Позволь тебя узнать

***

Антон приезжает в Чехию в начале августа. На вокзале его встречает парень чуть старше его самого, представляется Андреем, рассказывает, что он тоже однажды приехал сюда из России, что учился в том же ВУЗе, что и Шаст, и так же был приглашён сюда. Андрей провожает его до дома, просит располагаться, первое время его проживание здесь будет оплачивать фирма, а потом Антон уже будет решать: съезжать отсюда или продолжать жить здесь за свой счёт. Так же фирма оплатит ему курсы изучения чешского, Андрей говорит, что этот язык учится, на удивление, быстро и сам он его освоил почти за два месяца. Шаст в своих способностях в изучении языков разочаровался ещё в школе, так что особо в эту сказку не верит. Первая неделя стажировки проходит очень тяжело, Андрей хоть и переводит ему всё, о чём Антона просит руководство, но этот язык, менталитет — Шасту это всё так чуждо и уже хочется домой. Работу ему пока никакую не дают, только знакомят с процессом. Антон обучается понемногу, начиная запоминать какие-то стандартные фразы вроде приветствий и благодарности. Андрей говорит, что он ещё хорошо справляется, потому что у него самого на первой неделе начались панические атаки от всего этого. После работы Шаст сразу едет на курсы чешского и, к собственному удивлению, переживает успехи в его изучении, кажется, он на самом деле был не таким уж сложным. На третьей неделе появляется ещё один стажёр, швед с именем, которое Шаст не может ни запомнить, ни выговорить. Он его откровенно раздражает и Антон своего раздражения даже не прячет, привык он так, не будет он сюсюкаться с теми, кто его бесит. — Что тебе сделал Торбьёрн? — спрашивает Андрей, когда они выпивают в баре в субботу. — Кто? — морщится Шаст, выливая в себя стопку текилы. — Швед, — вздыхает Андрей. — Не переношу голубоглазых брюнетов, — пьяно бурчит Антон. — Ух ты, вот это дискриминация! — смеётся Андрей. — Как-то жестковато, не находишь? Что-то личное, да? Ладно, я не лезу, но послушай, Антон, руководство очень не любит, когда в коллективе какие-то конфликты, тёрки. Им это не надо, так что если не хочешь проблем, прими это к сведению, будь с Торбьёрном помягче. Шаст к этому прислушивается, раздражение прячет, просто игнорирует этого носителя сложного имени, который был ходячим напоминанием… его. К концу подходит второй месяц работы и Антон понимает, что уже совсем освоился, выполняет все поставленные задачи, всё лучше понимает, когда с ним говорят на чешском. У него налаживаются связи с коллективом и руководством, Андрей хвалит его. И всё, вроде как, налаживается, только внутри всё ещё мерзко скребёт. Кошмары вернулись, снились каждую грёбаную ночь, только теперь Шаст и в реальности просыпался в холодной пустой квартире, брошенный и разбитый. Антон всё надеется, что это всё затянувшийся кошмар, что вот он совсем скоро проснётся где-нибудь на даче Серёжи, всё будет хорошо, а рядом будет лежать… он. Шаст прикрывает глаза, которые неумолимо начинает жечь слезами, проглатывает боль, выравнивая дыхание, пытается успокоить бурю внутри. А буря всё никак не успокаивается. Боже, как же он по нему скучает. Как же хочется вернуться в то время, прийти к нему в комнату, поцеловать настойчиво в губы, зарываясь пальцами в тёмные волосы, и услышать, что он любит… Как же всё ещё больно. К концу года Антон не выдерживает: пишет ему, спрашивает, как он, как защитил диплом, он ведь должен был выпуститься в этом году. И он ему отвечает, спустя долгое время, но всё же отвечает, говорит, что диплом защитил, всё у него замечательно, желает того же Шасту и просит не писать больше, не ворошить себе память, не ворошить прошлые чувства. Только вот для Антона они всё ещё не прошлые, для Антона они до сих пор, блять, настоящие и это рвёт его изнутри каждый день. А для него они получаются уже абсолютно в прошлом, да? Это вызывает в Шасте огромный всплеск злости вперемешку с болью — очень опасная смесь, которая ведёт к хреновым, необдуманным поступкам. И так и случается. Антон напивается в баре, склеивает какого-то парня и проводит с ним ночь. А утром ненавидит себя за это, смотрит в зеркало с отвращением, просит парня убраться из его квартиры, меняя потом постельное, подавляя в себе тошноту. И это повторяется не раз и с каждым разом Шаст чувствует себя всё хуже. На третьем году работы Шаст окончательно сдаётся. Он так не может. Прошло два года, а он всё ещё скучает по нему, не может нормально спать, почти не улыбается, смотрит его профили в соцсетях, засыпает лишь, представляя, что он обнимает его, как всегда обнимал: всем телом, утыкаясь носом куда-то в шею или в ключицы. Антон срывается, пишет ему бесконечные сообщения. «Я так больше не могу». «Прошу, позволь мне всё исправить». «Я не знаю, что я сделал не так, почему ты перестал любить, но прошу, только скажи, я стану таким, каким пожелаешь, я себя перекрою полностью, только скажи, каким мне быть». «Я так люблю тебя всё ещё. Совсем не стал любить меньше». «Смотрю наши старые фотографии. Разве всё не было идеально, что было не так? Что я сделал не так?». «Ты такой красивый, я так скучаю по смоли и льду». «Смотрел недавно фильм с