Позволь тебя узнать

***

Когда Шаст просыпается, в комнате уже светло, слишком светло, он зажмуривает глаза после первой попытки их разлепить, прячет голову под плед, лишь бы свет не слепил. За окном шумно, слишком шумно — грёбаная Москва. У Антона раскалывается голова, и он не может сказать наверняка, происходит это из-за того, что он вчера перепил, или потому что это в принципе уже его обычное физическое состояние. Боль как физическая, так и душевная — постоянная спутница, хриплый кашель — лучший друг, любовь — болезнь. Шасту кажется, он видел Арсения сегодня ночью, кажется, словно он просыпался после кошмара, а Арс сидел рядом, смотрел на него так взволнованно… Так вот, значит, как сознание будет теперь добивать его? Раньше Антону снилось, что Арсения не было рядом, теперь снится, словно он есть. Одно другого лучше, ничего не скажешь. Шаст слышит шуршание рядом, чьи-то шаги, высовывает голову из-под одеяла, но всё ещё не может разлепить глаза: слишком ярко, а они ещё и пересохли из-за ночных слёз. Антон чувствует, как что-то холодное прислоняется к его виску, чуть дёргается от этого ощущения, а потом понимает, что это, очевидно, был стакан с водой. Тут же тянется, действительно получая в руки стакан, пьёт немного жадно, чувствует вкус разбавленной таблетки, мычит в благодарности — вот, что ему сейчас надо: избавиться от чувства тошноты и головной боли. — Спасибо, — выдыхает облегчённо Антон, пока из его рук забирают стакан. Тут же валится обратно на диван, укутываясь в плед, кажется его знобит. Не хватало ещё простудиться. Хотя это будет неудивительно после суточной прогулки по осеннему Питеру в одной лишь байке. Шаст помнит, что вчера наговорил Серёже, помнит, как тот сказал, что они обсудят всё с утра, когда у Антона протрезвеет голова. Шаст ничего обсуждать не хочет, он корит себя за то, что позволил себе напиться и выпустить на Серёжу целую ораву своих демонов, что убивали его на протяжение семи лет. — Прости за вчерашнее, — говорит тихо Антон. — Я знаю, что наговорил, но давай не будем об этом. — А я не знаю, что ты наговорил, — слышится до боли знакомый голос. У Шаста сворачиваются в ком все внутренности, сердце всё-таки останавливается, судя по ощущениям. Главный вопрос: он всё-таки спятил окончательно и слышит теперь его так отчётливо, или он действительно находится тут? Антон не знает, что хуже. Арсений смотрит на Антона, практически не моргая, видит, как он медленно, не решаясь, открывает глаза, встречается с ним взглядом, тут же снова зажмуриваясь. Блять, Арс на самом деле тут. Пиздец. — Что ты тут делаешь? — хрипит Шаст, всё-таки пересиливает себя, открывая глаза. — Сижу, — жмёт плечами Арсений. — Или ключевое слово «тут»? Арс не знает, зачем продолжает держать эту маску, расстояние, он безумно хочет обнять Антона, сказать, что скучал по нему, молить о прощении за всё, но продолжает играть бездушного уже по инерции. Издержки профессии. — Я собирался ехать в Питер, но Серёже очень срочно понадобилось, чтобы я приехал. — А где он? — Антон пытается выровнять дыхание, соскребает себя с дивана, садясь ровно напротив Арсения. Боже, какой же он уставший… Выглядит так, словно не ел и не спал уже дня два, Шасту бы о нём позаботиться как следует, но он успешно делает вид, что всё у него под контролем. — Не знаю, — снова жмёт плечами Арсений, уводя взгляд к окну. Не может он смотреть на такого сонного и при этом вымотанного Антона. Ему бы заварить чай, укутать получше в этот плед, накормить шоколадом и включить какие-нибудь старые любимые мультики, чтобы просто отдохнул, чтобы оставил боль где-то вне этих стен. Только Арс этого не делает, рассматривает подоконник с большим интересом. — Он… непредсказуем, — почему-то именно это слово приходит на ум. Арсений старается делать вид, словно не замечает, как Шаст прикрывает от его глаз свою кисть с их кольцом. Не хочет показывать Арсу слабость перед ним, всё ещё острую необходимость. — А ты почему тут? То есть… Я имею в виду, в Москве, — Антону слишком неловко и слишком больно. Он так давно хотел его увидеть, а теперь… Боже, что он может? Говорить ни о чём? Потому что едва хочет сказать что-то важное — ком в горле. — Проект тут был, — говорит тихо Арсений, поджимая колени к груди, обнимая их руками, пытаясь спрятать себя. Выходит, понимает Шаст, он не мог найти Арса по причине того, что его в Питере даже не было в это время. Но они всё равно нашлись, это ведь что-то значит? — А в Питер почему сорвался? Что ж, Антон сам подвёл разговор к этому, Арсу остаётся только отвечать. — Потому что там у кого-то был разговор ко мне, — наконец смотрит прямо в глаза. Это явно ошибка, нельзя им смотреть друг на друга, просто законом должно быть запрещено. — Серьёзно? — хлопает глазами Антон. — Те девушки? — Шаст, — от имени привкус крови на языке, — они отмечают в историях по имени, я просматриваю. Сказать, что я удивился, увидев там знакомые два метра, ничего не сказать, — Арсений долго выдыхает. — Зашёл к ней на страницу… Ты сказал… Что у тебя есть любимый человек, рад за тебя, — успешно играет идиота Арс. Конечно, не догадывается, кого Шаст до сих пор любит, конечно. — Какой он? — Ну как сказать, — Антон промаргивается, раздражённо закусывая щёки изнутри. — М, мудак редкостный, — говорит Шаст, пока в глазах злой огонь пляшет. — Я ж только в таких и влюбляюсь. — Шаст… — Арсений пока не может понять: чувствует он зарождающееся раздражение или уже страх, потому что Антон вот точно раздражён, и может начать злиться в любой момент. Арс не знал, как Антон справляется со своей злостью сейчас, а он закрыт с ним в одной квартире. Впрочем… Что бы Шаст с ним ни сделал, Арсений заслуживает худшего. — Что? — расширяет глаза Антон. — На правду не обижаются, Арс, — имя как порез на сердце. — Или его графское величество от такого отвыкло за семь лет? Он тоже считает… Время, что они провели порознь — Шаст тоже ведёт ему счёт. «Графское величество», этот взгляд и эта поза, Арсений почему-то не может отделаться от чувства, словно ему это что-то напоминает, а потом вдруг осознаёт: «блатной мальчик», напряжённая улыбка, поиск конфликта — именно так Антон вёл себя в их самую первую встречу. — Может, ещё голубоглазкой назовёшь? — кривит губы Арс, пряча боль с тоской за раздражением, потому что так намного проще, чем показать настоящие чувства, потому что он не помнит, как это… быть собой. Шаст весь в лице меняется, бледнея, глаза блестят, губы чуть поджимаются. Арсений обидел его — блять. Антон прав: