Позволь тебя узнать

***

— Шастун! Я понимаю, что Вам это всё с неба не упало, — рычит преподаватель. — Но не могли бы Вы хотя бы не сопеть на всю аудиторию, отсыпаясь на моей паре! Шаст краснеет, рассыпаясь в искренних извинениях перед преподавательницей по эргономике, ему действительно очень-очень жаль, он отчаянно боролся со сном с самого начала лекции, но сон всё-таки его победил. И дело было не в том, что у преподавателя была однотонная интонация или рассказывала она неинтересно, наоборот, она была одной из любимых преподавателей Антона, отчего, собственно, ему и стыдно настолько сейчас. Но он правда не смог держать глаза открытыми и сполз вниз по стулу, сидя за партой рядом с Позом, сопя громко. Шаст не выспался, просто категорически недоспал за последние трое суток. Два дня назад: они готовились ко Дню рождения Арса, готовили торт, украшали кухню. Позавчера: День рождения, полночи которого Антон очень активно Арсения «поздравлял». И последняя ночь, половину которой Шаст просыпался каждые полчаса из-за кошмаров. Да, они снова начали его мучить. Теперь он помнил их. После четвёртого кошмара Антон не выдержал и весь заплаканный и перепуганный пошёл к Арсу, как маленький ребёнок, проснувшийся от кошмара ночью пошёл к родителям. Арсений успокоил его достаточно быстро, уложил к себе под бок, обнимая, осыпая лицо поцелуями. И уже чувствуя присутствие Арса, его любовь и заботу, Шаст уснул спокойно и проспал без тревог два часа до будильника. Дима хочет отправить Антона в общагу отсыпаться, потому что выглядит он как зомби, спит на ходу и на него реально больно смотреть. Но Шаст и так много пропустил, и хоть Дима понимает, что от пребывания в таком состоянии на парах всё равно нет никакого смысла, в любом случае так Антон хотя бы не получает ненужные пропуски, коих у него и так достаточно. Кто-то бы мог сказать, раз Поз староста, то Антону не о чем волноваться, он его и так, и так прикроет, не наставит ему «н» в журнал. Только вот преподаватели о безграничной дружбе длинного и старосты знали, поэтому всегда лично проверяли присутствие Шаста на парах. И даже такое присутствие Антона как сейчас — это всё же присутствие. — Кажется, у меня начались галлюцинации, — хихикает Шаст, когда они все вчетвером сидят на большой перемене в столовке. Он рассматривает свои ладони глазами, моргающими по очереди. — Чего? — хмурится Арсений, наклоняясь ближе к нему. — Я вижу узоры, которых нет, — Антон сейчас выглядит одновременно и очень уставшим, и очень пьяным. Арс это состояние дикого недосыпа прекрасно знал и искренне Шасту сочувствовал. Но галлюцинации? — Текстурки плывут. Цвета-а-а таки-и-ие странные. — Ему надо срочно поспать, — заключает лаконично Серёжа. — Часиков десять минимум. — А его можно отвести в медпункт спать? — спрашивает Арсений, наблюдая за Шастом, который с огромным интересом разглядывает собственные ладони. — Тогда Дима спокойно сможет объяснить причину его отсутствия, да и справка у него будет. — По идее, можно, — жмёт плечами Поз. — Я его отведу, мне всё равно на третий надо, — говорит Серёжа. Ребята говорят, что отведут все вместе, но звенит звонок и они чертыхаются в один голос. — Валите на пары, я его отведу, у меня форточка. Да пиздуйте уже, справимся! Серёжа заводит заметно качающегося из стороны в сторону Антона в медпункт, вкратце объясняет ситуацию, медсестра причитает недовольно, мол, зачем вы, молодые, постоянно себя до такого состояния доводите. Серёжа укладывает Шаста на кушетку и, убедившись, что тот удобно лежит, тут же отрубившись, уходит. Серёже нужно было в библиотеку сменить первую часть учебника по немецкому на вторую, с этим он справляется достаточно быстро, времени ещё час, к Антону идти