролазит тихо в комнату к ребятам, растрясает спящих Диму с Серёжей. — Нет. Сегодня не вчера, не пойду, — бухтит спросонья Серёжа. — Серый, блять, подъём, — шепчет Антон. Когда все, кроме Арсения, благополучно разбужены и одеты, время уже переваливает за пол третьего ночи. — Так, времени не так много, пташка наша ранняя, лишь бы не проснулся раньше семи, — Серёжа достаёт на стол кое-какие продукты из шкафчиков. — Вы уверены, что это хорошая идея? — смотрит с недоверием Серёга на этот набор юного пекаря на столе. — Даже, если у нас получится абсолютное дерьмо, — усмехается Шаст. — Он оценит просто за попытку. — Ага, купить торт было слишком легко, — фыркает Поз, поправляя очки. — Не, на самом деле, я поддерживаю идею Шаста; по крайней мере, Арс поугарает с того, какие из нас кондитеры. Только вот я в душе не ебу, как мы будем готовить торт, чтобы не разбудить Арса. — Придётся очень постараться, — пожимает плечами Антон. — Если чёт громыхнёт, короче, резко выключаем свет, я иду к Арсу и ложусь в кровать, тип в толчок ходил, а хлопнула дверь. — И как много раз ты готов «ходить в толчок» этой ночью? — смеётся Серёжа. — Сколько надо, — ржёт в ответ Шаст. — Всё, поехали. Кулинария в принципе не была сильной стороной Антона и Поза, готовить из них умел только Серёжа, да и то, выпечка не была его сильной стороной и пытается сделать что-то из теста он всего второй раз в своей жизни. Тесто получается жидковатым, из-за чего слишком широко расплывается по противню и ребята получают по итогу слегка подгоревший блин, который сжирает Шаст. Они замешивают тесто по новой и в этот раз оно получается густым, весь секрет оказался в том, что им тупо стоило добавить в два раза больше муки. Первый корж выпекается и даже поднимается, второму повезло чуть меньше, он, вроде, тоже сначала поднялся, но со временем почему-то просел сбоку. Третий поднялся даже слишком, внутри был просто огромный пузырь воздуха, поэтому ребята решают, что его тоже надо переделать, и по итогу они получают один идеальный корж, второй подмятый сбоку и третий слегка пересушенный. Но в целом они довольны результатом. Пока Серёжа смазывает коржи шоколадной пастой, Шаст с Позом надувают шарики, которые были в основном в синих оттенках. — Ну, — Антон потирает ладоши, смотря на немного косой торт с разноцветной кондитерской посыпкой, на шарики развешанные и раскиданные по кухне. Выглядят они все довольными, как будто организовали как минимум целый банкет. — Идеально. — Слушайте, не сильно калечно, если я отдам подарок не в праздничном пакете? — спрашивает Серёжа, чей подарок завёрнут в обычную крафтовую бумагу. — Да похуй, — жмёт плечами Поз. — Выглядит вполне презентабельно. Может, чё подписать сверху маркером и вообще заебись. У меня в принципе всякая мелочёвка. — Так и у нас, вроде, не сильно роскошные подарки, — говорит шёпотом Антон, перевязывая ленточкой подарок Серёжи, пока тот его держит. — Не машины с домом дарим. — А что ты даришь, Шаст? — Увидите, — улыбается Антон. — Но Арс увидит первым. — Какой интриган, — фыркает со смехом Серёжа. — Да вообще пиздец, — соглашается Дима. — А мы уже послезавтра возвращаемся в Москву, да? — Угу, — с тяжёлым вздохом синхронно подтверждают Серый с Шастом. — Хорошо здесь, — озвучивает общую мысль Поз. — Я бы не уезжал. — А надо, — улыбается грустно Серёжа. — Да ладно вам, не в первый и не в последний раз у нас такое. Не кисните. — Вы чего не спите? — вылазит из дверей заспанный Арсений. — Блять! — орёт Антон, подпрыгивая. — Сука-а-а, — стонет Серёжа. — С Днём рождения, — говорит спокойно Дима. — Спасибо? — отвечает Арс Диме, выловив из этой мешанины звуков только поздравление Поза. Он пытается проморгаться, свет на кухне слепит спросонья глаза. Уже через пару секунд Арсений расплывается в улыбке, понимая, за чем застал своих хреново конспирирующихся друзей. — С Днём рождения, — улыбаются ему Серёжа с Шастом, которые поняли уже безвыходность ситуации. Серёжа улыбался ярко, у Антона улыбка была смущенной. Арс смотрит на них всех, приваливаясь плечом к проему двери, не может налюбоваться на своих идиотов. — Спасибо, — улыбается Арсений. Он рассматривает небольшой тортик на столе, который слегка подкосило; догадывается, что ребята пекли его сами, и на душе становится в несколько раз теплее, а улыбка — шире. Арс тихо, хрипло со сна смеётся, скрещивая руки на груди. Шаст сейчас не может успокоить своё сердце. Арсений такой красивый: растрёпанный, румяный со сна, глаза ещё не проснулись, моргали по отдельности, стоит в этой огромной Антоновой чёрной майке, которая ему явно велика, с