тобой, ты офигенно справляешься». «Я так хочу всё вернуть. Так хочу вернуть тебя». «Мне это всё не надо, эта работа, это место, эти люди, так тошно здесь». «Мне только ты нужен». «Я хочу вернуться. Чувствую, ещё немного и возьму билеты на поезд в Питер». «Я так люблю тебя». «Прошу, давай начнём всё сначала». «Дай мне последний шанс». Он читает сообщения спустя несколько дней, в ответ приходит всего одно сообщение: «Шаст, не надо», и как только Антон его читает, его пробивает на ещё десяток сообщений. «Я люблю тебя». «Я так бесконечно люблю тебя». «Всего один шанс, последний шанс, и я больше никогда тебя не потревожу». «Я не хочу тебя отпускать», «Я не могу тебя отпустить». «Я вернусь к тебе, можно?» «Прошу тебя, позволь мне вернуться, позволь всё исправить» «Я стану любым, каким пожелаешь, только, пожалуйста, вернись ко мне» «Я б навеки забыл кабаки и стихи бы писать забросил, только б тонко касаться руки и волос твоих цветом в осень. Я б навеки пошел за тобой хоть в свои, хоть в чужие дали… В первый раз я запел про любовь, в первый раз отрекаюсь скандалить». «Вернись ко мне, Арс». А потом Шасту приходит уведомление: пользователь вас заблокировал, отправление сообщений ограничено. В каждой. Чёртовой. Соцсети. Антона рвёт на куски изнутри от боли, от злости, ему хочется разбить телефон о стену, но он только валится на кровать, рыча и крича в подушку со всей силой, со всей болью, что выжигает душу. Он чётко дал понять, что не вернётся к Шасту и не позволит ему вернуться к нему. Антон пытается бороться за то, у чего нет ни малейшего шанса, он лишь убивает себя изнутри. С этим надо что-то делать. Через несколько дней Шаст находит психолога. Как думаете, насколько трудно найти русскоговорящего психолога в Чехии и при этом не гомофоба? М, пиздец как сложно. Но Антону удаётся, платит он за это, конечно, почти треть своей месячной зарплаты, но лучше так. Начинает ходить к психологу, которая пытается вывести на свет, вытянуть из этого болота, а пока она это делает, а Шаст платит за это, сам Антон себя ещё глубже и хоронит. Создаёт фейковую страничку в инсте, зависает вечерами в его профиле, каждый раз откидывая телефон со словами, что это уже пиздец как нездорово, а уже через десять минут возвращается к этому занятию. Он всё ещё бесконечно красивый, и Шаст всё ещё его любит, всё ещё скучает и плачет ночами, представляя как он успокаивает его, гладя по волосам. Волосы… Антон не может смотреть на свои кудряшки, вспоминает, как чувствовались его пальцы в отросших волосах, как они ему нравились, и это делает физически больно. Шаст какое-то время стрижётся коротко, но теперь глядя в зеркало, слышит слова с тоской про бедные кудряшки, что подгорели. Антона рвёт на части. Не важно, как он выглядит, что делает, что говорят люди вокруг, его всё равно возвращает к нему. И жить так невыносимо. А Шаст продолжает себя мучить, сидит на страницах в соцсетях с фейковых аккаунтов, защищает его от злых языков, которые всегда находятся в комментариях. Пишет, что он очень красивый, и совершенно не выделяется среди тысяч таких же комментариев от девушек. Шаст смотрит все фильмы и сериалы с ним, хваля его со смехом: ну, актёр. Каждый вечер, приходя с работы, начинает рассказывать ему, как прошёл день, что сегодня было, представляя, словно он сидит за столом и слушает его с этой своей мягкой улыбкой и проклятыми ямочками. Ложится на подушку, представляя, что это его колени. И срывается на дрожащий плач. Каждый чёртов раз. Потому что на самом деле его тут нет, он не с Шастом и никогда больше не будет. Антон продолжает заводить неудачные знакомства, сексуальные связи, следит, конечно, за предохранением, чтобы ничего не подцепить, проверяется раз в месяц. Только вот от секса на одну ночь мерзко до рвоты, Шаст себя уже не переносит за это, думает, что надо завести нормальные отношения, может, хоть так в груди станет спокойнее. Но ошибается. Первый его парень, первый после него, чех, который говорит на ломанном русском, у него трудный характер, и он не стесняется выносить Шасту мозги. — Ты в меня не слушаешь! — орёт на него парень. — Меня, — поправляет Антон, вздыхая вымученно. — Ты меня не слушаешь. А не «в меня». «В меня» не веришь. — Ты серьёзно хочешь сейчас придраться ко грамматике?! — К грамматике, — прикрывает глаза Шаст. — До пошёл ты! После его ухода Антон ничего не чувствует, он понимает, что был с этим человеком в отношениях почти три месяца, но вообще ничего к нему не испытывал, он даже ничего толком о нём не знал. Потому что и не хотел знать, ему было плевать, было неинтересно. А с ним всегда было интересно… Шаст идёт пить. На четвёртом году отношений становится так много, что Антон откровенно в них теряется, не может посчитать, путает одного парня с другим, бывшего с настоящим, прошлого с предпредыдущим. Шасту на них как-то плевать. Только вот их некоторые фразы резали ножом по сердцу. Да и то, не потому что были какие-то злые или обидные, на это Шасту было опять же плевать потому, что было плевать на них. Только вот слишком они пересекались с прошлым… — Когда ты уже сходишь в парикмахерскую, твоя башка мне всю ночь нос щекотала, я уснуть