он конченый мудак. Он и так уже Шасту жизнь похерил, какое право он сейчас имеет вот так с ним разговаривать, так себя вести? У Арса кружится голова, он трёт устало глаза, вставая с дивана, ему лучше держаться от Антона подальше, насколько это сейчас возможно, пусть это и будет соседняя комната, но условно это всё-таки другое помещение. Лучше так, чем он своей мразотной маской опять сделает больно. — Лучше я пойду, — говорит тихо Арсений, направляясь к выходу из комнаты. Шаст в одно движение перекрывает ему дорогу собой, вцепляется пальцами в предплечья. — Не надо, — просит Антон, а его всего трясёт, губы дрожат, — не надо никуда, Арс. Говори, что хочешь, только не уходи, — у Арсения внутри все осколки в пыль стираются. Что он с ним сделал? — Что угодно, Арс, только не уходи, ладно? — Шаст… А потом Антон припечатывает его с размаху к стене, так, что Арс бьётся больно лопатками, едва успевая удержать затылок от встречи со стеной. Шаст держит его за грудки, его всего ещё трясёт, но теперь, кажется, больше от злости. Эта резкая смена эмоций Арсения очень сильно пугает, он не может ни пошевелиться, ни нормально вдохнуть, замирает, смотря на Антона, пытаясь понять, что у того в голове. Шасту бесконечно больно, почему этот человек постоянно, снова и снова заставляет его переживать этот дикий холодный ужас, почему продолжает ему сердце рвать? Антон, видя притихшего Арсения, вспоминает, как тот смотрел на него перепугано, когда Шаст вышел из себя в ту самую ночь. И вся злость куда-то исчезает так же неожиданно, как появилась. — Прости, — шепчет одними лишь губами, тут же ослабляя хватку. Так хочется прижаться лбом к плечу. — Прости, Арс, не уходи никуда. Что хочешь, только не уходи. За что ты так со мной? — снова резкая смена эмоционального поля, с мольбы к обвинениям. — Что я тебе сделал? За что ты меня убивать продолжаешь? — Шаст… — Арсений пытается хотя бы заглянуть Антону в глаза, но тот опускает их, а Арс видит, что с ресниц слёзы срываются. Слишком тяжело, слишком больно. — Как же я тебя ненавижу, — говорит Антон с разрывающимся сердцем и холодеющей кровью. Вот, пожалуйста, пусть психолог радуется, он не смог сказать это кучке предметов, зато смог сказать ему лично. — Ненавижу тебя, блять, — Арс прикрывает глаза, держать маску, прятать сердце, убивать честность. — Ненавижу. Твои интервью, твой смех, блядские ямочки, твои глаза, волосы, твои руки. Всё ненавижу. Всё в тебе ненавижу, — говорит совсем тяжело, задыхаясь, Шаст. Он пытается держаться руками за стену, ставя руки по обе стороны от Арсения. У Арса весь костюм, за которым он прятался семь лет, по швам трещит. — Каждый фильм с тобой, каждую фотографию, каждое воспоминание, каждую песню ненавижу. Жену твою ненавижу. Жизнь твою ненавижу. Счастье без меня ненавижу. Как же я, блять, тебя ненавижу. — А я люблю тебя, — маска раскалывается. У Шаста осколки сердца дробятся. Он смотрит на Арса, со всей своей болью и непониманием, а Арсений только улыбается ему мягко, пока из глаз слёзы текут. — Люблю твою улыбку, твои волосы, твои глаза, песни. Люблю твои руки, кольца, браслеты, — Шаст дрожит всем телом, не понимает ничего, а Арс не останавливается ни на секунду, не отрывая от Антона глаз. — Никогда бы это не сказал, но люблю твою идиотскую привычку раскидываться на всю кровать во время сна, ты не представляешь, какой огромной и пустой мне казалась кровать общежития после твоего уезда. Люблю приходить на наш балкон, прикрывать глаза и вспоминать, как ты курил там, разговаривая с мамой, как поцеловал меня в первый раз. Люблю фотографии старые пересматривать, где мы вместе, просто, блять, обожаю себе душу рвать и доводить себя до рыданий в три часа ночи! Люблю писать тебе сообщения и не отправлять, думая, что так тебе будет лучше. Люблю твои пальцы на гитарном грифе вспоминать, перечитывать твои песни по семь раз на дню. Арсений слёз больше в себе не держит, ничего не держит, они обещали друг другу. Прежние старые они, но Арс так хочет, чтобы сейчас между ними было именно так. — Люблю вспоминать дни на даче у Серёжи, Новый год в Воронеже, нашу несчастную свадьбу, блять, — Арсений дрожащими пальцами вытягивает кольцо на цепочке из-под майки, показывая Антону, который смотрит на него во все глаза. — Люблю думать, представлять что у тебя всё хорошо, что я не зря всё это… Что… Арса совсем не держат ноги, он слишком устал как физически, так и морально. Он сползает по стене, остаётся на корточках, прячет лицо в ладонях, даже слёз уже почти нет, его совсем не хватает на всё это. — Я думал, так будет лучше. А по факту… За что я так с тобой? А ты за семь лет так и не понял, что произошло на самом деле? Неужели этого времени оказалось недостаточно, чтобы допереть, зачем я всё это сказал тебе тогда? Ты настолько мне не верил? Думал так будет лучше? Не понял, что произошло? Всё ещё любит? Шаст пытается как-то свести в голове несвязную речь Арсения, пытается сопоставить факты. Арс любил его всем сердцем, Шаст видел это. Арс долго и тревожно думал о чём-то после того, как узнал о приглашении на работу, Шаст видел это. Арсу было тяжело, хоть он и старался это спрятать, в тот день, когда он пришёл к нему, говоря, что им надо расстаться, Шаст видел это. Арс сказал, что не любит его, причём очень давно, только боялся сказать. Этого Шаст не видел. Это было лишь на словах, потому что Арсений приходил к нему каждый день до того, как Антон рассказал про работу, Арс заботился о нём, следил, чтобы он не забывал есть, работая над дипломом, укладывал его спать. Арсений улыбался ему, говорил, что всё получится, что Шаст обязательно со всем справится. Арс целовал его, обнимал всем телом каждую ночь. Арс любил его… Поэтому это и вызвало в Антоне такую волну отрицания, боли и смятение, когда Арсений сказал, что им надо расстаться, потому что это казалось неправильным, потому что слова о том, что он не любит… не были правдой. — Что, не срастил? — усмехается горько Арс, зарываясь пальцами в свои волосы. — Я не… — Антон садится на колени, рядом с Арсением. — Что ты пытаешься мне сказать? — Ты серьёзно? — Арс смеётся в голос, только смех совсем не искренний и Шаста от него пробивает неприятными мурашками и ознобом. — А раньше ты явно был посмекалистей, — кусает губы Арсений. — Или как только личного касается, мозги сразу перестают работать? — Эта жизнь тебя испортила, — кривится Шаст. О, да, жизнь без него определённо Арса испортила, убила всё человеческое. — Ты стал противным. Можешь просто сказать