бесполезно, так что Серёжа решает пойти в их излюбленное место возле цветов на третьем этаже и просто позалипать там в телефоне, поотравлять Позу мемы, зная, как того с них выносит, и как потом он будет ругаться за то, что Серёжа смешит его на парах. — Тут уже занято, — говорят тихо из-под лестницы, когда Серёжа пытается пролезть сквозь растения. — Кем занято? — фырчит Серёжа, отклоняясь фикуса, который так и норовит тыкнуть веткой в глаз. — Только не ты, — говорят они оба одновременно, встречаясь глазами друг с другом. — Тут занято, — повторяет твёрдо Ида, шмыгая носом. — Ты плакала? — хмурится Серёжа, явно не веря свои глазам: у Иды чуть покрасневшее лицо с мокрыми дорожками слёз, заплаканные глаза, влажные ресницы. — Нет, — говорит Ида, надувая губы. — Блять, я же вижу, что да, нахуй ты пиздишь постоянно? Врёшь просто уже по инерции или что??? — бубнит на неё Серёжа, садясь рядом на скамейку. — Тут занято! — снова пытается Ида. — Ой, блять, потеснимся, ты вон совсем крохотная, поместимся! — фыркает Серёжа, отодвигаясь от Иды как можно дальше. — Так хули плачем? — Я не плакала, — упорствует Ида, так же отодвигаясь на максимальное расстояние от Серёжи. — Ну да, жук в глаз попал, — закатывает глаза Серёжа, доставая из кармана телефон. — Ладно, похрен, не говори, раз это так сложно. Не плачь дальше. Серёжа заходит в вк, принимаясь жаловаться Диме, что их место захвачено неприятными личностями. Его пальцы резко останавливаются над клавиатурой, когда он слышит не просто шмыг, а конкретный всхлип. Поворачивается резко на Иду, у которой слёзы градом текут. Не успевает и слова сказать, как Ида, прямо смотря ему в глаза, говорит: — Мудак. — Чт..? — у Серёжи челюсть отвисает, Ида продолжает всхлипывать, отворачиваясь от него, а Серёжу прямо как-то сжимает всего иррационально. Стоп, он её обидел? Своим «Не плачь дальше»? Ида, которая разрушала всё и клала на всех и вся с высокой колокольни, обиделась? После всего, что она слышала в свой адрес, после всего, что говорил ей и Серёжа, её зацепило именно это? После этой мысли Серёжа вдруг резко чихает. Ага, правда, значит. — Будь здоров, мудак, — шмыгает носом Ида. — Если болеешь, иди в другое место, мне нельзя болеть, у меня скоро сольфеджио. — Я не хотел тебя обидеть, — говорит Серый неожиданно даже для самого себя. — Ну да, как же, — она достаёт из сумочки салфетки, принимаясь вытирать лицо от слёз. — Никто никого не хочет обидеть. Только почему-то обиженных с каждым днём всё больше. — Может, обижаться стоит меньше? — Ах, ну да, конечно, — закатывает глаза Ида. — Серьёзно, почему ты плачешь? — Серёжа думает, что он теряет бдительность, и ему надо срочно собраться, но что-то останавливает. — Я не… — она глубоко вздыхает, понимая, что врать уже действительно абсолютно не имеет смысла. — С чего я должна говорить это тебе? — Ты права, у тебя нет никаких оснований откровенничать со мной, — Серёжа старается не смотреть на неё, почему-то вид такой разбитой Иды не позволяет ему держать дистанцию. Грёбаный синдром спасателя. — Я не буду спрашивать, почему ты плакала. Но я ведь могу спросить, почему тебя зацепили мои слова? — А ты думаешь, они были очень приятными? — вздёргивает подбородок Ида. — Ну, тебе как-то всегда было плевать на то, что я говорил, — жмёт плечами Серый, всё же смотря на Иду. — Потому что ты всегда говорил что-то с чувствами, с эмоциями. Даже если это были плохие эмоции. Лучше так… чем равнодушие. Серёжа молчит. Ему нечего ответить Иде, на самом деле сейчас он слишком поражён, чтобы ответить хоть что-нибудь. Ида права: Серёжа всегда проявлял по отношению к ней целый спектр эмоций, негативных, как правило, начиная с раздражения и досады, заканчивая настоящей яростью. Но её