не мог. «Как же я люблю твои волосы». — Тебе стоило бы быть посдерженнее. «Твоя искренность и открытость завораживают». — Сколько можно курить, блять, я словно с пепельницей целуюсь! «Мне нравится этот привкус и этот запах, потому что они твои». — Нахера тебе столько этого металлического говна? Ты как баба с этими цацками. «Я люблю тебя с каждым твоим чёртовым кольцом». — Хватит уже голосить в душе, дай помыться. «Твой голос — самое прекрасное, что я слышал». — Ой, блять, откуда в тебе столько выебонов? Принц нашёлся. «Ты лучше любого, нет, всех принцев, вместе взятых». Антона от этих параллелей, от воспоминаний и чётко слышного голоса в голове, словно он стоит рядом и говорит это всё прямо сейчас, клинит. Он выгоняет из дома парня за парнем, не желая никого из них больше видеть в своей жизни, они все называют его ёбнутым и желают сдохнуть в одиночестве. И Шаст понимает, что, скорее всего, так оно и будет. Потому что ему нужен только он… Антон всё ещё носит кольцо на безымянном пальце, не снимает его даже на ночь, видимо, он всё же конченый мазохист. Смотрит его интервью после одного фильма, с клокочущим сердцем замечая, что он теребит браслет, который Шаст ему сделал, но кольца нет. Но браслет! Это ведь хоть что-то! Хотя возможно он продолжает носить его из-за значения камней, а кольцо это слишком личное, личное, которого у них с Антоном больше нет. Психолог Шастом открыто недовольна, она говорит, что в сеансах с ней нет никакого смысла: Антон игнорирует все её просьбы, советы, поручения, продолжает мучить, изводить себя. Пора отпустить этого человека, говорит она. Пора, кивает Шаст, а потом идёт домой, смотрит фильм с ним и ложится в кровать, прижимаясь спиной к стене, представляя, что это его грудь. Пятый год в Чехии. Антон выпивает в субботу в баре, видит уведомление о новом посте на его аккаунте. Заходит и умирает в ту же секунду. Он женится. У Шаста внутри пропасть, заполненная только злостью, гневом, ревностью и безграничной болью. Антон не знает, как пережить этот вечер. Он не может дальше читать комментарии о том, какие они с этой девушкой прекрасная пара, как подходят друг другу и дополняют. Шаст всё это проклинает трижды, думает, что вот он, правильный выбор, теперь-то его отец точно будет доволен. Антон опрокидывает в себя стакан виски и ввязывается в драку, впервые с того момента, как сорвался тогда на него. Шаст просто бьёт в лицо какого-то верзилу и когда тот поворачивается на него, даже не пытается уклониться, просто даёт себя побить, разбить губы, брови, нос, счесать рёбра. Антон даже не пытается уклониться, кажется, даже подставляется под чужие руки, наносящие удары. Он доезжает домой на такси, смотрит на себя всего в крови и вспоминает, как выглядел он после ударов Шаста, в этот момент Антон думает, что, на самом деле, он это всё заслужил, он расплачивается за то, за что заплатить должен был ещё семь лет назад. Семь лет… Господи. Они не виделись с момента выпуска, прошло уже пять лет. А ничего для Шаста не изменилось. Неделю спустя к Шасту приезжает Дима, Антон понимает, что приехал тот явно для того, чтобы проверить, не ёбнулся ли он от известий о свадьбе, потому что Поз не сомневается, что Шаст за ним следит. По Диме видно, что он считает, что всё херово, что всё выглядит совсем безнадёжно. Антону постоянно кажется, словно Дима хочет что-то сказать, словно хочет рассказать что-то Шасту, но каждый раз осекает себя. Поз уезжает, у него сейчас жена, маленькая дочь, у него семья. А Антон абсолютно один. У Димы — семья, у Серёжи — Ида, у него — жена. У Шаста не было ни-ко-го. Шестой год в Чехии начинается, Антон находит себе удивительную девушку. И нет, он не стал внезапно играть за другую команду, да и девушка она больше на словах. На самом деле, они были очень хорошими друзьями, коллегами, она просто ворвалась в жизнь Шаста, поставила его на ноги, буквально вывела из запоя после его свадьбы. Они жили вместе, она помогала с домом, следила за Шастовым питанием; они позволяли себе какую-то близость вроде объятий и поцелуев, останавливаясь на этом. Их обоих это вполне устраивало, по большей части они были как брат и сестра или всё же друзья. Они действительно любили друг друга, по-дружески, по-семейному, они оба переживали тяжёлые времена, оба были разбиты и раздавлены когда-то любимыми людьми, вот и нашлись друг с другом. Смогли спастись. Она ушла от него вечером ноября, поблагодарив за всю ту любовь и заботу, которую Антон ей подарил, которая спасла её. Шаст говорит ей с улыбкой на прощание, что она тоже спасала его. Они целуют друг друга мягко в щёки и расходятся. А потом в доме Антона снова становится слишком пусто и холодно. Психолог говорит, что это всё не дело, что пора действовать решительнее. И если Шаст не сделает то, что она скажет, она посадит его на антидепрессанты. Она прекрасно знала отношение Антона к таблеткам и не раз использовала это как рычаг давления: не хочешь пить таблетки — делай, что я говорю. — Ты возьмёшь пакет, — говорит психолог. — Или что-то в этом роде. Соберёшь туда все вещи, которые тебе подарил Арсений. И избавишься от них. — Как? — спрашивает глухо