накинутым поверх кардиганом. Слишком милый. Шаст не может себя удержать, подходит к Арсу, обхватывая бережно ладонями его лицо, и целует нежно в губы. Арсений ему почти не отвечает, только улыбается в этот поцелуй, положив ладони поверх рук Шаста на щеках. — С Днём рождения, — повторяет Антон, отстраняясь от Арса, улыбаясь ему по-особенному тепло. — Ты уже такой старый, Арс. Арсений закатывает глаза, страдальчески вздыхая, но на его губах улыбка противоречиво становится только шире. — У нас есть заготовленная речь для пенсионера? — спрашивает Антон, оборачиваясь к ребятам. — Прости, Арс, речи нет, но я хочу, чтобы ты понимал, несмотря на то, что в твоей смоли появилась седина, для меня ты всё ещё так же красив, — с серьёзной, почти скорбной миной говорит Шаст, продолжая держать Арсения за щёки. — Ой, да иди ты! — смеётся в голос Арс, шлёпая Антона по бедру, отчего тот тут же отскакивает, хохоча. Серёжа с Позом подходят к Арсению по очереди, обнимая и поздравляя ещё раз. На часах шесть утра, они чуть ли не засыпают, обнимаясь, но чувствуют себя, несмотря на недосып, самыми-самыми счастливыми. Арс получает свои подарки от ребят, но Серёжа настаивает на том, чтобы они сначала скушали торт, пока тот тёплый, и кто его вообще знает, в каком он будет состоянии через пару часов. Арсений не против, Арсений вообще рад так, что от улыбки уже лицо болит. Они едят торт, Шаст специально варит Арсу кофе в турке по всем законам этого дела. Кофе получается достаточно крепким и просто до невозможного вкусным. Арсений шутит, что теперь Антон от него никуда не сбежит и всю жизнь будет варить ему кофе в турке, Шаст смеётся мягко, чуть краснея, и говорит, что против такого рабства ничего не имеет, и вообще для него это будет честью: варить для престарелого графа кофе по утрам. — Ты же понимаешь, что сможешь стебать меня этим всего месяц, — с улыбкой говорит Арс с набитыми щеками. — А потом ты станешь точно таким же пенсионером. — Я буду пользоваться этим временем на полную катушку, каждый год, — Шаст целует его в щёку, отходя к раковине, чтобы вымыть за собой тарелку. — Торт охуенный. — Угу, очень вкусно, спасибо, — улыбается ребятам Арсений. — Это Серёженькина заслуга, — мурлычет Поз. — Мы больше мешали. — Неправда, от вас был толк, — смеётся Серый. — Посуду вы моете прекрасно. Когда заканчивают с ранним праздничным завтраком, за окном уже начинает светать. Арсений выглядывает в окно: небо чистое, по траве стелется туман, птицы, давно проснувшиеся, летают из стороны в сторону, горит сарай… — Блять, Серёж, а у бабы Зины всегда такое мощное отопление сарая?! — орёт Арс, натягивая со скоростью света куртку с обувью. — Чего? — хмурится Серый, выглядывая в окно. — БЛЯТЬ! ШАСТ! — Я не курю всю неделю, это не я!!! Они вываливаются кубарем из дома, Арсений бежит к бабушке Зине, Серёжа набирает вёдра воды, которые они с Шастом и Позом тянут к соседскому сараю. Баба Зина выбегает с Арсом из дома, они наблюдают за тем, как ребята тушат ещё не разросшийся огонь. Арсений принимается помогать, пока бабушка стоит, держась за сердце, громко охая. — Бля, что это за звук был? — дёргается Антон. — Баб Зин, там животные? — Маруська только, — говорит баба Зина, уже плача. — В душе не ебу, кто такая Маруська, — кидает Шаст. — Но я погнал. — Куда погнал?! — орут на него ребята, Арс хватает Антона за локоть. — В сарай, сгорит же Маруська! — А ты огнеустойчивый?! — орёт на него Арсений. — Не сильно горит, не паникуй, — отмахивается Шаст, выворачиваясь из хватки Арса. — А если обвалится что?! — Арсений с ужасом замирает, смотря на исчезнувшую из поля зрения фигуру Антона. — ШАСТ, БЛЯТЬ! Через минуту Шаст выбегает из сарая весь в саже, с подгоревшей шевелюрой, довольный, улыбающийся во весь рот, с козой на руках. Отдаёт животное бабе Зине, смотрит уже со стороны, как разрастается пламя по крыше. — Ты совсем чокнутый?! — принимается колотить его двумя руками Арсений. — Совсем в голове ничего нет, да?! — Тише, Арс, — улюлюкает Антон, обнимая Арсения крепко, пока тот ещё пытается отколотить его. — Всё нормально. Там же не так всё было критично, я не самоубийца. — Что-то нихрена не похоже! — продолжает орать на него Арс, у которого за минуту сменились эмоции от радости, испуга до дикого страха. — Безмозглый идиот! — Угу, — Антон укрепляет объятия, чувствуя, как Арсений постепенно успокаивается. — Но Маруська ведь. Когда Арс полностью успокаивается и расслабляется в руках Шаста, он отпускает его из объятий, придерживая только за локти. Поз подходит к Антону сзади и отвешивает приличный подзатыльник, от которого Шаст аж