всё как есть? — А тут надо что-то говорить? — поднимает резко голову Арс, смотря на Антона так, словно убить его готов, только вот у Шаста вид спокойный как у удава. — А мой монолог о том, как я тебя до сих пор, блять, люблю и люблю всё, что с тобой связано, этого типа недостаточно, да? Хочешь поиздеваться сильнее? — Да какого хера ты, блять, так сучишься?! — взвинчивается Антон. — Это ты меня бросил, не строй теперь из себя обиженку и жертву! Ты всё решил за нас двоих! И не пытайся теперь тут казаться более пострадавшим! Всё идёт наперекосяк. Всё идёт не в ту сторону. Они переругаются и видеть друг друга больше не смогут. А может так и лучше? Может, если они сейчас наконец-то действительно друг друга возненавидят, может, тогда у них появиться возможность жить спокойно дальше? Боль очень легко превращается в злость. Длительная боль — в ненависть. — Какой ты у нас бедный, — язвит Антон. — Такой несчастный пиздец просто. Один из самых востребованных русских актёров! Жена, машина, квартира небось в центре Питера! Ох как я устал быть таким пиздатым, какой я несчастный! — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — рычит Арс. — Да-а-а? — Шаст растягивает улыбку. — О, ну да, прости, я ведь был в другой стране, я не видел, что тут у тебя на самом деле. В другой стране, один, по твоей милости, если ты не забыл ещё. Прости, Арсюш, сердечно извиняюсь, что не понимаю тонкостей тяжести вашей графской жизни! Арсений не выдерживает, кидается на Антона, пришпиливая его к полу всем своим телом, хватая за грудки. — Я бы разбил тебе лицо!.. — Но жаль графские ручки марать, да? — скалится Шаст. — Придушу своими руками, — рычит Арсений. — А тебе только и нравиться будет, не так ли, Шаст? Антон резко разворачивается, скидывая Арса с себя, прижимая своим весом к полу. Слишком велика ярость, чтобы уже остановиться. Шаст хватается за Арсово горло. — Я сам всё сделаю, — шипит Антон, действительно принимаясь душить, пока слёзы глаза застилают. — Убью к ебеням, а потом сам выпилюсь. Лишь бы не видеть тебя больше. Надеюсь, ад большой, там не пересечёмся. Как же некстати перед глазами всплывает воспоминание с учёбы, когда Шаст вот так же сидел на животе Арсения, щекоча его. А Арс говорил, что он красивый, когда вот так вот дурачится. Сильнее. Души. Его. Эти чувства. Все надежды на лучший исход. Души своими руками. — Всё такой же, — хрипит Арсений, цепляясь пальцами за руки Шаста. — Невыносимый. Красивый. Антона словно током прошибает, он отдёргивает руки от шеи Арсения, отскакивая от него на безопасное расстояние, пока тот кашляет, задыхаясь, держась за горло. Пока Арс встаёт, Шаст только сжимается всем телом, жмётся к стене, оставаясь сидеть на полу, прячет свои руки: только не смотреть на них, только не понять, что он только что чуть не сделал. Арсений соскребает себя с пола, успокаивая раздражённый кашель после удушья, отходит кое-как к дверям, держась за горло, не смотрит больше на Шаста. — Думаю, мы оба поняли, что лучше нам держаться друг от друга подальше, — хрипит тихо Арс. Сзади тишина, Арсений наклоняет ручку двери, замирает, слыша всхлип. — Не уходи. Пожалуйста, только не уходи. Не надо больше, Арс, — Арсений смотрит на него, он смотрит на Арса, не моргая. — Я стану, каким захочешь, — Арс чётко видит, как в зелёных глазах в этот момент окончательно тухнет огонёк. — Каким захочешь. Тихим. Немым. Каким угодно. Арсений не может на него смотреть, не может это слушать, и ему бы убежать как можно дальше, лишь бы его не видеть. Только вот, правда ведь в том, что Арс такой же конченый мазохист. Он подходит к Антону, садится рядом с ним на колени, продолжает смотреть в эту пустую зелёную бездну. — Скажи, — шепчет Арсений. — Кем угодно… — Не это, Шаст, — прерывает Арс. — Мне кто угодно не нужен. Чтобы ты менялся, не нужно. Ненавидишь меня, да? Скажи правду. — После тебя, — щурит глаза Антон. Почему всё в их отношениях так циклично? Разве не так они признавались друг другу в первый раз? — Я уже сказал… — Не это, Арс, — поджимает губы Шаст. — Проси. — Что? — Арсений даже как-то отшатывается от Антона, не понимая, что тот от него хочет. — Проси, — повторяет Шаст сквозь зубы. — Проси прощения, Арс. — Что? Да с какой?.. За что? — продолжает отрицать Арсений. — За всё. За то, что решил всё за нас двоих. За то, что прогнал меня, за то, что нарушил все свои обещания, данные мне. Проси. За те слова в тот день, за моё убийство, за то, что сделал со мной. За то, что сделал с собой. Проси прощения, Арс. — Ты… Да с чего… — у Арсения поджимаются губы. С чего бы? Он правда собирался это спросить? А он как будто не знает! Шаст прав. И если Арс всё похоронил, он и должен сделать сейчас первый шаг навстречу, потому что если не сделает… Можно прыгать из окна. С Антоном под ручку. — Я думал, что так будет лучше. — Не то, — шипит Шаст сквозь зубы. — Я… Я виноват, — Арсений кусает губы. Он и так это прекрасно знал, только говорить об этом Антону почему-то трудно слишком. — Виноват перед тобой. Я не знаю, как ты справлялся, не знаю, что было в твоей жизни после того, что я сделал. Я виноват, что решил всё за нас двоих, мне жаль, что я сказал то, что сказал. Я… никогда не… это никогда не было правдой. Но я бы сделал так снова. — Да ты охуел… — Нет, послушай меня! — Арсений хватается за плечо Шаста, хоть как-то пытаясь держать себя в сознании. У него дико кружится голова, он не спал последние двое суток, не может вспомнить, когда ел, а сейчас ещё этот эмоциональный аттракцион. Арсу бы не отключиться к концу своей речи или даже на середине, потому что он правда чувствует себя, словно вот-вот отключится: всё идёт кругом, перед глазами периодически темнеет. — Шаст, послушай меня, пожалуйста… И… не дёргайся… — Ты нормально себя чувствуешь? — Арсений с этого вопроса только смеётся горько. О, да, просто великолепно он себя чувствует. — Я имею в виду, физически, — Антон заглядывает ему в лицо, а у Арса внутри всё сводит от этого беспокойства на его лице. Он беспокоится, он волнуется за него. Шаст — всё ещё Шаст… — Просто послушай, — игнорирует его вопрос Арсений, чуть сильнее сжимая пальцы на ткани Шастовой байки. — Я бы сделал это. Но не потому что я такой мудак конченный. Просто так было нужно. Я боялся, что ты упустишь такую возможность, останешься из-за меня, не найдёшь ничего тут и будешь несчастлив… Я не мог, я не смог бы себе этого простить, Шаст. Я понимал, как больно делаю тебе, но я думал, что это пройдёт. Год. Два. И ты бы забыл, — Арс чуть наклоняется