Шаст. — Сжечь, выбросить, закопать, утопить — решай сам, — говорит она строго, поправляя очки. Хах… Как же похоже на Поза. — А когда будешь избавляться от всего, попытайся, очень постарайся сказать, что не любишь его, а лучше скажи, что ненавидишь. Понял меня? — Да. Антон приходит домой совершенно разбитый, головная боль и кашель стали постоянными спутниками, кажется, он слишком много курит. Не кажется: он выкуривает по пачке за день. Берёт пакет, собирает в него все вещи: подарки, куртку, которую он отдал в первый год их знакомства. «Что ты делаешь, Шаст?» — слышится его голос в голове. — Убиваю себя, — отвечает Антон шёпотом. Шаст едет ночью за город с пакетом, со стороны, наверно, кажется, что он собирается избавляться от трупа, хотя так и есть. Если всё, что между ними было, умерло, то в этом пакете однозначно труп. Антон сидит возле водоёма с вываленными на землю предметами, смотрит на них, пытаясь сдержать слёзы. Сжечь, выбросить, закопать, утопить. Похоронить всё, что у Шаста всё ещё клокочет болью в груди, похоронить для себя эти отношения. Антону слишком холодно. Не может этого сделать. Он надевает на себя его олимпийку, закуривает сигарету, сидя на голой земле рядом со всеми этими вещами, гораздо проще было бы похоронить себя. Шаст выкидывает один из его подарков в воду. — Нен… нена… — Антон пытается сказать это, пытается выдавить из себя это слово, но не может, давиться слезами. — Ненав… Я… Я так люблю тебя, — и заходится рыданиями на этом берегу, обжигая пальцы о горящую сигарету. — За что? — орёт Шаст, смотря в небо. — Что я сделал не так?! — звёзды молчат. Так красиво переливаются. Антон рассказывал ему о созвездиях… — Вернись ко мне, пожалуйста… Господи, пожалуйста, я не могу без тебя, я не хочу так больше. Шаст лежит на холодной земле, смотрит на звёзды, пока из глаз не перестают течь слёзы, пока звёзды не рассеиваются, когда небо светлеет утром. Он не смог. Он пишет психологу, что больше не придёт, что в этом нет смысла, его спасёт только его возвращение, только его любовь. Всё остальное просто не имеет никакого смысла. После работы Антон уходит на крышу высотки, он курит там всегда, но сейчас пришёл с совершенно другим намерением, с другими мыслями. Шаст стоит на краю, смотрит вниз. Не может перестать думать, что будет если всё-таки сделает шаг вперёд. Узнает ли он? Будет ли ему до этого какое-то дело? Узнает ли он об этом? Звонит телефон, Антон отвечает на звонок, мама звучит как-то слишком встревоженно, говорит сейчас такая странная вещь произошла: она готовила, всё было хорошо, а потом у неё внезапно так сильно дрогнули руки, что она побила посуду, сердце заболело. Шаст отходит от края крыши, мама почувствовала, что произойдет, Боже, как он вообще мог думать о таком? — Мам, прости, Боже, прости, умоляю, — она слышит, как Антона разносит рыданиями, не понимает, за что он извиняется. — Я чуть не прыгнул, мам… — у Майи в этот момент разбивается сердце. — Я не могу так, мам… Я просто… Блять… Кем я стал? — Тош, с тобой всё в порядке, ты самый лучший, — говорит мама дрожащим голосом. «Самый-самый». — Где бы ты сейчас ни был, пожалуйста, уйди оттуда, — плачет мама. — Слышишь, сынок? Я приеду к тебе, прямо сейчас возьму билет на самолёт, прилечу, только дождись меня, хорошо, котёнок? — Не называй меня так, — воет Шаст в трубку. — Ненавижу это прозвище, терпеть его не могу! — Хорошо, Тош, хорошо, — тараторит мама, по звукам уже собираясь. — Езжай домой сейчас, ложись в кровать, выпей воды побольше и поспи. Я приеду скоро, ты же меня встретишь, да, солнышко? — Да, — задыхается Шаст. — Да, мам… Она прилетает поздно ночью, Антон встречает её в аэропорту, она обнимает его крепко дрожащими руками и, кажется, просто физически не может отпустить. Она проводит с Шастом две недели, следит за его состоянием, пока внутри всё рвётся от вида такого сына. Ночью Антон слышит, как она говорит с кем-то по телефону тревожным шёпотом. — Он собирался убить себя! Нет, это бы случилось, если бы я не позвонила вовремя! Я не знаю, что делать. Он не ест, не пьёт, ничего не делает в свободное время. Я не могу понять, что с ним происходит, мне кажется, у него депрессия… Нет, я… Боже… Почему ты мне не сказал? Думаешь, он всё ещё переживает это? Дима, я боюсь за него. Я не знаю, что мне делать. Как с этим справляться. Хорошо. Да, ты прав. Буду. До встречи. Шаст засыпает на пару часов, просыпаясь уже по привычке от страха, только вот это был лёгкий испуг, больше эти кошмары не пугали Антона до слёз и настоящего ужаса, потому что эти сны стали его реальной жизнью. Шаст привык и к этой боли, и к одиночеству, к тому что его нет и не будет рядом. Первое время Антон писал песни: с просьбой вернуться, про свою боль и чувство потери — потом текст всё сложнее формировался в его голове, музыка не писалась, не сочеталась с текстом, гитара очень быстро перебралась в коробку, а потом в шкаф, который Шаст почти не открывал. Сейчас Антон ничего не может сыграть, сочинить, спеть, кажется, будто ему подрезали голосовые связки. Тетради валяются в шкафчиках пустые. Когда мама убеждается, что Антон пришёл в норму, она уезжает, просит писать ей каждые десять часов о