пригибается, зажмуриваясь. — Дебил! — заключает категорично Поз, а затем уходит к Серёже, который объяснял что-то бабе Зине. — Но Маруська ведь, — дует губы Антон, смотря Диме в спину. — Дурак, — вздыхает Арс, целуя чуть позже Шаста в переносицу. — Цел хоть? — Живее всех живых, — лыбится Антон, тут же целуя Арса в ответ в щёку. — Чего не скажешь о твоих волосах, — поджимает губы Арсений, рассматривая подгоревшие кудряшки. — Ты на Маруську глянь, коза почернела! — машет рукой Шаст в сторону козочки, которая действительно чуть ли не обуглилась. Арс прыскает со смеху с моськи Шаста: перемазавшийся в саже, с не пойми чем на голове теперь, ещё и с этим полувозмущённым лицом — вылитый домовёнок Кузя. — Прости, Арс. Сильно испугался? — А ты как думаешь? — тут же становится серьёзным Арсений, тяжело вздыхая. — Ладно. Главное, что всё нормально. Не делай так больше, Шаст. Ты точно в порядке? Дымом не надышался? — В порядке, не сомневайся, — Антон целует его мягко в губы. — Бля, ты теперь в саже. — Ну спасибо, — фырчит Арсений. — А сарай потушить мы не смогли… — Огонь по крыше пошёл, мы воду туда не смогли докинуть, мы пытались, — вздыхает Шаст. — Главное: Маруська цела. — Заладил, — закатывает глаза Арс. — Шаст. А это точно не ты? — Арсений кивает на горящий вовсю сарай, а Антон смотрит на него так возмущённо и почти что оскорблённо, типа: «И ты туда же?». — Нет. Не я. — Ты правда всю неделю не курил? — Арс присматривается к лицу Антона внимательно, и тот медленно кивает. — Я… просто не мог как-то, — отвечает шёпотом Шаст. — Не после того, что Серёжа рассказал. И дело не в том, что я испугался, что заболеть могу, я это и так знаю прекрасно, на каждой пачке наглядный пример какой-нибудь дряни. Просто… Я подумал, он ведь может это хреново переживать. Я про Серёжу. Я замечал раньше, что он кривится, когда я курить начинаю, но я думал, что ему просто запах не нравится, хотя, может, и это тоже… Но вполне вероятно ведь, что ему от этого больно, что он вспоминает своего друга... Шаст опускает глаза, а Арсений чувствует новый прилив любви к нему, гладит его бережно по предплечьям. — Я не хочу ему этим глаза мозолить, если ему больно. И если я продолжу курить у него на глазах, и у меня тоже потом что-нибудь по здоровью вылезет, он ведь себя будет винить. Мне курить хочется пиздец как, Арс, но ради Серёжи и не такое ведь потерпеть можно, да? — И не такое, — улыбается Арсений мягко. — Вернёмся в город, сможешь покурить на балконе, пока никто не видит, но только одну сигарету. Я лично присмотрю. — Ты же сказал, пока никто не видит, — лыбится Антон. — Никто, кроме меня, разумеется, — закатывает глаза Арсений, а Шасту откровенно весело вот от этого его лица. — Есть ещё кое-что, Шаст… — Да? — Тебе всю неделю не снились кошмары, — Арс вглядывается внимательно в лицо Антона, смотрит за эмоциями: Шаст не выглядит удивлённым или озадаченным, только задумчивым немного, словно взвешивает что-то про себя. — Знаешь, я подумал… Может, это напрямую связано с тем, как у нас всё в отношениях? — В каком смысле? — хмурится Антон. — Когда начались кошмары, вроде же, всё хорошо было. — Не совсем, — мотает головой медленно Арс. — Всё начиналось уже тогда, и твой мозг на уровне подсознания прекрасно это понимал, вот и начал бить тревогу. — Ты так думаешь? — Шаст кусает нервно губу. — Ну, может, и так. Мне хорошие сны в последнее время снились. Бредовые, но хорошие. — Например? — улыбается уже широко Арсений. — Мы были бурундуками, — говорит Антон с какой-то мрачной моськой. — Все. И мы организовали свою музыкальную группу, и у нас были концерты на весь лес. Арс смеётся почти в голос, да, это однозначно бред, но действительно хороший, добрый. И факт, что Антону перестали сниться кошмары, и то, что снились ему вот такие дурковатые, но тёплые сны, говорил о том, что Шасту ментально действительно намного лучше, Шасту хорошо. — Из-за неисправной проводки загорелся, скорее всего, — сообщает Серёжа, подошедший к ним. — А Серёжа был сусликом, — говорит Антон, глядя Серому в глаза. — Ты дымом надышался? — задаёт очевидный вопрос Серёжа, хмурясь. — Да не, — смеётся Шаст, объясняя Серёже, о чём у них с Арсом шла речь. — Шаст, — говорит Серёжа чуть позже, отсмеявшись, уже серьёзно, — ты понимаешь, что значит пожар из-за проводки? Мы начали это водой заливать, там, может, провод где оголённый валяется в воде, а если тебя б шарахнуло? Думай, прежде чем вот так кидаться куда-то, за жизнью как-то следить надо… Они вчетвером в компании бабы Зины и Маруськи стоят около часа, наблюдая за тем, как догорает сарай, Серёжа приносит