никогда его отношение, его слова не цепляли. Выходит, Иде было легче чувствовать на себе пусть и самые негативные эмоции, чем равнодушие? Выходит именно это и было её слабым местом? — Ты же не специально людей бесишь, чтобы они к тебе хоть что-то чувствовали? — Ида в ответ только смотрит на него, как на самого настоящего идиота. — Нет, ну а что? Ты же не всегда ведёшь себя, как коза? — Я вообще не веду себя как коза, — говоря эти слова, Ида неожиданно смеётся. Не с высокомерием, не с насмешкой, она смеётся по-настоящему искренне, и у Серёжи рвётся вся картина мира в этот момент, бдительность машет ручкой на прощание. — Нет, ты ведёшь себя как самая настоящая коза! — повторяет Серёжа, а Ида уже заливается со смеху. — Что? Что смешного? — улыбается Серый. — Чего ты ржёшь? — Нет-нет, — продолжает смеяться Ида. — Просто, Боже, коза? Почему из всех возможных оскорблений и обзывательств ты выбрал это? — Ну да, до Маруськи тебе далеко, — машет рукой Серёжа. — Маруськи? — снова хохочет Ида, и Серёжа начинает рассказывать ей историю со Дня рождения Арса, когда загорелся сарай бабы Зины и они побежали его тушить, как сумасшедший Шастун побежал спасать почерневшую козу и как Арс потом на эмоциях чуть не пришил Антона. — Так вот что у него с волосами, — говорит Ида, оправившись от всех эмоций после рассказа Серёжи. — Я думала, вы ему праздничные свечи в макушку засунули. — За кого ты нас держишь? — За сумасшедших, — улыбается Ида. — Потому что вы определенно такие. Шастун со своей этой улыбкой… побежать в горящее здание за козой. Арсений со своим приглашением после всего, что я сделала. А ты с ними дружишь, значит, ты точно такой же чокнутый. — Может, и похлеще, — улыбается тепло Серёжа. У Иды в груди болезненно колет, снова слёзы на глаза наворачиваются. — Не улыбайся так. — Как? — хлопает глазами Серёжа. — Как будто мы друзья, — поджимает губы Ида. — Только этого не хватало, — Серёжа скрещивает руки на груди, напуская на себя недовольный вид. — Мне и моих козлов хватает, ещё козы не хватало, — а Ида снова хохочет. — Ты серьёзно? — смеётся Серый. — Чего тебя так с этого выносит? Тебя веселит слово «коза»? — Меня так дедушка называл, — улыбается Ида. — «Ну, коза-а-а, поскакала», — говорит она голосом дедушки. — Он умер. Два года назад. — Сочувствую, — говорит тихо Серёжа, заглядывая Иде в лицо. — Спасибо, уже всё нормально, — Ида смотрит на него прямо. Боже… Сколько чувств и эмоций. Серёжа смотрит на каждую из них, не в силах понять, как раньше не мог этого увидеть. Душа Иды была пропастью, погруженной во мрак, и именно из-за мрака, из-за этой темени никто не мог увидеть того, что в этой пропасти спрятано. Серёжа никогда этого не видел, потому что никогда не пытался, никогда не светил для Иды, но сейчас его внутреннее солнце светит для неё, освещает эту бездну, которая не оказалась пустой, которая оказалась переполненной до края, просто всё было спрятано в темноте. — Приходи к нам сегодня, — говорит Серёжа спокойно. — Вы все чокнутые, — заключает Ида. — Антон не захочет меня там видеть. — Антон заступился за тебя, — Ида смотрит на Серёжу во все глаза. — Когда Арс тебя позвал, я встал на дыбы, я не хотел ни видеть, ни слышать тебя. Ты написала что-то про родителей. С чем они не смогли справиться? — С сохранением семьи, — говорит Ида, тяжело вздыхая. — Они развелись, когда мне было пять. — Хах, значит, Шаст попал в яблочко, — усмехается грустно Серёжа. — Он тебя понимает. Понял лучше, чем кто-либо из нас. В подробности вдаваться не буду, но просто знай, он не будет против, если ты зайдёшь. Серёжа после этих слов встаёт, вылезая из-под лестницы. Ему становилось как-то неловко перед Идой: ребята были правы, он всегда так остро на неё