Позволь тебя узнать

***

— Ты таким мерзким был, потому что голодный был, да? — ухмыляется Антон, наблюдая за тем, как Арс уплетает гречку. — Равумеется, — бубнит Арсений, жуя за обе щеки. — Как пофтальон Пефкин только вмефто велика — грефка. — Жуй давай, — смеётся тепло Шаст, и у Арса от одного лишь этого звука и вида вот такого снова светящегося Антона в груди щемит, но при этом теплеет. — Я так тебя люблю… — Ешь, — только и говорит Шаст, опуская глаза. Арсений понимает, что вряд ли в скором времени от Антона услышит ответ на свои слова, придётся проделать огромный путь и работу, чтобы он снова мог говорить слова любви, чтобы снова мог ему довериться, чтобы смог поверить, что для Арса это всегда значило, не переставало значить и значить будет. Арсений мог бы уйти в отчаяние, думать сейчас, что всё это со стороны Шаста для него безвозвратно утрачено, но, он не знает: вера это или надежда — но он уверен, что однажды он сможет убедить Антона в этом, что тот сможет снова говорить ему эти три слова. Арс докажет ему, что никуда уже не уйдёт, не прогонит, что бы ни случилось, они оба теперь прекрасно знали, каково это действительно потерять друг друга: ни на ночь или день, ни на летние каникулы, а на жизнь, утратить абсолютно. И через пот, слёзы и кровь они теперь будут бороться, не позволят ни себе, ни кому-то извне разрушить то, что у них есть. Размышления Арса прерывает звук открывающейся двери, и если честно, его в этот момент застилает какой-то иррациональный страх, словно как только они с Антоном окажутся не в закрытом пространстве, всё снова пойдёт по кругу. Шаст прислушивается к звукам, стучит нервно пальцами по столу. А потом на кухню входит с пакетами Ида. У неё отросли волосы ниже плеч, она выглядит очень эффектно со своим явно не дешёвым макияжем, маникюром и прической. Ида выглядит почти что смешно, потому что то, как у неё выкатываются глаза из орбит и открывается рот, когда она видит на своей кухне старых-добрых Шастуна и Попова, выглядит очень карикатурно. Она роняет пакеты, так и замирает, смотря на двух лучших в своей жизни кретинов, которые сидят у неё в квартире и выглядят рядом друг с другом так, словно и не было всех этих семи лет полного непонимания и боли для всех них. — Привет, Ида, — улыбается ей широко Шаст, он не успевает встать, как она обнимает его крепко-крепко до потери воздуха. Антон только кряхтит, отвечая на эти объятия как можно мягче, потому что Ида всегда казалась ему какой-то слишком хрупкой. Но только физически, морально-то, Шаст знал, она была крепче гранита, и они все с ней и рядом не стояли. — Боже, ты как будто ещё выше стал! — смеётся Ида, отлипая от Шаста, смотрит на него слезящимися глазами. — Почему все так говорят всё время? — только и усмехается Антон. — Куда уж выше. — Арс, — они обнимаются менее эмоционально, они ведь виделись каждые пару месяцев, это Шаста она с выпуска не видела. — Вы?.. — она не договаривает, потому что на самом деле ей не нужен ответ на этот вопрос, она всегда видела их всех насквозь, всегда чувствовала их отношения как в целом, так и по отдельности. Ида смотрит на них, а потом резко закатывает глаза и цокает языком. — Вы кретины, — заключает Ида, скрещивая руки на груди. — А она совсем не изменилась, да? — с нервной ухмылкой косится Шаст на Арсения. — Ни капли, — шепчет в ответ Арс. — Я бы своими руками вас задушила… — Мы пытались, не получилось, — жмёт плечами Арс, на что Ида снова вылупляется. — Где мой муж? — резко спрашивает Ида, принимаясь распаковывать пакеты. Арсений всегда улыбается, когда слышит, как Ида называет Серёжу, кажется, ей это приносит какое-то внутреннее удовлетворение и радость. — Я бы сам хотел знать, где муж, — говорит Антон, помогая Иде. — Ну, в смысле, где твой муж. Не мой, — Шаст краснеет, он чувствует себя полным идиотом. — Мой, вроде, тут, — говорит едва слышно Антон, но его всё равно все слышат, и Арс, если честно, хочет просто забрать это чудо куда-нибудь, чтобы они снова