бабушке кусочек торта, угощая её в попытке утешить, а она, заплаканная и трясущаяся, поздравляет Арсения с Днём рождения. Они все думают, что начало празднования, мягко говоря, необычное, но день не стал хуже, ну, разве что для бабушки Зины. Она благодарит Шаста за спасённую Маруську, а потом они расходятся, предварительно засыпав песком угли сгоревшего сарая. И теперь все говорят, что теперь уж точно Арс может открывать подарки. Первым Арсений открывает подарок Поза, там действительно была куча мелочёвки, которая Арсу была жизненно необходима, конечно же. Разноцветные яркие носки, шнурки, светящиеся в темноте, куча сладостей, но самое главное: там был фотоаппарат с мгновенной печатью. Арсений уже давно капал Диме на мозги, что хочет распечатать их фотографии, но никак не может найти на это времени, и вот Дима нашёл решение: фотоаппарат, который тут же печатал фотографии. Арс на радостях тут же делает селфи с ребятами, ждёт, пока фотка проявится, а потом смеётся долго до слёз. Фотография была просто ужасная: Шаст в саже с потерянным лицом, у Серёжи моргнул левый глаз, Дима чуть поплыл, и сам Арс вышел не очень хорошо, ещё и перепачканный Шастом. Эта фотография была ужасна с точки зрения фотографики, но Арс с первого взгляда полюбил её всем сердцем. Ребята пишут что-то каждый на обратной стороне фотографии, отдавая потом Арсу, он читает какое-то время, а улыбка на его лице становится шире. «Оставайся таким же мудрым» от Димы. «Сияй ярче звёзд, актёришка» от Серёжи. И полное любви «Даже солнце с тобой лишь тускло мигает» от Шаста. Арс тоже оставляет маленькую подпись: «Хочу остаться с вами до конца времени». Он прячет эту фотографию, кладя её внутрь тетради, подаренной Антоном, с чувством безграничного счастья внутри. Серёжа дарит ему свёрток, перетянутый белой лентой. Арсений открывает его и находит там книгу «История театра, оперы, балета и кинематографа», Серёжа говорит ему открыть книгу и на обложке Арс находит автограф. — Нет, быть не может, — Арсений смотрит на Серёжу с неверием. — Может и есть, — лыбится Серёжа. — Автограф самого Станиславского. — Охренеть, как… откуда? — Поверь, Арс, Сергей Борисыч и не такое может, — ухмыляется Серёжа, подмигивая Арсению. — И вот ещё кое-что, — Серёжа протягивает ему маленькую коробочку, в которой Арс находит маленькую призрачную эхеверию. — Чтобы у тебя тоже был зелёный друг. Только назови его как-нибудь, это обязательно! — Люцио, — тут же говорит Арс, улыбаясь. «Люцио» с итальянского переводится как «свет». Это именно то, с чем ассоциировался Серёжа: со светом, бесконечным солнечным теплом и такой же солнечной Италией и её языком. — Его будут звать Люцио. — Отличный выбор, — улыбается ему тепло Серёжа, прекрасно понимая, почему Арсений сделал именно такой выбор. А потом дарит свой подарок Шаст, он заметно нервничает, так что Арсу сначала приходится настойчиво поцеловать его, чтобы успокоить. Арсений говорит, что он и так ему подарил уже охрененный подарок в виде целой тетради с собственными песнями, так что самого себя ему уже не переплюнуть. Антон смеётся, заметно расслабляясь, и отдаёт в руки Арса средних размеров подарочный пакет. Там тоже много мелочёвки по типу сладостей, кофе и разных видов чая. Арсений достаёт из пакета фигурку «Оскара», искренне смеясь. Он хочет спросить, где Шаст вообще её раскопал, на что тот заранее мотает головой, мол, даже не спрашивай. Ещё находит там в целлофановом пакете свёрнутую гирлянду, на пакете был приклеенный стикер с подписью: «Пусть частичка моего дома будет в твоём». Арсений вспоминает, что точно такая же гирлянда висела в комнате Шаста в Воронеже, понимает смысл записки, улыбаясь шире, хотя, казалось бы, куда уже шире. Арсений находит ещё один рисунок Антона: это портрет, Арс догадывается, что это как раз-таки один из первых портретов Шаста по тайно сделанной фотографии. Он переворачивает листок и видит старую надпись: «Я не могу передать его красоту — он слишком красив или я херовый художник?». Арсений улыбается, говоря, что Антон точно не херовый художник и портрет получился просто очаровательным. А на самом дне коробки Арс находит браслет сплетённый из жёсткого черного паракордового шнурка с оплетёнными узорами вязи каменными бусинками разного цвета: розового, бирюзового и мутновато-зелёного. — Это розовый кварц, апатит и александрит, — говорит тихо Шаст, указывая на соответствующие камни. Арсений поднимает взгляд к нему, внимательно слушая, а Антон краснеет, продолжая говорить: – Розовый кварц — укрепление любви как к любимому человеку, так и к самому себе, особенно к самому