реагировал, она вызывала в нём столь сильное отрицание, что он даже не попытался ни разу её понять, а теперь… Он видит в Иде столько притягательных эмоций и чувств, что едва ли может оторваться от разговора с ней. Это ему не нравилось. Серёжа не знал, к чему приводит столь резкая смена отношения к человеку. Ида ничего не отвечает, только провожает Серёжу глазами. Кажется, он как-то смягчился к ней, к чему бы это? Ида не знала. А узнать очень хотелось. После пар Серёжа, Поз, Арс и немного отоспавшийся Шаст всё-таки собираются в общежитии в комнате Антона и Димы. Здесь всё по-старому. Банки из-под энергетиков, валяющиеся на столе украшения Шаста, которые сегодня не были избраны для одевания, стопки Диминых книг, пятна краски на полу. Серёжа явно нервничает, никто не может понять, чего он ждёт, почему постоянно кидает взгляд на время на телефоне, почему стучит ногой, отмалчивается. — Блять, Серый, да что случилось? — не выдерживает Дима, который чувствует тряску кровати из-за постукиваний Серёжи ногой. — Заебал. Говори уже! — Ничего не случилось, — говорит Серёжа, кусая губы. — Просто… В дверь стучат. Серёжа крепче сжимает руки, лишь бы она! — Доставка пиццы, — слышится за дверью. Блять. Антон расплачивается с курьером, забирая у него коробку с пиццей. А потом, как только Шаст ставит коробку на стол, в дверь опять стучат. — Блять, ну что, оплата не прошла? — спрашивает он, открывая дверь, не находя за ней курьера. Вообще никого не находя, а потом опускает глаза вниз, находя там тёмную макушку. — Ида? — А, привет, Антон, — нерешительно топчется на месте Ида. — Я… Меня, вроде как, приглашали… — Да, — улыбается широко Антон, пропуская в комнату, но Ида так и остаётся на месте. — Ну давай-давай, — смеётся Шаст, подталкивая в плечи. — Приве-е-ет, — улыбается ей Арсений, обнимая за плечи в приветствии. — Коза, — поднимает руку в приветствии Серёжа, снова вызывая у Иды тихий смех. — Привет, Ида, — спокойно говорит Поз, подставляя для Иды стул. — Прошу, располагайся. — Какие-то вы все слишком доброжелательные, — комкает Ида край платья пальцами. — Мне неуютно, можно я домой пойду? — Нет уж! — смеётся Арс, надавливая Иде на плечи, чтобы она села. Внутри себя Арсений чертыхается, Ида действительно выглядит так, словно ей некомфортно, насколько надо привыкнуть к отрицательному отношению к себе, чтобы чувствовать такой дискомфорт от обычной доброжелательности? — Пиццу будешь? — Я недавно ела, может, один кусочек, так, попробовать, — опускает глаза в пол Ида, краснея. — Тогда это должен быть самый большой кусок, — говорит серьёзно Шаст, разглядывая пиццу. — Вот этот? — показывает Арсу кусок пиццы. — Не, этот больше, — состраивает серьёзную моську Арсений. — Блять, ну в каком месте он больше? У тебя уже глаза начали плыть от цветения! — У тебя галлюны от недосыпа, придурок! — Они серьёзно ругаются из-за разницы в размере кусков пиццы? — не может поверить Ида, склоняясь к Серёже. — Женатики, — хмыкает Матвиенко, смотря на Арса с Шастом, которые уже чуть не линейкой меряют два куска для сравнения. — Не обращай внимания. Блять, придурки, дайте просто Иде на выбор, пусть она сама себе выберет кусок, какой больше понравится! — Это твоя гитара? — спрашивает Ида у Антона, когда уже заканчивает со своим куском пиццы и принимается разглядывать комнату ребят. — Мгу, — с полным ртом говорит Шаст. — М-я. — Прожуй сначала, — бурчит на него Арсений. — Ты играешь на гитаре? — никак не может поверить Ида. — Четыре года музыкалки, — говорит Антон, всё же справившись со своей пиццей. — Не закончил, но мне хватило. Играю, пою, сочиняю. — Так это правда, — говорит Ида сразу же, чуть округляя глаза. — Про Бродянского Кирилла. Его исключили за кражу твоих