том, что он в порядке, что он дома. И как только она уезжает, Шаст занимается своим любимым видом самоубийства: заходит на ютуб и смотрит новое интервью с ним. — Как так получилось, что ещё месяц назад Вы говорили, что не ищете романтических отношений, а уже сегодня на вашем безымянном пальце кольцо? — спрашивает девушка с длинными прямыми волосами цвета кофе с молоком. Это неправильное кольцо, думает Шаст, разглядывая золотой ободок на его пальце. Ему не идёт золото, серебристый с чёрным был куда лучше… — В жизни и не такое случается, — отвечает он, улыбаясь интервьюеру. И не такое, соглашается Антон. Например, ещё вчера тебя целуют, а сегодня говорят, что не любят уже очень давно, просто боялись сказать об этом. — И кто эта счастливица? Как зовут, откуда, чем занимается? — Мы познакомились на одном из вечеров при показе нового фильма, особо и рассказывать нечего, — жмёт плечами он. Шаст только смеётся горько себе под нос: он всегда умел вот так вот ответить на вопрос, совершенно не ответив на вопрос. Удивительное умение. — И как Ваша жизнь изменилась с появлением супруги? — Да, ничего особо не изменилось, просто вещи стали аккуратнее лежать, — смеётся он мягко. — Вы как-то нам говорили, что женитесь только на человеке с красивым голосом и умеющим варить кофе в турке, — улыбается широко девушка. Антон хлопает глазами, неверяще смотря на экран, перематывает видео, повторно слушая слова девушки, чтобы убедиться, что ему не показалось. Когда такое было? — Я так сказал? — смеётся он, пока у Шаста хрустят осколки сердца, потому что по ним точно прошлись только что. — Да, в интервью для нашего же журнала с девятнадцатого апреля. — Девятнадцатое апреля, — повторяет тихо он за девушкой. — Не помню такого, простите… Девятнадцатое апреля, День рождения Шаста. Он быстро находит запись интервью, о котором говорила девушка, не понимает, как мог его пропустить и не увидеть, включает сразу же, не досматривая предыдущее. Антону больно дышать. Он выглядит здесь уставшим и грустным, на руке браслет, на руке кольцо… Их кольцо. Шаст откидывается назад, упираясь затылком в стену, чуть приподнимая голову, пытается выровнять дыхание, сглатывая подступившие слёзы. — Дыши, — говорит сам себе. — Только дыши. Когда удаётся немного успокоить себя, Антон включает интервью, всё та же девушка. Это интервью для женского журнала, так что всё сводится к вопросам о свадьбе, партнёре и любви. — Опишите свою идеальную вторую половинку, — улыбается мило девушка. — Что она должна уметь или как выглядеть, есть что-то такое? — Варить кофе в турке, — отвечает он тихо, он здесь такой вымотанный и, кажется, совсем не следит за тем, что говорит из-за этой опустошающей усталости. — Красиво петь. А внешность… Зелёные глаза. Шаст ставит на паузу. Блять. Его накрывает такой сильной дрожью, от которой кажется полкомнаты трясётся, срывается с кровати, выходя на балкон курить. — За что ты так со мной? — скулит Антон, вытирая слёзы. — За что? — повторяет. Это однозначно какое-то издевательство, насмешка над ним, над его чувствами и над всем, что у них было. Шаст не может интерпретировать это иначе. Он возвращается спустя несколько минут, включает снова видео. Зачем, почему? Потому что он мазохист конченый. — Такое ощущение, словно вы описываете кого-то конкретного, — хихикает журналистка. — Может и так, — выдыхает долго он. — И если весь мир игра, я проиграл ещё тогда, когда тебя в ней повстречал, — Шаст после этих слов кажется перестаёт дышать. Он знает эти строчки, знает, потому что сам их написал. — Это песня? Кто поёт? — улыбается широко девушка. — Да, вы его не знаете, — говорит тихо он. — Но, надеюсь, однажды его услышит весь мир. Антон закрывает ноутбук резким хлопком. Не может он дальше это слушать, смотреть, словно он всё ещё к Шасту что-то чувствует, словно он всё ещё Шаста любит. Любил бы — не сделал бы то, что сделал, не прогнал бы, позволил бы вернуться, не отгородил бы Антона от себя, не женился бы! Шаст не может уснуть всю ночь, а потом находит интересную забаву, игра под названием «А что, если...». Антон представляет всё свободное время, что было бы сейчас, если бы у них всё было хорошо, если бы он не бросил, если бы не сказал те слова, если бы позволил вернуться. Шаст теряется в этих фантазиях, всё глубже уходя внутрь себя, забивая на реальный мир. В один день, когда Антон снова приходит домой с чужим человеком, он почему-то не прогоняет его, позволяет остаться на ночь, было в этом парне что-то такое, что сейчас Шасту было нужно: свобода. Этот парень не ждал ничего от Антона: потрахались и разбежались, в нём не было никаких лишних чувств. Они стояли вдвоём ночью на балконе, после секса курили, и Шаст подумал, что впервые за очень долгое время он так спокойно говорит с кем-то. Может, вся магия была в том, что это был абсолютно чужой человек, который ясно дал понять, что ему плевать на Антона и он свалит с рассветом, а значит и все проблемы Шаста ничего для него не значат. — Было неплохо, — говорит парень на чешском, прикуривая сигарету от зажигалки Антона. Шаст старается не думать, кем эта зажигалка подарена. — Тебе как? — Нормально, — жмёт плечами