вперёд, прикрывая глаза, пытается собрать в кучу мысли, мир сжимается, Арсений старается глубже дышать, лишь бы не потерять сознание. — Арс?.. — Ты бы забыл. Ты бы продолжил жить дальше, смог бы… Ты бы справился. Я так думал. Потому что… Наверно, я недооценил то, что у нас было… Видимо, недооценил свою значимость для тебя… Но я бы сделал это снова, чтобы понять… — Арс, — Антон буквально ловит Арсения за лицо, когда тот медленно опускает голову. — Эй! — Арс приоткрывает глаза кое-как. — …Потому что так было нужно… Я бы… Но я бы не сделал, если бы знал, что ты не справишься… Я только сейчас вижу, что ты не справился… мы оба… — Тише, Арс, тише, — Антону как-то резко не до этого всего стало. Ему было гораздо спокойнее, пока Арсений язвил и сучился, пока злился и нападал. А сейчас Шасту вообще не до этих разговоров, потому что Арс резко стал похожим на труп. — Арс, слышишь? Когда ты ел в последний раз? — В… среду? Нет… в понедельник… — Это было почти неделю назад, — Антон встаёт, держа Арса под руку, поднимая их обоих с пола. Доходит с Арсением до кухни, волоча его за собой. Садит за стол, Арс себя сразу на столешницу роняет, укладываясь грудью на поверхность. — Постоянно думаю… думал… надо было хоть попытаться… не смогли бы… но хоть попытаться… — Арс, заткнись! — приказывает Шаст, пытаясь найти хоть что-то подходящее в холодильнике Серёжи. — Я не собираюсь выяснять с тобой отношения, пока ты валишься с ног от голода, блять! С понедельника ничего не ел? Даже кофе с какой-нибудь сладкой хернёй или бутером не пил? Ты без кофе и дня не проживёшь ведь, придурок. — Нет… невкусный… мне только твой нравится… Антон оборачивается к нему, так и замерев возле открытого холодильника, Арс, кажется, совсем не понимает, что сейчас говорит, вообще не фильтрует свою речь. И этим бы воспользоваться на всю катушку, только Шаст даже думать об этом не может, смотреть на такого Арсения, говорить с ним — уважьте! — Я тебя накормлю, — говорит Антон, разогревая сковородку для яичницы. — А потом мы поговорим. Ты извинишься за всё. И хер ты сдохнешь с голода, я семь лет мучился не для того, чтобы приехать на твои похороны. — Семь лет, — бурчит Арсений, Шаст его не слышит за шипением масла на сковородке, склоняется к нему, чтобы лучше разобрать слова. — Семь лет, четыре месяца и тринадцать дней. Он считает… Настолько считает. Даже Антон не вёл столь чёткий отсчёт с того времени. Семь лет и семь лет. А Арсений считал с месяцами, с днями… — Арс, — Шаст садится перед ним на корточки, укладывая подбородок поверх своих ладоней на столе. Он сейчас смотрит на Арсения как на ребёнка, который отказывается от каши. Так мягко и при этом с просьбой. — Покушаешь, а потом поговорим, хорошо? — Какой ты, — Арс смеётся тихо, он выглядит пьяным немного, дотрагивается кончиками пальцев до щеки Шаста, — хороший. Антон не знает, что делает, это выходит как-то само, он берёт руку Арсения, отодвигая от своей щеки, и тут же прижимается губами к костяшкам. Арс резко руку отдёргивает, хватаясь за голову, новая волна головокружения. Шаст вбивает быстро пять яиц и закидывает к ним жариться сосиски, плевать, если Арсений начнёт жаловаться, что этого много, Антон заставит съесть его всё. — А спал сколько? — спрашивает Шаст, прикрывая сковородку крышкой и возвращаясь к Арсу, снова садясь на корточки рядом с ним. — Десять часов… — Когда? — задаёт очевидный вопрос Антон, потому что Арсений не выглядит так, словно спал сегодня. — Позавчера, — шепчет Арс. — Блять, — Шаст возвращается к плите, заваривает ещё дополнительно чай, делает несколько бутербродов. — Значит, накормлю, уложу спать, а когда проснёшься, я выебу тебе мозги, понял? — чуть ли не рычит Антон, соскребая яичницу в тарелку. — Какого хера Матвиенко за тобой не смотрит?! Живёте в двух часах на самолёте! Какого хера он дал тебе довести себя до такого состояния?! — Я должен всё сказать… нельзя дотягивать до завтра… — запоздало отвечает Арсений отрывисто. — Время… — Я никуда не денусь! — фырчит Шаст, ставя перед Арсом тарелку. — Ешь. — Я столько не смогу… вообще не смогу сейчас... Серёжа, не следил… другой следил… — Сможешь! Стой, какой другой? — хмурится Антон. Арс только усмехается, доставая телефон, набирает чей-то номер, моргая глазами по отдельности. Шаст только продолжает хмуриться, наблюдая за ним. — Привет, — говорит Арсений, вымученно улыбаясь. — Всё… я не знаю, как это назвать, что-то между прекрасно и пиздецки хуёво. Слушай, стой, нет, послушай, не начинай… Меня тут Шаст пытается накормить, а я немного в трясучем состоянии, объяснишь ему, что ничего не выйдет? Да… Да, Шаст… Нет, я не поехал головой. Сам убедись, — Арс протягивает Антону мобильник, тот берёт нерешительно, прикладывает к уху. — Алло? — тянет неуверенно Шаст. — Шаст, ты реально там? — удивляется родной голос. — Поз? — у Антона подлетают брови, пока он смотрит на Арсения, который отодвигает от себя тарелку, Шаст настойчиво придвигает её обратно, хмурясь. — Что ты там делаешь? — Поз сейчас точно хмурится, сжимая губы в тонкую линию, Антон прекрасно помнит эту интонацию. — То есть, что ты тут делаешь? Ты в Москве? Как вас угораздило с Арсом?.. Что вообще происходит? — Это очень долгая и запутанная история, которую я обязательно расскажу тебе при личной встрече, — отмахивается Шаст. — Ты следил за здоровьем Арса? — Это он так сказал? Шаст, насколько можно присматривать за таким упёртым ослом и горделивым козлом, настолько я за ним и присматривал! — Я пытаюсь его накормить, он сказал, что не ел с понедельника. С понедельника, Поз! — негодует Антон. — Говорит, что не сможет сейчас есть. — А… блять… Да, Шаст, он правда не сможет, — Антон снова нихрена не понимает. — Я не знаю, как бы это помягче сказать. С того дня, когда… блять… дай Арсу трубку. Антон передаёт трубку Арсению, тот что-то подтверждает, и Шаст как-то догадывается, что Арс только что дал разрешение на рассказ чего-то. — В общем, — возвращается к Антону Дима. — У Арса с того дня, как он тебя, вроде как, кинул, насчёт этого, я надеюсь, вы успели разобраться, Арса начало от слишком сильных эмоций выворачивать. Буквально, Шаст. И пока он в стрессовом состоянии, ничем его не корми, просто по факту того, что он это всё выблюет. Поверь, я пытался. У него есть поставленный диагноз, если тебе не хватает для убедительности, это называется психогенная рвота. Штука вообще неромантичная и мерзкая, так что, блять, да, Шаст, не заставляй его сейчас есть, он реально не сможет. — Что?.. — Антон совсем