себе. Апатит — камень принятия и вдохновения, чтобы принять те вещи, которые необходимо принять и чтобы всегда чувствовать, куда двигаться дальше, особенно помогает в публичных выступлениях и работе со зрителями. И александрит — камень открытости, честности, чтобы говорить то, что лежит на душе. Так же укрепляет чувство собственного достоинства. Арс слушает его внимательно, а потом вдруг понимает, что все три камня идеально подходят ему, это всё было тем, в чём он нуждался, и чего хотел бы ему Антон. Это не могло быть столь счастливым совпадением, поэтому вывод напрашивается сам: Шаст сам сделал этот браслет, подобрал камни, сплёл. Арсению даже не надо озвучивать вопрос, чтобы Антон его понял, он, словно прочитав его мысли, кивает, краснея ещё сильнее, и Арс не может удержать себя от того, чтобы не обнять его до хруста костей, а потом поцеловать со всей любовью и благодарностью. Арсений благодарит всех ребят, за подарки, их внимание, их заботу, за торт, испечённый ночью, за украшенную комнату. Всё это такое колоссальное внимание ему — Арс никогда ещё в своей жизни не чувствовал себя таким счастливым и таким любимым. Немного омрачает этот день осознание того, что завтра надо было уезжать. Но именно это и придаёт этому ещё больше значимости. Они решают, что этот день, который и так должен был быть особенным, должен стать просто фееричным. Они едят уже по-нормальному, наедаются макаронами с салатом и запечённой Серёжей курицей. А после сытного ещё-не-обеда-уже-не-завтрака отправляются на речку гулять. Фраза «История повторяется» настолько изъезжена, но ничего другого в голову Антону не приходит, когда он ждёт, пока Арсений завяжет до конца на нём свой шарфик. И решив закрепить эту теорию, Шаст тихо бубнит в шарф, что хотел бы поцеловать Арса. История не повторяется. Потому что Арсений, расплываясь в улыбке, догадывается, что только что произнёс Антон, отодвигает край шарфа и целует мягко в губы, заставляя Шаста довольно урчать. Позже Антону в голову ударяет привычное всем озорство, он обегает Арса, запрыгивая ему на спину. Арсений ругается, мол, как так он пенсионер, а как катать Шаста, так и спина у него здоровая, на что Антон только заливисто смеётся, подгоняя Арса в бока коленями. Арсений быстро подхватывает его настроение и ускоряет шаг, срываясь на бег с сидящим на спине Антоном. Шаст что-то воодушевленно орёт, но из-за шарфа никто не смог разобрать ни слова. Естественно, такой бег закономерно кончается падением, когда нога Арсения спотыкается о камень на берегу речки. Антон с Арсом валятся на землю, и уже, прижав уши, если бы они так могли, поднимают глаза, смотрят в сторону Димы, от которого должна сейчас прилететь ругань о дурости друзей. Как же они удивляются, когда видят, что Поз точно так же носится с Серёжей на плечах, и так же валится, ровно на том же месте, спотыкаясь о тот же камень. Серёжа плюхается ровно на Арсения, и у того даже, кажется, что-то хрустит. Они лежат вчетвером в конце марта на голой земле и смотрят на небо. Смеются, прерываясь на недовольное фырканье друг на друга. Шасту так хочется просто остаться в этом моменте, застыть в нём навсегда, никуда не уезжать. Он не знал, что другие в этот момент думают ровно то же самое. Чувствуют то же самое. Встают с земли только спустя какое-то время, когда Дима всё-таки начинает ругать их всех, и себя вместе с ними за то, что ещё немного и они все слягут с пневмонией. — Хочу купаться, — вдруг заявляет Серёжа. — Совсем спятил? — у Димы взлетают брови. — Конец марта! Вода ледяная! Серёжа!!! — орёт Дима, наблюдая за тем, как Серый раздевается, стоя на мостике, оставаясь в одних трусах. — Да похуй! — орёт Серёжа уже на бегу. Ребята смотрят во все глаза на то, как их, очевидно, спятивший друг с разбегу прыгает в воду с громким плеском. — А НЕТ, НЕ ПОХУЙ! — орёт Серёжа, выкарабкиваясь из ледяной воды. Арсений с друзьями ржёт в голос, помогая Серёже выкарабкаться обратно на мостик. — Бля-бля-бля, как холодно! — Идиот, — смеётся до слёз Дима. — Тебя же даже вытереть нечем! Одевайся бегом! Они все ждут, пока Серёжа оденется, и всю дорогу смеются с этого несчастного, который, словно флаг, несёт свои мокрые трусы на веточке. Идут обратно домой, переговариваясь о разном, смеясь на весь лес, на всю деревню так, что бабушки из проплывавших мимо домов выглядывали посмотреть, кто такой шумный. Дома одевают промёрзшего Серёжу сразу в два Шастовых свитера и заворачивают в плед. На ужин едят пиццу быстрого приготовления, которую Серёжа по чистой случайности находит в морозилке, пьют вино из запасов тёти Тани и чувствуют