песен? — Слухи быстро расползаются, — кривится Шаст. — Ну да, было такое. — Хм, — Ида уже не выглядит удивлённой, в ней чувствуется даже какая-то странная уверенность. — Ничего удивительного. — В каком смысле? — хмурится Серёжа. — Вы серьёзно? — хлопает глазами Ида. — Да он же конченый. Не понимаю, как с ним вообще можно было встречаться, прости, если звучит обидно, Антон, но это то, что я думаю. — Он был нормальным поначалу, — сникает Шаст. — Нет, не был, — говорит твёрдо Ида. — Два года назад он встречался с одной девочкой. Мы немного общались с ней, и она постоянно рассказывала о том, что этот мудак её ни во что не ставил, использовал для удовлетворения своих потребностей и каждый раз только ноги об неё вытирал. А на людях, весь такой мачо, заботился о ней. — У Кирилла была девушка? — удивляется Поз. — Угу, — кивает Антон. — Когда он учился на первом курсе, ещё до нашего поступления. Он рассказывал мне о ней пару раз. Они как-то в один день сильно поссорились из-за какой-то… — Шаст резко осекается, смотря на Иду, понимание приходит. — Это была ты. Ты их развела. — Конечно, развела, — скрещивает на груди руки Ида, закидывая ногу на ногу. — Я не могла больше смотреть, как эта дурочка плачет и при этом ничего не делает, потому что, — Ида обозначает пальцами кавычки, — любит его. — С одной стороны, — говорит Поз, смотря Иде в глаза, — меня эта твоя черта дико бесит, какого хрена: не заигралась ли ты в Бога, решать человеческие судьбы? Но с другой… Только в этом случае, не знаю, как там в других, я даже испытываю какое-то восхищение, ты помогла той девушке. Было бы неплохо, если б ты и Шаста с ним развела до того, как начался пиздец… — Простите, за всеми сразу не уследишь, — смеётся робко Ида. — Я не лезу в отношения других людей, пока кто-то из них не пытается влезть в мою жизнь. — Пизди-и-ишь, — тянет с улыбкой Серёжа. — Ладно, пока кто-то из них не лезет в мою жизнь или не начинает мозолить мне глаза. — Подожди, но как ты видела то, что происходило у Кирилла с той девушкой, это ведь было на его первом курсе, ты тогда ещё ведь не училась тут, — говорит Арс, прикидывая цифры в голове. — Ты же на втором курсе эстрады. — Здрасте, — смеётся Ида, — я на третьем. — Серьёзно? — спрашивают в один голос ребята. — О, вас же не смущает, что я старше вас всех? — хихикает Ида. — Так ты уже через курс выпускаться будешь? — Нет, — мотает головой Ида. — На следующем. В следующем году диплом. У эстрадников четыре года обучения, хотя тех, кто поступал в этом году, вообще срезали до трёх лет, так что это мог бы быть мой последний год в институте. — Блин, грустно, — дует губы Шаст. — Не хочу диплом. Ну в смысле, защиту. Хочу до старости учиться. — Не могу этого понять, — пожимает плечами Ида, — у меня нет такой привязанности ни к этому месту, ни к одному человеку отсюда, — она тяжело вздыхает, а потом резко переводит тему: — Антон, сыграй что-нибудь. — Ну уж нет, — краснеет до ушей Шаст. — Нет-нет-нет. — Но очень хочется, — надувает губки Ида. — Пожалуйста-пожалуйста. Можешь сыграть что-то не своё, я подпою. — Ша-а-аст, — теперь уже строит глазки Арсений. — Ну давай. Поз наблюдает за всем со стороны. Ему искренне интересно, сможет ли Антон сыграть при человеке, который совершенно ему не близок, к тому же по его просьбе… Шаст играл только очень близким людям, лишь однажды он сделал исключение и то для Арса, в которого был уже по уши влюблен, ему было необходимо отвлечь того от переживаний из-за разворошенной комнаты. — Я не буду давить, — отступает Ида. — Но услышать очень хотелось… — Это пассивное давление, — дуется Шаст. — Я это чувствую. — Ну, да, кто ж лучше тебя разбирается в пассивных вещах, — ухмыляется Арсений, шепча эти слова Антону на