теряется. — С того дня? Как?.. Поз, ты всё знал? — Шаст, мне кажется, сейчас не лучшее время для этого разговора, — пытается уйти от этой темы Дима. — Ты знал, — выдыхает Антон, болезненно хмурясь. — Мы поговорим об этом позже, Поз. И Серёжа? — в трубке тишина. — Пиздец… Я вас всех потом загрызу, закопаю нахрен своими руками. Но позже. Что мне с Арсом делать? Он на ногах не стоит. — Просто дай ему поспать, Шаст, — вздыхает тяжело Дима. — Если потеряет сознание, звони. — Как?.. Почему ты так спокойно говоришь об этом? — не понимает Шаст, а через мгновение в голову приходит пугающая мысль. — Поз… Который это раз, когда он доводит себя до такого состояния? — За время твоего уезда или за последний месяц? — Блять… Мы поговорим с тобой об этом потом, Поз, — едва сдерживая злость, бросает на прощание Антон. — Пока. — Зря ты с ним так, — мямлит Арсений. — Чехия тебя испортила. — Сейчас допиздишься и я буду всовывать в тебя яичницу силой, понял? — огрызается Шаст. — Идём, поспишь хоть семь часов. — Я должен договорить, — упорствует Арс, пока Антон, поддерживая, волочит его обратно в гостиную. — О, ты договоришь, Арс, не сомневайся, никуда не денешься, — Шаст валит его на диван, заставляя лечь, накрывает пледом. — Я с тебя так просто не слезу. Просто садизмом не страдаю, чтобы слушать тебя в таком состоянии. — Шаст, — Арсений сдвигает к спинке дивана, освобождая место. — Полежи со мной… пожалуйста. — Нет, — Антон садится на диван напротив. — Не буду. — Пожалуйста, — Арс смотрит, как у Антона ходят желваки, слышит, как он скрипит зубами. Шаст не приблизится к нему. Пока они не расставят всё по полочкам, пока Арсений не объяснит всё, как следует, пока не извинится, пока Антон не готов будет впустить его обратно. Он так рвался к Арсу, молил семь лет звёзды о хоть минутной случайной встрече, о звонке или сообщении, только бы понять, что Арсений его ещё помнит. Пусть он ему уже не нужен, пусть и не любит его давно, но помнит. Казалось бы, Арс сказал, что те слова в тот день были ложью, чтобы отпустить Шаста, прогнать его от себя, чтобы он сам за Арсения не цеплялся; Арс сказал, что ему жаль, что он скучал, что ему тоже больно до сих пор, сказал, что любит его. Что Шасту ещё надо? Разве не об этом он молил и мечтал? Так что сейчас его останавливает, почему в груди отнюдь не легко и не радостно, почему его злостью разъедает? Ответ прост: что бы там Арс не сказал ему, как бы сейчас не показывал свою боль, любовь, нужду — Антон не верит ему. Просто не в состоянии поверить ему. Отсюда и злость, из-за отрицания, из-за отторжения и неспособности поверить. Семь лет, сам, с психологом, с любовниками, чьи лица он вспомнить не может, Шаст пытался вдолбить себе в голову: ты ему больше не нужен. А сейчас… Как он может поверить ему? — Я не буду ничего делать… просто ложись рядом… Антон не может поверить, вряд-ли уже когда-нибудь сможет. Но Шаст ведь конченый мазохист, как он уже давно выяснил. Он ложится рядом с Арсением, оставляя между ними приличное расстояние, упирается ладонью в грудь Арса, когда тот пытается придвинуться ближе, не позволяя таким образом приблизиться к себе больше ни на миллиметр. Как же Шаст хреново себя чувствует внутри: его разрывает на части. Он так хочет поверить, так хочет снова оказаться любимым Арсением, любить его в ответ, но при этом он не может поверить ему. Он помнит его слова в тот день, и даже убеждения Арса, что он так сказал лишь потому, что так было нужно, его уже не в состоянии переубедить. Антону при виде такого Арсения просто хочется заботиться о нём, кормить, заставлять отдыхать, целовать перед сном, привести его сердце и душу в покой, но при этом та часть Шаста, что истерзана собственной болью и чувством предательства, хочет растерзать, разорвать Арса на клочья, не оставить на нём живого места, раздавить, отомстить за всё, оставить в боли, чтобы расплатился за то, что сделал с Антоном. Быть ближе — держать дистанцию. Умолять остаться — отталкивать. Заботиться — душить. Любить — ненавидеть. Только Шаст знает, что победит в нём в итоге, знает наверняка, потому что он рядом с Арсением, а присутствие этого человека рядом всегда вело к одному. Антон всегда становился рядом с ним лучше, становился лучше для него, и спустя семь лет откровенных мук и боли, ничего не изменилось: рядом с ним всё тёмное рассеивается в бесконечном свете. Когда убирает всё-таки ладонь, что была сейчас стеной между ними, а Арс прижимается к нему вплотную, Антон только обнимает его аккуратно за плечи. В этой войне у них обоих изначально не было ни единого шанса, никто из них не одержал победу. Шаст сдаётся, красное знамя падает на землю, он не хочет сражаться, только не против него… Арсений жмётся ближе, утыкается носом ему в ключицы, вдыхает рвано полной грудью запах Шаста: он изменился с тех времён, но оставалось в нём что-то такое, что говорило, что это всё ещё Шаст, какой бы он ни был, через что бы он ни прошёл, это Шаст. Который даже сквозь огромный барьер неверия и отрицания продолжает возвращаться к нему, что бы ни случилось. Как бы ни злился, в каком бы отчаянии ни был, какая бы боль и обида ни была на душе, он всё равно обнимает Арса, готов простить всё, сжигая себя изнутри. — Это правда, — говорит едва слышно Арсений. — Я люблю тебя. Не переставал. И если это делает больно… Знаешь, мне кажется, лучше боль от правды, чем боль ото лжи. — В этом случае определённо лучше, — соглашается Антон, оглаживая бережно плечи. — Не говори больше ничего, пожалуйста, Арс, просто отдохни, успокойся, проснёшься, поешь, и мы поговорим. Спокойно поговорим. Не кидаясь друг на друга, не начиная язвить, просто сядем и поговорим, как взрослые люди, так, как мы когда-то умели. Хорошо, Арс? — Как мы когда-то умели, — повторяет Арсений, прикрывая глаза. Арс и правда больше ничего не говорит, и через какое-то время Антон с уверенностью может сказать, что тот уснул. Оставаться со своей головой наедине сейчас слишком чревато последствиями, Шасту спать не хочется, и он боится засыпать, боится проснуться один. Так что лучше он не сомкнёт сейчас глаз, пусть мысли и переживания сжирают изнутри, но по крайней мере, Арсений больше не исчезнет, Антон не позволит ему больше исчезнуть. Арса выворачивает из-за эмоций с того дня, Дима следил за ним, Поз знал, что именно Арсений сделал, знал, зачем он это сделал, но Поз и видел, как всё это переживает Шаст, и в голове Антона никак не клеится это: как он мог продолжать молчать, видя, что ни для Шаста, ни для Арса ни