Шаст, отвечая на том же языке. — Но только на физиологическом уровне. — Это секс, там всё на физиологическом уровне, — фыркает парень. — Нет, — тихо говорит Антон. — Не всё. Только вот в таких случаях, когда трахаешься без любви. — Любовь, — тянет парень, выдыхая дым. — Ты в неё веришь? — Я её лично знаю, — шепчет Шаст. — Вот как? И где ты сейчас? — он обводит второй рукой балкон, указывает на них полуголых. — Не там, где хотел бы быть, — отвечает Антон первое, что приходит в голову. — А ты не веришь? — Нет, слава Богу, — затягивается глубоко сигаретой парень. — Хватило ума разочароваться в этой херне. — Ты мне кое-кого напоминаешь, — смеётся Шаст, вспоминая очертания миниатюрной девушки. — Может, ты ещё найдёшь своего человека. — Может, — пожимает он плечами. — Ты сказал: хорошо на уровне физиологии, а на ментальном уровне? Никак? Ничего не чувствовал? — Чувствовал, — говорит Антон мрачно. — Вину. Каждый раз чувствую, когда с кем-то сплю. — Звучит дерьмово. — Так и есть, — выдыхает Шаст, он тушит сигарету, тут же принимаясь раскуривать вторую. «Не надо так много сразу. Горло болеть будет». — Блять, да пошёл ты, прочь из моей головы, — рычит вымученно Антон, затягиваясь поглубже. Парень смотрит на него с удивлением, не понимает, что это было, потому что Шаст заговорил на русском. — Забей, я сам с собой. — Я, наверно, пойду, — говорит парень без чувств. — Уже поздно, оставайся, завтра утром уйдёшь. — Нет, не стоит. Я не хочу… Мне не нравится, когда я вызываю в ком-то эмоции, а ты чувствуешь вину, мне это неприятно. — Тогда прощай, — говорит тихо Шаст. Парень без чувств прощается с ним, Антон слышит, как хлопает входная дверь — ушёл. А Шаст продолжает курить на балконе, смотрит на небо, на котором ни черта не видно, замирает, видя жёлтую гирлянду в чьём-то окне. И думает. Думает, что это правда не его место, не его страна, не его люди. И дело даже не в чувствах к нему, хотя в них тоже, просто Антон больше не может: здесь его ничего не успокаивает, не радует, здесь всё серое, пустое, холодное. Шаст здесь чужой и для него всё чужое. Пора бы возвращаться домой, думает он. А на следующее утро так же смиренно, как и всегда, идёт на работу. — Антон! — вылетает на Шаста из своего кабинета Андрей. — Прости, не напугал? — Нет, что ты хотел? — Антон трёт глаза, слишком болят, вспоминает невольно как у него болели глаза во время цветения, какой он был красивый в этих своих очках нулёвках. А вот у Шаста за семь лет работы в компе зрение реально просело до минус двух, не критично, но жить мешает. У Антона есть очки, но он всё равно большую часть времени их просто игнорирует. Интересно, что бы он сказал по этому поводу. — В конце этого месяца выставка: фотографии, современное искусство, артхаус — вся херня. Нужен человек от компании, руководство просит, просто, так сказать, отметиться, что мы там были. Сможешь? — Никуда не денусь, — жмёт плечами Шаст. — Схожу. — Я готов тебя расцеловать! — радуется Андрей, а Антон только ведёт плечами от этой фразы, он тоже так сказал однажды, когда оказалось, что Поз сохранил тетради Шаста. — Они хотели запрячь меня, но у меня уже были планы на тот день. Ты мой спаситель! Спасибо огромное! Уже почти семь лет прошло. Это единственное, о чем может думать Антон. В сети появляются слухи о том, что он развёлся, и Шаст надеется, что это правда, это ужасно, эгоистично, но по-другому не может… На выставке, что была в конце месяца, Антону откровенно не нравится, всё это современное искусство — это всё не его. Концептуализм — это какая-то лютая дичь, которую Шаст вообще не знает, как воспринимать. Он бродит в коридоре с картинами, отсчитывая секунды до ухода. Возле одной из картин, изображающей какое-то абсолютное месиво, сгорбившись, стоит девушка в зелёном свитере поверх клетчатой рубашки. Шасту хочется от этого зрелища закатить глаза — вот они стандартные ценители искусства: «Что-то в этом есть, чего-то в этом нет», «Чувствуешь это? Этот квадрат так кричит истошно», «Ваза тут, конечно, совсем без характера», тьфу, блять. — Что это за краска? — слышит Антон вдруг отчётливый русский бубнёж, резко оборачивается на девушку. — Мазня ебаная. Что это вообще такое? — Люди сказали бы: абстракционизм, — улыбается Шаст, говоря с девушкой на русском, она тут же краснеет, понимая, что её услышали. — Я бы сказал: хуета полная. — О, так Вы такого же мнения, — выдыхает она облегчённо. — А я думала, сейчас доебётся очередной знаток искусства. — Вы не представляете, как я рад слышать русскую речь, — улыбается Антон. — Откуда Вы? — Из Беларуси, родом из Литвы, приехала от лица московской компании, всё очень запутанно, — морщится она. — А Вы? — Воронеж, от лица Чешской компании, тоже звучит не очень, да? — Нормально, — смеётся девушка. — Простите, меня вызывают ко входу, — она показывает сообщение на телефоне. — Приятно было познакомиться, как бы Вас ни звали. — И с Вами, — бросает ей вдогонку Шаст, — как бы Вас ни звали. Антон проходит как-то по инерции вслед за ней, оказываясь в зале с фотографиями, разворачивается, чтобы выйти оттуда, но замирает вдруг, как вкопанный, замечая на одной фотографии знакомое лицо. Шаст