себя самыми свободными на свете. Арсений перезванивает по пропущенным, что успели появиться за день. Принимает поздравления от сестры, от Марии Александровны, мамы и даже кое-какие сжатые поздравления от отца. Бабушка поздравляет его очень долго и очень эмоционально, срываясь в конце поздравления на плач: какой же Арсюша уже большой, какой же взрослый. В вк висят сообщения с поздравлениями от Павла Алексеевича и ещё нескольких преподавателей, от Антона Захарьина и ещё парочки одногруппников. Приходит поздравление и от Ярослава, Арс ему не удивляется, они всегда поздравляли друг друга, не то чтобы из нужды или какой-то памяти о чувствах, нет, просто сжатое короткое сообщение, скорее, чтобы отметиться, чистая вежливость. А вот следующее сообщение Арсения удивляет. — Что такое? — замечает перемену в настроении Арса Антон. Тот машет рукой, продолжая бегать глазами по строчкам и Шаст замирает в ожидании, когда Арсений дочитает и скажет, что там. «Я не знаю, как обычно поздравляют тех, кому ты успел причинить вред. Почему-то мне кажется, что стандартное «С Днём рождения» здесь совершенно не уместно и будет, скорее, выглядеть как какая-то насмешка, но тем не менее, Арсений, я поздравляю тебя искренне, что бы ты обо мне ни думал. Я не буду говорить, что мне жаль, что я раскаиваюсь за свой поступок, что мне стыдно за мои помыслы и то, как я тебя использовала для достижения цели. Не буду, потому что мне не жаль. И дело далеко не в том, что я такая змея или так хотела разрушить то, что у вас всех было. Мой мир прост. Мне сложно верить в любовь, я говорила, что боюсь её, это разрушает. Я знаю это не по своему опыту, слава Богу, мне хватало ума наблюдать за другими людьми, я видела, чем заканчиваются любые человеческие отношения. Мне не жаль, что я поступила так, как поступила, потому что, давай говорить честно, мы все увидели, что это только закалило вас. Вы прошли такое, смогли пройти через это вместе. Мои родители не смогли. Я не знаю, чего тебе желать, Арсений. Здоровья? Я видела тебя на физкультуре: ты здоров как бык. Успехов? Они и так с тобой. Удачи? Она улыбается тебе постоянно. Понимания и принятия? Оно приходит с годами, а не с пожеланиями. Счастья и любви, верных друзей? Оно у тебя есть. В самом настоящем виде, которого я не наблюдала прежде никогда. Поэтому я пожелаю тебе лишь ума, Арсений. Ума не потерять всё то, что у тебя есть. Потому что я чувствую тебя, ты склонен к саморазрушению, склонен разбивать собственное счастье по какой-то причине, так что, будь добр, стань умнее, чтобы это не утратить. С Днём рождения, Арсений, будь мудрым». — Арс? Что там? — спрашивает Антон, который уже откровенно нервничает, наблюдая за сменой эмоций на лице Арса. Арсений ничего не отвечает, смотрит на значок пользователя «онлайн», нажимает кнопку вызова и ждёт, пока на том конце ответят. — Алло? — слышится нерешительно с той стороны. — Привет, Ида, — улыбается немного грустно Арсений. — Спасибо за поздравление. Это очень трогательно. Правда, без сарказма и иронии. Очень душевно. — Не за что?.. — Ты в порядке? — спрашивает Арсений настороженно, прислушиваясь к молчанию и неровному дыханию. Сказать, что ребята были в ахуе — в общем-то, значительно преуменьшить. — Да-да, просто не думала, что ты вообще ответишь, не говоря уже о звонке… — Мне показалось, ответить на такое поздравление простым «спасибо», было бы очень неуместно, — в ответ тишина, дыхание неровное. — Ты… Ида, всё хорошо? — Я в своей обычной норме, Арсений. В порядке. Почему спрашиваешь? — говорит Ида после недолгой паузы. — Просто… Я не знаю, почему-то мне показалось, что твоё поздравление звучит как прощальная записка, — говорит Арс, теребя пальцами края кардигана. — Тебе показалось, — говорит твёрдо Ида. — А может это и было прощание, потому что наше общение уже точно не продолжится. — Почему? — спрашивает мягко Арсений. — Мне нравилось проводить с тобой время. — Да, мне тоже. Но так будет лучше. — Ида. Ты не хочешь… Не хочешь в понедельник зайти к нам в общежитие? — вот теперь на Арсения вылупляются уже все трое его друзей. — Мы собирались пиццу заказать. Может, если у тебя нет планов?.. — Тебе так нравится создавать двусмысленные, провокационные ситуации? — слышится чуть удивлённый голос Иды. — Про это я и говорила, когда просила быть тебя умным, Арсений. — Что ты творишь? — шипит под боком Серёжа, толкая Арса локтем. — Спасибо за приглашение, но я откажусь. Мне там не будут рады, — говорит достаточно честно Ида. — По крайней мере, Серёжа точно не захочет меня видеть. — Я поговорю с ним, — улыбается Арсений, смотря