черта не лучше было расстаться? Дима ведь ездил к нему в Чехию, Дима разговаривал с мамой, когда Антон чуть не наложил на себя руки, Дима знал, что Арсений продолжает любить его, и Дима знал, как хреново переживает это сам Арс. О чём Поз вообще думал, продолжая утаивать это всё? А Серёжа? На самом деле Шаст начинает злиться уже больше на самого себя: почему он винит своих друзей в том, что они молчали? Почему всю вину перекладывает на Арсения? Антон понимает, что обвинения пришли со злостью, этот ненормальный поиск виноватого происходит лишь потому, что Шаст находится между стадиями гнева и отрицания, только вот пора принять то, что есть. Арс принял решение за них двоих, да, может, это и погано, но смог бы Антон сам решить что-то в той ситуации? Он вспоминает свои мысли и свои чувства в то время: он метался от выгодного предложения к близости к Арсению, конфликт собственных интересов. Тут даже нельзя сказать, что в тот момент спорило сердце с умом, потому что сердцем Шаст тоже хотел там работать, потому что ему нравится его работа, ему нравится всё, чем он занимается, только вот без Арса слишком больно, слишком тяжело… — Я готов всё простить, отпустить тебя не могу, — тихо поёт Антон, поправляя бережно спящему Арсению чёлку. — Забывать не хочу. Сказал бы кто, почему тебя до сих пор так люблю… — Новая песня? — спрашивает тихо Арс, приоткрывая глаза, Шаст аж дёргается. — Ты чего не спишь? — Антон прячет глаза, немного краснея, он уверен, что Арс только что спал. — Я теперь стал просыпаться от малейшего звука, — улыбается робко Арсений. — Не знаю, почему так, Поз говорит, что это что-то там с тревожностью и чем-то там ещё. — О, по твоим словам, ты очень внимательно его слушал, — смеётся тихо Антон, пока Арс этот смех подхватывает. — Спи, ещё и двух часов не прошло. — Сплю, — улыбается Арсений, прикрывая глаза. — Крепко-крепко сплю. А ты продолжай петь. — Может, ещё станцевать? — бурчит Антон. — Спи давай. — Шаст, серьёзно... Арс снова открывает глаза, ему кажется, словно он каким-то магическим образом переместился во времени лет восемь назад, когда они с Шастом уже были вместе, но Антон всё ещё зажимался по отношению к нему: не пел, не рассказывал слишком личное. Тогда в их отношениях всё было не совсем идеально, но однозначно лучше, чем сейчас. Арсений смотрит на Шаста, лицо которого лежит в паре сантиметров от его собственного. У Антона на секунду взгляд спускается к его губам, и Арс понимает, что думают они об одном и том же, только вот вряд-ли кто-то из них на это пойдёт сейчас. — Я скучал по твоему голосу, хоть он сейчас и звучит немного иначе… Не знаю, сколько ты куришь, но голосовые связки это явно немного губит… хотя твой голос, как и сам ты, всё равно самое красивое, что я… Шаст прижимается губами к губам Арсения, крепко зажмуриваясь. Снова, как и в самый их первый поцелуй, не может сдержать себя, не может ничего не делать, когда этот человек начинает говорить то, что у него на душе на самом деле, когда начинает показывать Антону своё отношение к нему. Это даже поцелуем назвать сложно, просто Шаст прижимается губами со всей силой, со всей своей болью и бурей, что разносит грудную клетку изнутри, а Арсений пытается не задохнуться, пытается успокоить сердце. — Чёрт, прости, — отшатывается от Арса Антон. «Настолько у нас всё циклично?!» — про себя орёт Арсений. — Нет, — Арс буквально закарабкивается на Антона, садясь к нему на живот, хватаясь ладонями за щёки. — Не прощаю, — говорит Арсений, уже вжимаясь в губы Шаста. — Даже не подумаю, — шепчет Арс, снова и снова прижимаясь губами к губам Антона. Шаст сначала сопротивляется, Арсений чувствует, что он пытается его оттолкнуть, но слишком неубедительно, и Арс продолжает целовать до тех пор, пока Антон не сдаётся окончательно, пока не отвечает на поцелуй, вжимаясь ответно в губы Арса, пока не обнимает его двумя руками за шею, прижимая ближе к себе. В этот момент Антон чувствует, что Арсения отпускает. Даже пока он спал, в его теле сохранялась какая-то скованность и напряжённость, а сейчас Шаст отчётливо почувствовал, как у Арса расслабились мышцы, как он выдохнул облегчённо в губы, размяк как-то. И когда Арсений падает на него, Шаст очень сильно пугается, что тот-таки потерял сознание, но Арс шевелится, обнимает его всем телом, вытирает большим пальцем влагу на ресницах. — Всё. Так и умру, — говорит Арсений, оплетаясь вокруг Антона крепче. — А хуй там! — Шаст вот вообще не согласен. — Ты должен мне разговор! — Скажу. А потом умру. Вот так. — Я не согласен! — А как ты хочешь, Шаст? — спрашивает шёпотом Арсений. — Скажи, как хочешь. Так и будет. — Что угодно? — Абсолютно, — серьёзно говорит Арс, прислушиваясь к сердцебиению Антона. Как же он скучал по нему, по этому звуку ускоренного сердца, по его голосу, теплу, телу. — А если я скажу из окна выпрыгнуть? — Не скажешь. — Почему? — удивляется Шаст, а Арсений поднимает своё лицо и смотрит на него как на кретина, Антона этот вид Арса откровенно забавит. — Что? Я ведь уже тебя чуть не придушил? — Шаст резко сникает. — Не придушил бы, — снова нервно сжимается Арсений, дёргаясь, пряча лицо у Антона на груди. — Даже я не могу сказать это наверняка, Арс. — А я могу, — говорит Арсений совсем тихо, комкая пальцами края байки Шаста. — Ты был очень зол… злее, чем тогда. Но ты стал другим. Даже ярость в тебе стала другой. Помнишь тот день? Антон только вздыхает. Конечно, он помнит; как он может забыть как чуть не угробил Арса своими руками? И Шаст чётко помнит, как корил себя, как обещал, что этого больше не повторится. Только вот все их обещания нарушены. Столько нарушенных клятв… — Тогда ты разозлился, но ты был абсолютно не в себе, тебя застелило гневом так, что ты бил, даже не осознавая этого толком, это были только эмоции и их вымещение, но это не был сознательный выбор. А сейчас был… Ты хотел сделать больно, Шаст… Но тем не менее, сделать больно, но не по-настоящему навредить. — Не понимаю, тут нет разницы, — кусает губы Антон, даже не замечая, как гладит Арса по позвоночнику. А секундой позже спохватывается, замирает на секунду, а потом продолжает гладить и не может перестать думать о том, что у Арсения стали слишком сильно выпирать позвонки. — Нет, есть. Шаст, может, я говорю сейчас как актёр, я уже привык быть в чужой шкуре, с чужими мыслями и чувствами, так что, поверь мне на слово, я чувствую: в этом огромная разница. Ты хотел сделать больно в отместку, но не сломать… Я чувствую то, что ты чувствуешь. — Тебе стоило