были вдвоём только. Шаст краснеет сильнее. — Ты вообще не изменился? — вскидывает бровь Ида. — Изменился, только не для вас, — улыбается Антон робко. — Ид, там, это, гречка есть, не хочешь? — Спасибо, Тош, я ела, — Ида садится за кухонный стол, подпирает рукой подбородок, рассматривая этих неудавшихся «мистер и мистер Любовь через года и пиздец». — Вы разобрались, я надеюсь? — Мы в процессе, — честно говорит Арсений. Да, он семь лет врал всем в своём окружении. Всем, кроме Иды, потому что это было, как минимум, бессмысленно, она всегда видела его насквозь, и слова, на которые она не скупилась, когда ловила Арса на лжи, как-то очень быстро научили его говорить Иде только правду. — Нельзя разобраться с семью годами за пару часов. — Можно, если постараться, — фыркает Ида. — Я до сих пор вне себя от того, что Арс натворил. Антон, как ты вообще? Это же просто безумие! Семь лет! Ты бы его видел, тебе сердце разбил и сам жить не смог! — Ида, — взмаливается Арсений, но Ида только глаза закатывает, продолжая говорить. Шаст садится рядом с ней, слушает внимательно, иногда бросая взгляды на Арса, наблюдает за его реакцией. — Завалил себя работой, думал, сможет просто спрятаться за сотней ролей, как же, — снова фырчит она. — Нет, заткнись, Арсюш, — взмахивает она рукой, как только видит, что Арс хочет вставить слово. — Нельзя за пару часов с семью годами разобраться, хм! Я сейчас вам за десять минут всё разберу. Арсений страдальчески стонет, пряча лицо в ладонях. — Не знаю, конечно, как там у тебя было, Тош, но могу предположить, зная тебя: сначала бросался в крайность «мне никто не нужен, к черту все эти отношения», а потом резко начал заводить тысячу отношений, пытаясь забыться. Один прятался за работой, второй за случайными связями, сто процентов. Наверняка, себя грыз этим, потому что всё ещё хранил чувства к Арсению, потом опять остался один и крыша начала течь, не так ли? — Шаст только смотрит во все глаза. — Так. Сколько ходил к психологу? Какой диагноз пытались приклеить? — Я не… — Антон. — Депрессия, посттравматическое расстройство личности, — сдаётся Шаст. — Но они не подтвердились. — Это не важно, — мотает головой Ида. — Ну, хорошо, конечно. Но сам факт того, что тебе это хотели прицепить, говорит о том, что в твоём поведении были предпосылки к этому. Депрессия: тоска, уныние, пропажа интереса ко всему, ты перестал получать удовольствие даже от тех вещей, что всегда радовали, не строил планы на будущее, постоянно прокрастинировал. Мысли о самоубийстве? — Шаст? — Арсений заглядывает в лицо, пока Антон молчит, не хочет он об этом говорить. — Не мысли, — понимает Ида. — Была попытка, так? Антон только вскидывает подбородок, отводя глаза к окну. — Боже, Шаст… — Как это было? На эмоциях, совершенно необдуманно, порывисто и потом сам же испугался от того, что чуть не сделал? — Ида! — смотрит на неё резко Арс, Ида только губы поджимает. — Не хватит пары часов, чтобы всё разобрать за семь лет, я за пару минут поняла больше, чем вы за пару часов! Знаешь что, Арсений, — она снова скрещивает руки на груди, откидываясь на спинку стула. — У моего мужа очень наблюдательская позиция: я не лезу в отношения двух людей, это их отношения, они и должны разобраться. У меня позиция: хочешь сделать хорошо — сделай это сам! Я вправлю вам мозги, пока вы снова не сделали какую-нибудь глупость. Вы оба пока видите только самих себя: ой, мне так плохо было, ой, а мне намного хуже — бред! По-настоящему вы поймёте, в какой пиздец, простите мне лексикон моего мужа, друг друга загнали только тогда, когда увидите картину целиком, только когда вынырните из своих переживаний и посмотрите на всё в целом! Небось думаешь, что тебе было хуже, потому что тебе своими руками пришлось это всё разрушить? — бросает она взгляд на Арсения, а потом смотрит на Шаста. — А тебе было хуже него, потому что ты-то, в отличие от него, был там совсем один? Какие вы оба несчастные, открыть вам окошко, чтобы выпрыгнули? Потому что