на реально раздражённого Серёжу. — Подумай над этим, пожалуйста, может, всё-таки составишь нам компанию? — Зачем? — вполне понятный вопрос со стороны Иды. — Я хотел показать тебе, — Арс встречается взглядом со своими друзьями по очереди. — Как оно бывает. Когда тебя любят. — Я уже говорила, — после достаточно долгой паузы отвечает Ида. — Мне это не нужно. — И всё же?.. — Я подумаю, — говорит Ида, и Арсений понимает, что эта фраза брошена, скорее, чтобы поскорее закончить эту тему. Ида не будет думать об этом на самом деле. — Празднуй. Сегодня твой день. Не хочу больше занимать твоё время. — До понедельника? — всё же говорит с лёгкой надеждой Арсений. — Хорошего вечера, — отрезает Ида, вешая трубку. Арс только тяжело вздыхает, смотря снова на экран телефона, снова пробегается глазами по поздравлению Иды. — И что это, мать твою, было? — спрашивает громко Серёжа. Он выглядит действительно раздражённым, если не злым. — Какое нахрен приходи к нам в общагу, Арс? Тебя головой где-то приложило? — Серёж… — пытается умерить его пыл Шаст. — Не серёжкай мне тут! — тычет в Антона пальцем Серый. — Ты лучше меня должен понимать уже, к чему ведёт присутствие Иды где угодно! — А может мы не так хорошо её знаем, чтобы так судить, — говорит тихо Арсений, вызывая в Серёже ещё более сильное отрицание. — Достаточно мы о ней знаем! — всплёскивает руками Серёжа. — Достаточно, чтобы держаться как можно дальше! Она ещё и поздравила тебя?! Какая же крыса! — Ты знаешь, что произошло у неё в семье? — спрашивает спокойно Арс, не перенимая Серёжино раздражение. — С родителями? — Да какая мне разница, — фыркает Серёжа, но тут же смягчается, видя какое-то осуждение в глазах Арсения. — Не знаю. Я ничего больше не хочу знать об этом человеке, Арс! Она меня выводит из себя, она пугает меня, она бесит меня! Я её не понимаю! — Так, может, в этом главная проблема? — держит лицо Арсений. — В том, что ты её не понимаешь? В том, что даже не пытаешься понять? У неё в семье что-то случилось, — Арс зачитывает строчки из поздравления, где Ида упоминает, что её родители не смогли справиться с чем-то вместе. — Очевидно, её родители в разводе. Может, её это так подкосило? Может, поэтому она не верит в любовь и так её отрицает? Потому что с детства видела только такой исход? — Ой, блять, ну, развелись и что теперь всю жизнь вспоминать об этом? — продолжает чуть ли не рычать Серёжа. — Что? — резко оборачивается к Позу, который дёргает его за рукав. Дима кивает в сторону сильно поникшего Шаста, который сидит скованно, потупив взгляд в пол. — Блять, прости, Шаст, — одёргивает себя Серёжа, закрывая лицо ладонью. — Прости. Блять, вот опять, — Серёжа садится в кресло, принимаясь нервно стучать ногой. — Её даже нет тут, но одно упоминание сеет хаос. — Дело не в Иде, — говорит Антон, поднимая глаза к Серёже. — А в твоей реакции на неё. Ещё пару минут назад я бы сказал, что готов придушить Арса за его вежливость и доброту, но сейчас я начинаю понимать его и понимать Иду. — Потому что у неё тоже в разводе родители? — спрашивает почти что злобно Серёжа. — Да, Серёж, — кивает Антон, его взгляд твердеет и Серёже откровенно неприятно под ним находиться. — Мне было шестнадцать. Я стал курить. А сколько было Иде, когда её семья раскололась? Мы знаем это? Нет. Если она была ребёнком, это реально могло не только травмировать, но и сформировать её характер, её убеждения, мировоззрение, поведение. Именно это и могло сделать её такой. Если Ида была ребёнком, это была не просто травма, это была её среда обитания. Развод родителей в детстве, когда ты ещё совершенно не сформировался как личность, когда родители твоё всё, это становится твоей жизнью, — говорит твёрдо Шаст. — Вспомни, как ты переживал ту ночь, когда Ида поцеловала Арса, — Шаст немного морщится, выдавая и свои чувства от произошедшего, — вспомни. Ты был уверен, что у нас с Арсом всё кончено, что наша компашка, наша семья разрушена. Помнишь свои чувства, мысли, переживания? А теперь представь, что Ида ровно в таких же чувствах была, будучи маленькой, росла с этими чувствами, и у неё не закончилось всё хэппи эндом, где все друг друга поняли и простили. Нет. Ей пришлось принять, что всё кончено. Вырасти в этом. Все люди разные, все переживают по-разному такие вещи. Но её симптомы налицо: проблемы с доверием, ожидания всегда самого худшего, неспособность поверить в искреннюю любовь. Напоминает кого-то, да? — заключает Шаст с невесёлым смешком, снова опуская глаза. Антон. Проблемы с доверием даже самым близким, неспособность поверить искренне в любовь, когда тебе из раза в раз это