подходит к небольшому фото, смотрит на мужчину с закатанными рукавами белой рубашки в лодке. Какой же красивый. Нет, ну это уже невыносимо, думает Антон, это уже какие-то знаки на уровне Вселенной и пора уже начинать что-то делать, хватит с него. Шаст читает имя фотографа на табличке рядом с фотографией, спрашивает у организатора, где можно его найти, и она отводит его прямо к фотографу. Это оказывается молодая женщина, Антон представляется ей на русском, отчего она немного удивляется. Шаст думает, раз она работала с ним, наверняка, она должна знать русский. Так и случается, она отвечает на его приветствие, представляется с мягкой улыбкой. Антон отводит её чуть в сторону, спрашивает про ту фотографию. — Понравилась? — улыбается женщина. — К сожалению, фотографии с выставки не продаются… — Нет-нет, Вы не так поняли, — машет руками Шаст. — Фотография прекрасна, правда, но меня интересует не столько сам снимок, сколько человек на нём. — А, так мужчина понравился? Понимаю, — улыбается она как-то игриво, и Антону хочется её треснуть, если честно. — Всё не совсем так, — ну как не так, Шаст, он-то тебе нравится, даже больше чем нравится, до сих пор всё ещё, только не сейчас об этом думать! — Видите ли, дело в том, что я знал этого человека, я учился с ним вместе. — О, как тесен мир! — Да-да, просто, простите мою наглость, я бы хотел попросить у Вас его контакты, он поменял номер после окончания института, я всё никак не могу достучаться до него в соцсетях, — врёт откровенно Шаст. Не менял он номер, он заблокировал контакт Шаста, как и все соцсети. — А вы точно его знакомый? — хмурится женщина. — Да, мы были близкими друзьями, когда учились, — Антон видит в её глазах недоверие и сдаётся. — Арсений Попов... Кажется, он впервые назвал его по имени спустя несколько лет, это всё ещё больно, но Шаст сейчас почему-то так воодушевлён и взбудоражен, что не обращает на это никакого внимания. Сначала он встречает русскоговорящую девушку, потом находит фотографию Арсения — всё кричит ему о том, что он должен уже вернуться. Если это не знаки, Антон не знает, что вообще делать. — Для друзей Арс, терпеть не мог, когда его зовут Сеня, разрешено это было только старшей сестре, которая души в нём ни чаяла. Все говорят: питерский актёр, а родом он из Омска, у него там бабушка, в деревне у которой он в детстве проводил целое лето. У него чувствительные глаза, которые начинают воспаляться и слезиться при цветении или сильной запыленности воздуха, он носит очки весной, чтобы меньше воспалялись глаза. Он просто до отвратительного разборчив в еде, настоящий кофеман и терпеть не может кофе из автоматов, — у Шаста слезятся глаза, но он быстро промаргивается, не останавливаясь ни на секунду. — Он обожает тыквы и тыквенную кашу, из сладкого ест только вафли и шоколад, терпеть не может белый. У него сильно заметно бьётся венка на виске, когда он бесится, он обожает язвить, провоцировать людей, сучить на всю катушку. Редкостный зазнайка и самый умный человек, которого я встречал. Обожает читать книжки, сидя на балконе с кружкой чая, делает зарядку по утрам и бегает вечером. Обожает гулять по Питеру, включая музыку на всю громкость, и просто идёт, куда глаза глядят. Сочиняет странные каламбуры, носит разноцветные носки на двух ногах, любит сопливую романтику и читает по губам, когда губы даже не видны. Блять… Шаст закрывает резко ладонью лицо, пряча хлынувшие слёзы. Что он делает? Зачем рассказывает всё это ей? У психолога молчал, а сейчас прорвало? — Вы в порядке? — Нет, — мотает головой Антон, вытирая лицо. — Давно не в порядке. Уже семь лет, как не в порядке. Семь лет! Страшно звучит, да? Так у вас будет его номер? — Простите, — она смотрит на Шаста так жалобно, словно только что тот сообщил ей о том, что у него смертельный диагноз. Хотя отчасти оно так и есть. Никуда, кроме могилы, эта любовь, видимо, не приведёт. — Я общалась с ним через инстаграм, у меня не было его личного номера. Я могу только сказать, что сейчас он в Питере. — Ясно, — кивает обречённо Антон. — Ладно, спасибо и на этом, — он улыбается скомкано, поджимая губы. Шаст не находится там боле ни секунды, едет на работу. Спрашивает у шефа, есть ли вариант работы на удалёнке, мужчина пытается понять, что у Антона случилось, почему его так трясёт, почему ему надо уехать, почему нужно работать дистанционно. Шеф даёт Антону отпуск на месяц, чтобы разобраться со всеми своими проблемами, а он за это время разберётся с просьбой работать удалённо. На этом они и расходятся. Шаст не собирает все свои вещи, понимая, что сюда придётся ещё вернуться, но берёт с собой большую часть, что в принципе тоже было немного. У Антона здесь почти ничего не было, он смотрит на свою квартиру, в которой прожил семь лет, шмыгает носом, и только сейчас видит, насколько же она не обжитая. Он приходил сюда только поспать, здесь не было чего-то такого, что показывало, что за человек здесь живёт, тут было абсолютно пусто. Антон садится на первый поезд, идущий на Питер, ехать тридцать пять часов. В Питер Шаст приезжает совсем никакой, он снимает номер в гостинице и целый день спит, ему дико болит голова из-за усталости