бы почувствовать это раньше, — говорит Шаст с тяжёлым вздохом. — Семь лет, как-то долго ты не мог почувствовать то, что надо. — Я не видел тебя, — поджимает губы Арсений. — Я просто не мог понять, почувствовать. Потому что я в глаза тебя не видел, Шаст. Я думал, что у тебя всё наладилось… А как только увидел ночью, ты ещё спал, но даже так я увидел: нет, не наладилось. Мы оба не справились. Даже на то, чтобы вот так вот просто поговорить спокойно нам понадобилось несколько попыток. Слишком много… эмоций… Но как бы там ни было, Шаст, на самом деле ты не хочешь мне навредить по-настоящему, по крайней мере, не убить. — Я знаю, как я хочу, — говорит Антон тихо. — Ты точно выполнишь любую мою просьбу? — Любую, Шаст… — Ты расскажешь мне всё, это ты делаешь по своей части, а потом, никак не умираешь, потом ты успокаиваешься, мы с тобой кушаем, я варю тебе кофе, если мы найдём в хоромах Серёжи турку, хотя я уверен, что найдём, Ида такая же на кофе повёрнутая, как и ты. Ты кушаешь, пьёшь кофе, а потом мы ложимся ещё какое-то время спать, потому что ты совсем мало отдохнул, Арс. — И это твоя просьба? — улыбается Арсений. — Почему твоя просьба звучит, как моя мечта? — смеётся тихо. — Не подлизывайся, — бурчит Шаст. — Буду, — Арс приподнимается на локтях, смотрит Антону в глаза. — Я бы хотел гречку. — Значит, гречка, — Шаст улыбается ему с дрожащими слезами в глазах, снова не выдерживает, притягивая лицо Арсения ближе к себе, оставляя долгий поцелуй на губах и короткий на кончике носа. — Как-то это неправильно… — говорит Антон. — Раньше, когда я целовал тебя, я чувствовал себя на своём месте, а сейчас… это неправильно. — Потому что мы ещё не разобрались, — кивает Арсений. — И потому что ты женат. — Я не женат, — поджимает губы Арс. — Уже год как… — Значит, это правда, — Шаст не может сдержать облегченного выдоха, хоть в груди и продолжает свербеть. — Это и так не было правдой, — Арсений садится, отодвигаясь от Антона, потирает устало глаза и переносицу. — Это было нужно для, — Арс обозначает пальцами кавычки, — репутации. Оказывается, нельзя иметь совместное романтическое прошлое с парнем и потом рассчитывать на спокойную публичную жизнь, — обречённо хмыкает Арсений. — Наши отношения… Стали проблемой? — вдруг понимает Шаст. Они ведь правда встречались в институте открыто, даже не думали, что потом это может как-то повлиять на жизнь кого-то из них. А подумать стоило, по крайней мере, об Арсе, он ведь публичное лицо. Шаст — дизайнер и дизайнер, мало того, что он свалил из гомофобной России, так даже если бы и был тут, всем было бы плевать на его прошлое и его ориентацию, рисуешь хорошо — вот и замечательно, а ебись ты с кем хочешь. С публичными лицами вроде актёров, певцов такое невозможно: нельзя вести любую жизнь и надеяться на то, что тебя будут оценивать лишь по твоему творчеству, их жизни становятся достояниями общественности, и вполне закономерно, что если в их жизни происходит что-то экстраординарное, а нетрадиционная ориентация до сих пор остаётся в России экстраординарным, это всё выносится на обозрение тысячи людей, у каждого из которых своё мнение и отношение к подобному. Личное отношение к актёру косвенно влияет и на отношение к проектам, в которых он участвует, это всё репутация, рейтинги, это всё деньги. Никто не захочет жертвовать деньгами и цифрами в просмотрах, чтобы взять к себе актёра с подпорченной репутацией, как бы хорош он ни был в своём деле. Шаст, хоть это и знал, задумывается об этом только сейчас, и его начинает пробивать злостью: на эту страну, на общество, на то, что люди — слепые идиоты, для которых то, что ты влюблён в человека своего пола, уже является болезнью, отклонением и дефектом. — Стали проблемой, — кивает совсем уж обречённо Арс. — Это ещё мягко сказано. Но я даже не знал об этом долгое время. Просто… Ходили всякие слухи, я думал это связано с тем, какой я, знаешь, мужчина одинок, следит за собой, любит фоткаться, о, да он однозначно гей! — всплёскивает руками Арсений. — Я думал, эти слухи ходят из-за этого, ещё и моя лёгкая манерность… Но мне как-то плевать было. А потом менеджер сказала: женись, пока тебя не перестали звать в проекты. Нас очень быстро свели с одной девушкой, которой это было необходимо… Ну как, у неё просто были связи в нужных кругах, она хотела спокойной сытой жизни, хотела светиться на каких-нибудь вечерах в красивом платье рядом со мной, сделать карьеру за счёт уже состоявшейся моей, — Арс тяжело вздыхает, падая спиной на спинку дивана. Антон его не перебивает, слушает тихо, только хмурится и кусает губы иногда. — У нас с ней ничего не было, Шаст. Ни на эмоциональном, ни на физиологическом уровне. Я надеялся, что мы сможем подружиться, всё-таки под одной крышей жить, играть супругов. А она, видимо, заигралась. Причём не в самую лучшую версию жены. Мозги мне выедала… Я психанул, пошёл к менеджеру, сказал, буду разводиться. И что? — Арс резко вскидывает подбородок, отворачивая голову к окну. — Я узнаю, что она знает про нас с тобой. Я, если честно, сначала подумал, что она начнёт меня этим шантажировать, испугался. Сейчас-то я понимаю, что ей это так же невыгодно было бы, если не ещё сильнее. Но тогда я очень испугался, Шаст. И даже… даже не за свою репутацию. Так странно, да? — Арсений прячет в ладонях лицо, устало потирает его. — Я боялся, что если она выльет инфу в сеть, то для тебя начнётся пиздец. Среди поклонников так много повёрнутых, и хрен их знает. Я боялся, что они тебе жить спокойно не дадут. — Арс… — Антон касается аккуратно плеча, Арсений только смотрит на него, поднимая лицо от собственных ладоней, улыбается едва заметно, совсем вымученно. — А потом до меня дошло: ничего она не сделает, ни мне, ни тебе. Она слишком долго прятала этот факт, слишком отчаянно боролась за меня и перегрызала глотки всем ненужным журналистам, чтобы теперь вот так вот своими же руками меня и сплавить. И я наплевал на всё, взял развод, боялся, что Алёна не даст его, пошлёт меня нахер и я как идиот застряну между двух женщин: одна не даёт развод сама, вторая не даёт его потребовать. Но всё как-то получилось, думаю, я Алёну уже и сам достал… Я и перед ней виноват, она хотела спокойной жизни, а по итогу связала её с человеком, который винил себя, пропадал неделями, не проявлял никакой заботы. Она такого не заслуживала, никто такого не заслуживает. — Арс, — Антон притягивая его к себе, садит между своих ног, обнимает со спины за пояс, устраивая подбородок на плече. — Я конченый