доказывают, постоянные ожидания того, что тебя предадут, бросят, забудут, променяют. Антон. Только он и мог на самом деле понять Иду, только он из них всех и мог её почувствовать, разобрать её чувства, её поведение на составляющие. Потому что они похожи, потому что, на самом деле, они с Идой — две стороны одной медали. Шаст понимает, почему напущенное высокомерие и отстранённость Иды не вызвали тогда у него раздражения: потому что он уже тогда начинал её чувствовать и понимать, глубоко на подсознательном уровне. Арс смотрит на Антона и действительно понимает, о чём речь. Они с Идой во многом были похожи, во многом вели себя одинаково, но при этом то, каким они стали, было исключительно полярными крайностями. Шаст стал слишком открыт, он связывал себя с огромным количеством людей, чтобы наконец найти того самого своего, чтобы поверить в любовь, чтобы опровергнуть для себя опыт родителей. Ида замкнулась от всего мира, «мне хватило ума наблюдать за другими», хватило ума не чувствовать всё на своей шкуре, она всё больше наблюдала и с годами вера и надежда умирали в ней. Антон начал курить, находя для себя в этом покой и утешение, начал писать песни, изливая свои мысли бумаге. Ида смотрела фильмы, слушала музыку, поглощала выдуманные истории, где лишь там могла быть та самая настоящая любовь. Шаст дрался со всеми, кто смел шутить над разводом родителей, стирал кулаки о тех, кто не ценил его чувства, кто обижал своих любимых людей. Ида разводила влюблённые пары, ссорила друзей, в очередной раз убеждая себя в том, что это всё лишь мишура и ничего не стоит, раз это всё так легко рушится. Они были одновременно и дико разными, и пугающе похожими. — Хоть попытайся понять её, Серёж, — говорит в завершение этой темы Антон. — Кто знает, может, вы ещё и подружитесь. — Ещё чего не хватало, — фыркает Серый. — Я вас услышал, ничего не обещаю. На этом они действительно закрывают тему с Идой, больше к ней не возвращаясь. До ночи они смотрят фильм, а потом расходятся каждый по своей кровати. В доме тишина, Серёжа мысленно возвращается к их разговору об Иде, он долго ворочается не в силах заснуть, включает музыку в наушниках, продолжая терзать себя мыслями. Если бы в Иде и было что-то тёплое, живое, человеческое, Серёжа бы это увидел! Он всегда чувствовал в людях одинаково чётко как плохое, так и хорошее. В Иде же этого не было. В эту минуту Серёжа задумывается, что и холодного с плохим в ней тоже не видит, не чувствует этого. Его просто пугали и воротили именно замеченные поступки Иды и непосредственно их итог, но эмоций, чувств, которыми бы Ида это всё сопровождала он не видит. Он видел в ней всегда только бесконечную пропасть, абсолютную пустоту, именно это его и пугало в ней. Но ведь люди не бывают абсолютно пустыми? Ида точно не могла быть пустой. Почему-то эта мысль Серёжу застаёт врасплох. А раз Ида не пустая, значит… Серёжа действительно просто абсолютно не видит того, что у неё внутри, он совершенно не понимает её. Но ведь он даже никогда не пытался… Эти мысли тревожат Серёжу до рассвета, он так и не засыпает. С самого утра они начинают собираться, завтракают быстро, принимаясь сразу же собирать свои вещи. После прибирают дом, моют посуду и выдвигаются. Садятся на остановке на автобус, а потом — на поезд. В этот раз в купе, чтобы Поз мог чувствовать себя достаточно комфортно. Арсений с Шастом в поезде почти сразу засыпают, и Поз с Серёжей правда стараются не думать, чем те занимались полночи, но вывод сам вполне однозначно приходит на ум. На вокзале их встречает тётя Таня, тут же принимаясь ругать сына за безответственность, браня его за забытую сумку с продуктами. Они рассказывают Серёжиной маме, как провели эту неделю, и она искренне радуется за них. После откровения Серёжи о распитом мамином алкоголе, тётя Таня только натянуто улыбается, кидая страшное «дома поговорим». Она отвозит Арсения, Диму и Антона в общежитие, после чего они с Серёжей едут сразу домой. Через пару часов ложатся спать, вымотанные дорогой, понимающие, что завтра в семь вставать на учёбу. Грустят все тихо по тому, что было на этой неделе, что это закончилось, боясь, что жизнь опять начнёт проверять их на прочность. Боятся, что начнёт происходить по каким-то причинам новый пиздец, но теперь боятся все вместе, и теперь они все уверены, что даже если этот пиздец и придёт, справляться они будут с ним вчетвером. Прекрасное путешествие закончено. Коллектив сплочён — главная цель поездки исполнена. Они засыпают каждый в своей кровати, лелея в памяти последние дни, счастливые и уставшие. Теперь всё будет хорошо.