ухо, отчего тот ярко краснеет. — Ты… Это предательство, на высшем уровне, — задыхается от смущения и возмущения Шаст. Остаток вечера Антон с Арсом просто продолжают вот так вот цапаться друг с другом, прерываясь только иногда на поцелуи и воркования, Поз ругается на них, что постеснялись бы, Иду вон в краску вгоняют! А эти двое только смеются, переплетая пальцы. Ида старается не пялиться на них, но не может, эти двое так сильно удивляют её, она не видела подобных отношений, наверное, никогда или не может таких вспомнить. Они, вроде как, и ругаются из-за какой-то ерунды, но эта ругань абсолютно несерьёзная и её очень сложно назвать искренней, скорее, это было похоже на какую-то странную игру в ворчунов, и Ида думает, что они похожи на её бабушку с дедушкой, которые тоже вот так вот ворчали друг на друга всю дорогу, а потом садились в обнимку на диване вечером и занимались каждый своим делом. Когда касаются вопроса семьи, Ида рассказывает, что родители развелись, когда ей было пять, отец изменил и очень долгое время фактически манипулировал мамой через её чувства, через страх, что о ней подумают родители, если она оставит ребёнка без отца. А потом они всё-таки развелись и Ида, как надоевшая игрушка, оказалась в итоге ненужной никому из них, её просто свезли к бабушке, как старую одежду, которую больше не носили. Бабушка её растила, дедушка воспитывал, но родители то и дело появлялись на горизонте, образуя на тихой водной глади жизни Иды беспокойную рябь, а иногда и целый шторм. — Они делили меня через суд, — Антона от этих слов буквально пробивает болью, он понятия не имеет, как бы чувствовал себя, если бы его родители расходились с такими скандалами и делёжкой. Деление ребёнка? Что за сумасшествие? — Вместе с квартирой и деньгами. Так себе развлечение в шесть лет. — Это пиздец, — Шаст склоняется ближе к Иде, ставя локти к себе на колени, берясь за голову. — Мои расходились совсем без эмоций, и я думал, что лучше бы они ругались, чем так равнодушно… А сейчас понимаю, что нихрена не лучше. — И то, и то невесело, — говорит Ида, разглядывая при этом Антона и каждую эмоцию на его лице. — Равнодушие иногда хуже взрыва эмоций. А иногда это абсолютно одинаково паршиво, просто две крайности. — Да, я тоже об этом думал, две крайности. Мы с тобой тоже две крайности. — Не знаю, — хмыкает Ида. Она отвлекается на звонок телефона. — Алло? Я… да. Нет, я у… друзей? Ида встречается глазами с Арсом, продолжая слушать беспокойный монолог бабушки, он смотрит на неё с мягкой улыбкой и кивает едва заметно. «Друзей». Ещё вчера она бы и знакомыми их не назвала, а они её считали самым мерзким человеком. А сейчас так? Ей определенно придётся слишком многое переосмыслить. — Уже поздно, — говорит Ида, закончив разговор с бабушкой. — Мне пора. — Мы тебя проводим, — говорит Шаст за всех, за окном уже темно. — Не стоит, спасибо, я близко живу, — краснеет Ида неловко, уже надевая куртку. — Так тем более нам несложно, — подключается Серёжа. — Не стоит девушке так поздно одной ходить, — кивает Дима. Они провожают Иду до её дома, прощаются неловко возле подъезда. Она говорит, что им вовсе не стоило так утруждаться, что она и позднее одна ходила, что район спокойный, но на самом деле в груди от этой заботы так тепло почему-то, и Ида совершенно не понимает своих чувств, не знает, что с этим делать или как к этому относиться. Долгое время она не может уснуть, качаясь с боку на бок по кровати, почему-то посмеиваясь и улыбаясь. И почему-то так приятно на душе, когда ребята по одному пишут ей, всё ли нормально. Она фырчит на них в сообщениях, мол, подняться до квартиры без проблем она уж в состоянии, но на душе так приятно, так тепло, так необычно. Они встречаются