это ведь намного проще, чем взять, сесть и поговорить друг с другом, игнорируя всю свою спесь и обиду! Набрать вам тёплой водички в ванне, венки резать пойдёте? А то я что-то пока не вижу в вас обоих каких-то реальных движений навстречу друг другу! Или, может, предпочитаете верёвку и мыло? Это я тоже найти могу, только скажите, закажу на алике, видимо, это проще, чем наконец открыть глаза! — Она меня пугает, — говорит Антон, совсем понурив голову. — В общем, так! Слушайте меня внимательно! Вы два кретина с соломой вместо мозгов! Включите хоть что-то, похожее на ум, в ваших головах и слушайте внимательно. Если вы опять сотворите какую-то хрень, если опять заставите меня плакать, вам будет очень и очень плохо, кто бы что ни говорил, а физическая боль, особенно изощрённая, куда ужаснее душевной. И вы это полностью прочувствуете, если сейчас же не начнёте реально что-то делать, а не играть счастливую парочку идиотов, словно ничего не было! — Ида встаёт со своего места, выходит с кухни. — Начинайте! — говорит резко она и хлопает дверью так, что в ней стёкла опасно дребезжат. — Она меня очень сильно пугает, — снова говорит Шаст. — Пришла. Наорала. Поугрожала. И ушла, — говорит Арсений, смотря в одну точку. — Но ведь она права? — Это Ида. Она всегда права, — говорит задумчиво Арс. — Значит, говорить всё и особенно то, что говорить не хочется? Антон кивает. И они действительно начинают говорить. Было в Иде что-то такое отрезвляющее, её монолог каким-то образом снял всё ненужное им обоим волнение и стресс и они говорили друг другу всё начистоту даже без дрожи в голосе, словно обсуждали что-то будничное, а не семь лет общих страданий. И это не значит, что они ничего не чувствовали при этом, конечно, нет. Говорить и слушать многие вещи было достаточно неприятно, например, сколько у Шаста было любовников, как Арсений легко согласился на свадьбу с человеком, которого едва знал, лишь бы поддержать своё имя, как Антон не переносил всех, кто хоть отдалённо напоминал Арса, как Арсений постоянно путал Алёну с Антоном, присваивая ей какие-то черты Шаста, как та же аллергия на рис. Они вспоминают, как однажды в общежитие пускали по кругу таймер с четырьмя минутами для откровения, и решают сделать так и сейчас, засекая четыре минуты по очереди и рассказывая то, что рассказывать больше всего не хотелось. Как не справлялись, как убивали себя, как порывались друг к другу, но каждый раз не находили в себе решимости дойти до конца. Шаст рассказывает, как чуть не прыгнул, как приезжала тогда мама; как Антон пытался избавиться от вещей Арса, но не смог; как забросил окончательно гитару и пение. Арсений рассказывает про то, что совсем потерял себя, свои мысли и чувства в бесконечном ряду ролей; как прятался в судьбах персонажей, лишь бы не думать о своей. Рассказывает про смерть Марии Александровны и как забыл её, несмотря на всё, что она для него сделала. Антон рассказывает, как у него ехала крыша, как он слышал слова Арсения, когда ему говорил кто-то другой о чём-то смежном, как представлял Арса рядом с собой, как говорил с ним, доводя себя до плачевного состояния. Арсений рассказывает про утраченный интерес ко всем и всему в жизни, как он забил на родителей и последние несколько лет даже на праздники их не поздравляет, потому что те стали слишком чужими; рассказывает про Диму, который всегда был рядом, а Арс даже не удосужился ни разу его поблагодарить, про Серёжу, который явно был на него обижен, но Арсений даже не пытался вернуть их дружеские отношения — Арс забил на всех. Шаст рассказывает про то, что совсем перестал быть честным с мамой, перестал звонить ей так часто и рассказывать о том, что действительно на душе, перестал быть искренним по отношению ко всем; как напивался регулярно в баре и устраивал пьяные дебоши, как курил словно ненормальный по три сигареты за раз. На каждое их откровение Шаст слышит строчку из песни Нервов, там пелось: «Раньше я был хороший — теперь скажи, какой я». Это