и смены часовых поясов, его внутренние часы, пытаются понять, почему так рано светлеет, в Праге сейчас он бы только проснулся, а в Питере уже должен обедать в гостиничной столовой. Казалось бы всего два часа разницы, но давит это на мозги Шасту конкретно. Приходит в себя только на третий день после приезда в Питер. Голова немного перестаёт болеть, а с уходом боли приходит осознание того, что он сделал. Бросил работу, позволил эмоциям накрыть себя, приехал в Питер, чтобы что? Чтобы найти Арса? Как? Как он будет его искать? У него ни номера, ни сведений, где тот сейчас работает и уж тем более живёт. Шаст, наверно, спятил окончательно, потому что он решает доверить себя до конца судьбе. Если всё это и было знаками, то они и выведут его куда нужно. Антон накидывает байку поверх майки, надевая все свои любимые кольца впервые за долгое время, последние года он носил максимум кольца два. Шаст включает музыку в наушниках на полную громкость и просто идёт куда глаза глядят. Доходит до Невского, любуется Исаакием, Всадником, этот город был поистине красив и Шаст искренне понимает желание Арса жить и работать именно здесь. Было здесь что-то очень двустороннее: вот эти культурные здания, красивые памятники, а прямо за ними — ржавые мосты, обшарпанные дома, тесные закрытые дворики с окнами вовнутрь. Так красиво и так человечно. Антон гуляет целый день, не находит ничего, не находит Арсения. Он не возвращается в гостиницу, продолжает бродить по улицам Питера и ночью, у него садится телефон, и дальше приходится продолжать путь без музыки. Когда на часах двенадцать дня, Шаст понимает, что он сделал огромный круг и вернулся к Исаакию. Антон решает сходить на смотровую площадку на крыше собора. И там встречается с двумя девушками, которые снимают, видимо, историю в инсту на фоне питерской панорамы. — Мы в Питере, — говорят звонко они, Шаст всё примеряется, с какой стороны бы их обойти. Проход слишком узкий. — Приехали в поисках Арсения Попова, — смеётся громко одна из них, ровно в тот момент, когда Шаст протискивается позади их спин. — Скажете, если найдёте, — говорит им Антон, пока запись истории всё ещё идёт. — Разговор есть. — Какой высокий, — шепчет восхищённо вторая девушка, пока Шаст всё-таки протискивается к выходу. И хоть Антон понимает, что увидят этот видос лишь те, кто подписан на этих девчат, он искренне желает им удачи в поисках, хоть кому-то же должно с этим повезти. Арсения Шаст так и не находит. В четыре часа садится на самолёт и уже через два часа оказывается в Москве, где его встречает Серёжа. Он обнимает до хруста в позвоночнике и от его улыбки Антону становится легче дышать; он понимает, как же соскучился по Серому, по этому его смеху и подъёбам, по ухмылке и спорам ни о чём. Серёжа рассказывает, что Ида тоже очень хотела увидеть Шаста, но она сейчас в Саратове выступает на концерте и вернётся только через четыре дня, так что Серёжа искренне надеется, что Шаст у них задержится. Антон говорит, что никуда не спешит, хоть и хочет уже поскорее в Воронеж. Он молчит о том, что до этого был в Питере, что искал Арса, молчит обо всём. Впрочем, недолго: до того момента, пока они с Серёжей на радостях не напиваются. А потом Антон рассказывает всё: как больно до сих пор, как он скучает по Арсу, по его близости, по его любви, как хочет всё вернуть. Серёжа, видимо, ещё недостаточно пьян, потому что он от откровений Шаста реально хренеет. — Серёж, я шесть лет держался, ни одной драки! — бубнит пьяно Антон. — А потом, блять, он женится. Я переколотился со всем баром. Ну как, ик! Пол бара переколотило меня, вот так. Та-а-ак паршиво. Мне психолог сказала вещи вон, из сердца пшёл. Хуй. Там. Плавал. Хуй там плавал, Серёж. Я не смог ни сказать, что ненавижу его, ни от вещей избавиться его не смог, чуть с крыши не сиганул, представляешь? Ик! Идиот конченный. Если б не мама, не говорили бы сейчас. Все его интервью смотрел, каждый фи-ик!-льм. Фотки с инсты скриншотил, говорил с ним, представлял, как бы оно было, если бы рядом был. Псих, ик, конеч… конченч… — Конченый? — помогает милосердно Серёжа, не в силах продолжать слушать пьяного Шаста. Слишком много откровений на него вывалилось. Серёжа писал Антону каждую неделю и всегда получал ответ «у меня всё хорошо». Хорошо? Вот так вот выглядит Шастово хорошо? Истериками, слезами, драками, попыткой самоубийства? Так его хорошо проявляется? — Да! Спасибо. Я думал это всё судьба, — Антон пьяно смеётся, а потом тут же начинает плакать. — Не нашёл я его, Серёж. Не на-шёл. — Шаст, давай ты поспишь сейчас, а завтра мы с тобой всё обсудим, когда ты будешь трезвым и не будешь путать язык с яйцом. — Я и не путаю! И спать я не хочу! — заявляет воинственно Антон, но как только Серёжа его укладывает на диване, он почти мгновенно отрубается. Серёжа растягивает Антона поперёк дивана, чтобы с его ростом конечности не упирались в подлокотники, а потом накрывает пледом и выходит из комнаты, выключая свет. — Пора выполнять свои обещания, Серёжа, — говорит сам себе тихо Серый, набирая номер, который был выжжен в памяти. — Привет, Арс, езжай ко мне. Быстро. Нет, мне плевать на твои планы, ты должен быть здесь.