все вместе на следующий день в институте. Ребята улыбаются Иде, Арсений продолжает заглядывать в музыкальные классы, теперь уже вместе с Шастом, а иногда и с Димой с Серёжей. Они слушают, как она играет, как поёт, переговариваясь о чём-то своём. Просто составляют ей компанию изо дня в день, зовут к себе за стол, когда видят Иду в столовой. Серёжа, кажется, смягчился к ней, Ида бы даже сказала, что слишком смягчился, и его внимание, забота и бесконечная доброта не переставали вызывать в Иде целый шквал противоречивых чувств. Она была так рада находиться рядом с ними, но из раза в раз в её голову приходили мысли, что это всё какая-то западня, что ребята все сговорились как-то отомстить ей за случай пятнадцатого марта, что сейчас они втираются ей в доверие, чтобы потом уничтожить её. И эти мысли холодили сердце, заставляли вести себя отстранённо, отчуждённо, снова показывать шипы, и каждый раз Ида сдавалась под тёплой улыбкой Серёжи, под разговоры Арса о пении, под искренностью Антона и внимательностью Димы. Каждый раз позволяла стать к себе ближе, позволяла и самой себе сделать шаг навстречу этой сумасшедшей четвёрке. И в один день, ложась спать, Ида понимает, что если это всё и ловушка, если они и втирались ей в доверие, чтобы раздавить, отомстить, даже если это чудесное время — один сплошной обман, и она снова убедится в том, что неспособна построить хорошие отношения с людьми… В этот раз Ида сломается. Потому что то, что ей показали ребята — слишком желанно, это мечта, которая была похоронена уже давным давно. Если они её бросят, Ида не выдержит. Поверить в то, что никакой ловушки и подвоха в дружбе парней нет, заставляет всего один случай. Это был день в середине апреля. Они сидели все вместе уже по обычаю в музыкальном классе после окончания пар, Ида просто перебирала клавиши фортепиано, и чувства взяли вверх над ней, впервые за многие года. И она начала играть песню, это была не песня, идеально заученная, отрепетированная до дыр, это была песня, которую она обожала слушать, вспоминая самые счастливые моменты своего детства, когда ещё всё ещё было хорошо, когда её семья ещё существовала, когда родителям она ещё была нужна. Ида начинает играть, полностью отдавая своё сердце, разговоры стихают, Шаст смотрит на Иду слегка ошарашенно. — Четыре тяжелые, как удар, я иду по закатам, брожу по рассветам под звуки фанфар. В место, где буду вечно ребёнком. Там, где стоит дедулин ангар, где мама кличет меня котёнком, и пахнет дымом сигар, — тихо поёт Ида. Ида смотрит на собственные пальцы на клавишах сквозь пелену слёз, а потом слышит, как сбоку, сплетаясь с музыкой фортепиано, начинает звучать гитара. Ида поворачивается, не переставая играть, смотрит на Шаста, который подхватил классическую гитару, принимаясь ей аккомпанировать. Антон выглядит немного зажатым, но по нему видно, что он знает эту песню, что чувствует её так же близко, как Ида, и просто не смог не подыграть ей, хоть и чувствовал себя дико неловко из-за первой игры при Иде. Они встречаются взглядами и улыбаются друг другу тепло сквозь проступившие слёзы, продолжая играть. — Прошло десять лет, я тысячу раз умер — воскрес. Мать постарела. Ангар — раритет, на кладбище виден дедушкин крест. И вот я один в пустыне без света, но знаю, что где-то вечное лето, знаю что где-то мой дом. И я еду домой. В место без грома и страха. Я еду домой, там на стенах цветы, а не плаха. Я еду домой, в далёкий лес, на дно и в горы. В дикий пригород и город. Где котик — мурлыка, тихо — нет крика, где буду кричать я… Арсений с Позом просто заслушиваются, прикрывая глаза: у Иды волшебный голос и мастерская игра на фортепиано, гитара Шаста в проигрыше повторяет один и тот же аккорд, ускоряясь, накаливая