абсолютно точно их общая мысль, они понимают, насколько хреново вели себя по отношению не только друг к другу, но и ко всему, что их окружало, ко всем, кто их окружал. Дима, Ида, Серёжа, Мария Александровна, тётя Майя — неужели они все заслужили такого отношения? Они всегда помогали ребятам, а они их оттолкнули, бросили. Вот о чём говорила Ида: теперь они видят картину целиком, видят, какой же пиздец устроили. Правда была в том, что этот пиздец происходил не только внутри одного или даже их двоих, это переживали все. И ни Арс, ни Шаст об этом даже подумать не удосужились, они превратили в абсолютную тоску на семь лет не только свои жизни, но и жизни своих близких. Они не просто облажались, они пиздецки проебались. Антон и Арс понимают, что начинать всё сначала, точнее реставрировать, реабилитировать, восстанавливать надо не только их романтические отношения, нет, они угробили все доверительные связи: с Позом, с Серёжей, с Идой, со всеми. И восстанавливать их тоже как-то надо. — Ух ты, что я вижу, — говорит Серёжа с горькой ухмылкой, Арсений с Шастом даже не заметили, как он зашёл на кухню. Стоит, опираясь на дверной проём, смотрит на них. — Оно между собой разговаривает. Не знал, что так бывает. — Да не язви ты хоть сейчас, — фыркает Дима, проходя из-за его спины на кухню. — Шаст! — Это потому, что у них была очень хорошая мотивация, — хмыкает Ида. — Я сказала, что они умрут, если не поговорят. — Моя снежинка! — улыбается Серёжа, целуя Иду, пока Шаст с Позом не могут выпустить друг друга из объятий. — Что ты тут делаешь? Ты же ещё только через дня три вернуться должна была. — Вернулась раньше, хотела сделать сюрприз, но твой сюрприз оказался похлеще, — кивает Ида на Шаста и Арса, которого обнимает Дима. — Ты как? — спрашивает у Арсения Поз, поправляя очки. — Порядок? Не блюём? — Не блюём, — вздыхает Арс, всё же улыбаясь, и Диме кажется, что это его первая искренняя улыбка за очень долгое время. — А ты тут какими? — За мной Серый приехал, он, кажись, слегка не в себе был, — шепчет Дима, склоняясь ближе к Арсению. — Про какое-то там обещание верещал, что выведет всех на свет, я ни хрена не понял, если честно. — Это он мне обещал, — улыбается тихо Антон, наклоняясь к Позу с Арсом, наблюдая краем глаза, как Серёжа воркует с Идой. — На втором курсе. Не думал, что он помнит. — А в чём заключалось обещание? — спрашивает шёпотом Арсений. — Что, если мы с тобой, мы все, когда-нибудь потеряемся во тьме, он нас всех приведёт домой, — улыбается Шаст. — О чём вы там шушукаетесь? — смотрит строго на них Серёжа, а ребята все резко разгибаются, смотря в разные стороны. — Кто? — Мы? — Где? — А может всё-таки их по-тихому?.. — Ида показывает в воздухе жест, словно сворачивает кому-то шею. — Только не твоими руками, mi amour, — кривится Серёжа. — Вас тут как-то слишком много. — Ты сам меня привёз! — возмущается Дима. — Это мой дом, — хлопает глазками Ида. — А нам некуда больше, — отвечает за себя и Шаста Арсений. — Да я никого не гоню, бля, вы совсем что ли? Тут просто тесно, давайте в зал пойдём. Остаток дня проходит очень шумно, они все рассказывают друг другу последние новости, постоянно ностальгируют по учёбе, по институту, даже Ида, которая говорила когда-то, что ей там не по чему скучать. Серёжа работает на крупное издательство переводов и зачем-то подрабатывает преподавателем испанского в их институте, он рассказывает о том, что там изменилось, а что осталось как и прежде. Серёжа говорит, что дипломные работы Димы и Шаста висят на втором этаже как примеры лучших. Рассказывает, как Павел Алексеевич вспоминает их всех, как скучает по их импровизации. Вспоминают Тоху Захарьина, который сейчас активно организовывал различного рода мероприятия в Питере. Они решают, что завтра обязательно должны сходить в институт, Поз говорит, что хотел бы сходить и в общагу, но их вряд ли пустят, на что Серёжа говорит, что он там не раз бывал, и консьержка, которая так и осталась с тех времён и совсем не