эгоист, но я рад… Что это всё было не по-настоящему, что это закончилось, что ты к ней ничего не чувствовал. Блять, это очень херово звучит, да? — Херово, — кивает Арсений. — Но я понимаю. Шаст, как ты вообще… как справлялся эти года? — Ключевое слово никак, — фыркает Антон, тут же пряча лицо, зарываясь носом в лопатки Арса, отчего тот немного ведёт плечами: щекотно. — Мы говорим сейчас честно? — А ты как думаешь? — Арсений только смеётся тихо, не может вспомнить, когда сам у себя последний раз такой смех слышал. Ещё во время учёбы? — Шаст… ты можешь говорить, что хочешь, но я буду говорить правду. Я слишком долго… Шаст, я постоянно всем врал, наверно, даже самому себе. Я так хочу быть сейчас честен, хотя бы с тобой, — Арс чувствует, как Антон крепче обнимает его поперёк живота, прижимает вплотную к своей груди. — Значит, честно, — говорит Шаст, упираясь лбом в шею. — Я не справлялся, Арс. Всё было… хреново. Кошмары превратились в реальную жизнь. Пустая квартира. Напивался каждую субботу… Антон не хочет говорить про количество любовников, что прошли через его кровать, он и сам не знает, сколько их было, сам не хочет думать об этом. И хоть он всегда чувствовал иррациональную вину перед Арсом за каждого другого, умом он понимает, что Арсений не имеет никакого права предъявить ему за это, они не были вместе, они не обещали вернуться друг к другу, они порвали окончательно. И тем не менее, Шаст чувствует себя грязным. — Я ходил к психологу, так себе женщина, ну, может, она и была крутым психологом, только вот… Я не хотел слушать, как забыть тебя, как тебя отпустить, как забить на тебя и продолжить жить дальше, потому что… потому что я не хотел так, Арс, — Антон тяжело вздыхает. — А её это явно бесило: вроде как, я пришёл к ней с этой целью, а на самом деле хотел услышать от неё совет, как тебя вернуть, как вернуть всё, что было. Она эту прокрастинацию терпеть во мне не могла, в общем, ничего у нас не получилось. Я не буду описывать в деталях, как было херово, как больно, ты ведь и сам понимаешь, ты знаешь это по себе, как оказалось. Только возьми ещё в учёт то, что у тебя тут был Серый, Поз, Ида… А я был там… не было у меня никого близкого, Арс. И хоть ты сказал, что врал им всем, а я, хоть и был с ними честен, говоря по правде, мне от этого легче не становилось. Шаст делает паузу, чтобы отдышаться, он слишком долго не говорил о том, что на душе, тем более он и подумать не мог, что будет это говорить Арсению. Он так ждал их встречи, хотя бы минутной и случайной, а тут всё так, и Арс чувствовал то же самое всё это время… Антона всё ещё бросает из одних эмоций в другие, он не может решить, что стоит говорить, что умолчать, стоит ли говорить вообще. Только вот эта обезоруживающая открытость Арсения… Шаст понимает, почему так взбесился, когда только проснулся и начал говорить с ним: Арс в этот момент ещё пытался прятать лицо, пытался играть кого-то другого. А сейчас он был собой. И всё, что Антон может чувствовать, — это то же, что и всегда чувствовал к Арсу, своему Арсу: желание защитить, успокоить, спрятать от всех проблем и сложностей, просто обнять и уверять в том, что он сам всегда будет на его стороне. — Ты правда ведь ненавидишь меня, да? — спрашивает Арсений совсем тихо и у Шаста в груди всё холодеет. — Оно и правильно. Как ещё после всего… Только ненавидеть. — Терпеть тебя не могу, — кивает Антон, — только вот, я тебя выбрал. Всегда выбираю. — Зря, — говорит Арс, опуская голову. — Стоило бы отпустить, Шаст, тут не за что держаться. — Позволь наконец уже мне решать, Арс! — Антон сжимает его крепче, Арсению тяжело дышать. — Ты прав, ты виноват, за то, что сказал мне тогда, за то, как решил всё в одиночку. Только я тебя теперь отпускать точно не собираюсь, Арс, ты мой. Все эти косяки ты будешь разгребать со мной, вину искуплять со мной, учиться жить нормально тоже… со мной. Ты понял? Арсений только и может, что любить этого человека. Любить всё больше с каждым его словом, с каждым поступком. Даже с ужасающими вещами, которые Шаст иногда делает на эмоциях, это только в очередной раз показывает, что он живой, настоящий. Арс общался с другими людьми из шоу-бизнеса, видел огромное количество масок, видел надменные взгляды и снисходительные, якобы доброжелательные и завистливые, но все они были неживыми внутри, то ли они так прятали свою человечность, то ли она давно в них выгорела. Арсений точно не знал. Но Антон был таким настоящим, абсолютно всегда. Шаст был в ярости — бил, рычал до холода во всём теле. Шаст боялся — снились кошмары, а его самого всего трясло. Шаст грустил — плакал, не натягивал улыбку, лежал в кровати целый день, ни с кем не говоря. Шаст радовался — смеялся во весь голос, сгибаясь пополам. Он был живым, и Арсению этой живости, этой человечности так не хватало, он кажется, уже и забыл, что из себя представляет подобная искренность. — Шаст, — зовёт Арс тихо, — давай начнём всё сначала. — Нет, — говорит Антон твёрдо и у Арсения в груди всё замерзает; надежда, что трепетала ещё хоть как-то на своих истрёпанных крыльях, умирает. — Мы не будем начинать всё с чистого листа, чтобы испортить его снова, — Арс поворачивается резко на Шаста, чуть не врезаясь в него носом, смотрит во все глаза. — Мы продолжим писать всё в той же тетради, где всё рябит от красной ручки. — Потому что там видны все ошибки, и мы, видя их, не повторим всё вновь, — договаривает одними лишь губами Арсений, прикрывая глаза. — Надо сделать работу над ошибками? — Очень долгую и основательную, — улыбается робко Антон, отвечая Арсу его же словами из прошлого. Арсений ничего больше не говорит, его совсем не хватает на слова, на какие-либо ещё реакции, на слёзы и дрожь, он просто разворачивается в руках Шаста, обнимает его ногами и руками, как детёныш коалы. Антон не может угомонить весь ураган чувств внутри, потому что именно так Арс начал его обнимать в тот момент, когда полностью открылся в отношениях. А значит, сердце Арсения снова с ним, его душа полностью для Шаста. Пусть они пока ещё оба не понимают, что делать с этим, как справляться с тем грузом, что они несли на себе семь лет, как вернуть то доверие, что было по отношению друг к другу, как снова поверить, что их любят, как работать им обоим, при этом сохранить то, что снова у них есть. Они этого не знают, но у них обоих сейчас есть время разобраться с этим: у Арса — отпуск, у Шаста — тоже. Они обязательно придумают что-нибудь, и всё будет хорошо, потому что на этот раз они будут вместе.