музыку. Серёжа не может оторвать от них глаз. — И я буду кричать так сильно, что порву свои блядские связки! Меня будет слышно за тысячу миль, но я дома, в порядке, я в сказке! — И я буду кричать так сильно, — на повторе строчки присоединяется Антон, и в этот момент, когда они с Идой начинают петь вместе, всех резко пробивает мурашками, потому что их голоса нереально дополняют друг друга, они чувствуют одно и то же, — что порву свои блядские связки! Меня будет слышно за тысячу миль, но я дома, в порядке я в сказке! — Я дома, в порядке, я в сказке… Они заканчивают играть, улыбаясь друг другу абсолютно открыто, не утаивая ни одной эмоции, ни одного чувства, что промелькнули за эти минуты. — Это было охуенно, — озвучивает общую мысль Серёжа, привлекая к себе внимание Шаста и Иды. — Смотри-смотри, — показывает свою руку Иде, — мурашки! Ида только смеётся, и Серёжа не может отвести от неё глаз. Никто не удивляется, когда эти двое начинают проводить больше времени вдвоём, больше ни у кого не подлетали удивлённо брови, когда Серёжа говорил, что идёт гулять с Идой, никто не подкалывал Серого за то, как он на неё смотрит. И никто не удивляется, когда Ида с Серёжей танцуют вместе вальс под „Like Lovers Do” на тусовке семнадцатого апреля. И факт того, что композиция ко второй половине становится ближе к жанру рок, вообще не делает их танец скованней, наоборот: они выглядят до безобразия эффектными. Ида в красном платье, Серёжа в чёрном костюме. Они были противоположностями во всём, но, как уже известно, противоположности притягиваются. Шаст говорит, что они выглядят как пара графских вампиров в этом красном и чёрном, и то, как они кружатся в танце, способно реально загипнотизировать, потому что на них пялится половина присутствующих не в силах оторвать взгляд. Они выглядят поистине прекрасно вместе. Ида и Серёжа были противоположностями: Серёжа был Солнцем, Ида была льдами Арктики, и дело было далеко не в том, что тепло Серёжи растопило холод Иды, Господи, нет, это было бы такой примитивной пошлостью. Ида была и остаётся холодной, она остаётся льдами Арктики, остаётся кристаллическим снегом, только вот под лучами Солнца этот снег переливался всеми оттенками, искрил, звенел, проявлялся во всей своей красе. А холодный воздух притуплял жар, не позволял сжигать Серёже себя изнутри, тратить все силы на заботу о других, Ида научила его думать о себе. Серёжа не мучается долго в раздумьях над своими эмоциями: он слишком долго ждал этого чувства, чтобы теперь не узнать его. Ида не придавала значения своим мыслям, она слишком долго не верила и боялась, чтобы теперь как-то себя отстранять от того, что наконец увидела, наконец нашла. Им понадобилось меньше месяца, чтобы понять друг друга, чтобы увидеть и почувствовать то, что скрыто внутри, чтобы довериться, чтобы изменить свои чувства и мысли друг о друге. Им понадобилось меньше месяца, чтобы по-настоящему полюбить друг друга. Антон смеётся, говоря Арсу на ухо, что его план по примирению Иды и Серёжи закончился слегка неожиданно. Они смотрят, как Серёжа говорит о чём-то Иде, отчаянно краснея, Ида краснеет тоже, прижимаясь лбом к плечу Серёжи и отвечает что-то, улыбаясь, а потом они выглядят оба светящимися от счастья. Арсений говорит Шасту, что это, вообще-то, очень ожидаемо, слишком ожидаемо, потому что противоположности притягиваются, потому что сердца всегда находят друг друга. Сквозь года, ненависть, боль, но находят. Антон целует Арса мягко, уводя его прочь ото всех. Он очень рад за Серёжу, за Иду, за Поза, который смог-таки вырваться в Воронеж к Кате. А сейчас он хочет порадоваться и за них с Арсением, поэтому уводит его в общагу, оставляя время и место только для их счастья.