изменилась, кажется, она даже сидит всё в той же багровой жилетке, вспоминает их постоянно: длиннющего драчуна, его серьёзного очкастого друга и голубоглазого, которому разнесли комнату. Такими они были. Арсений не может сдержать улыбки, общие воспоминания об учёбе, кажется, что-то оживляли внутри него. Арс вспоминает, что когда-то у него в груди был сиреневый сад — так вот, что это: значит, на ветках снова появляются почки. — Ты был невыносимым! — говорит категорично Серый, указывая на Шаста бутылкой пива. Антон уже весь румяный от алкоголя или от тепла в комнате, смеётся только во весь голос, качая головой. — О, бля, бумагу мне помял, всё, пидор хвостатый, не жить тебе! — Ну, к тебе он хоть за бумагу придрался, к Арсу так вообще за цвет глаз, блять! — ржёт Поз. — Мальчику не хватало внимания. — Идите в жопу! — смеётся Антон, утыкаясь лицом в плечо Арсения. — Мне просто хотелось выбесить кого-то и помахать кулаками. — О да, круто ты Арса выбесил, — играет бровями Серёжа. — Дело не туда пошло, — подключается Дима. — Чутка. — Как вы меня заебали, всё, можно мне обратно в Чехию? — отворачивается от них Шаст. — А хуй те, — оскаливается Серый, но потом вдруг становится серьёзным. — А, правда, Шаст, ты сказал у тебя сейчас отпуск месяц, а дальше как? — Ну, Зденек сказал поищет мне работу на удалёнке, хоть и не обещает, — пожимает плечами Антон. — Кто? — хмурится Арс. — Зденек. Блять, это имя. Одно из распространённых в Чехии, шеф мой, — супится забавно Шаст. — Там вообще с именами сложно было, там было много балтов и скандинавов, их имена я даже не пытался запомнить, но многие чешские приходилось. У них есть тип наши имена, вроде Ян, Петя, Паша. Ладно ещё Франтишек, Томаш, Мартин, но, блять, Йиржи, Ондржэй, Войтех, Джулиус! — Джулиус — это лемур из Мадаскара, — хмурится Арсений, и Антона от этой его моськи и комментария просто уносит. — Что? Который «ай лайк ту мув ит, мув ит» пел! — Шаст с Позом от смеха уже плачут. — Арс, Арс, — Антон отходит от смеха, протирает глаза, — знаешь, как меня там называли? То есть моё имя на чешский лад? Тотоно! — Чего, блять? — Арсений выпучивает глаза, улыбаясь во весь рот. — Тотоно? Шаст с Позом и Серёжей просто уссыкаются со смеху. Как мало надо, чтобы рассмешить этих идиотов, — ничего не изменилось. — Тебе повезло, ты просто Арсен, — снова успокаивается Антон. — Ида так и остаётся. А это Митра и Сергиян. — О, Митра, мне нравится, — улыбается Поз. — Почему моё звучит, как армянская фамилия? — смеётся тепло Серёжа. — Тотоно! — снова восклицает обреченно Шаст, и Серый с Позом опять угарают. — Ток так тебя и будем звать теперь, — ржёт Дима. — К тебе реально так обращались? — Иногда, — кривится Шаст. — Но чаще, всё-таки, Антон, Шастом никто не звал, я там никому так не представлялся, не тот уровень доверия, — дует смешно губы Антон. — Была девушка, которая звала меня Тоня, это было мило. — Скажи что-нибудь на чешском, — просит с улыбкой Арсений, и Шаст ни на секунду не задумывается. — Jsi to nejkrásnější, co jsem na tomto světě viděl a bez ohledu na to, co řeknu, vždy tě budu milovat, možná je to pro mě prokletí, — говорит Антон, глядя Арсу прямо в глаза. — Я понял только «на этом свете» и «без огляду» или что-то такое, — улыбается Арсений. — А Серый явно понял больше, — кивает Дима на Серёжу, который поджимает губы. — Созвучен с польским, — говорит Серый Шасту, — который я выучил в прошлом году. Антон только краснеет. Арсений не просит перевода, он и без слов понимает, что Шаст говорил, по глазам, по этому взгляду, по интонации и голосу. Всё понятно. — Он сделал ему предложение на чешском? — лыбится Серёже Дима. — Jdi do prdele, — говорит тут же Шаст. — О, тут и я поняла! — смеётся Ида. На следующий день они все вместе действительно едут в институт, преподаватели, которых они встречают, приветствуют их радостными улыбками и расспросами о том, как она, взрослая жизнь. Шаст ещё не раз слышит о том, что, кажется, он стал ещё выше, и только страдальчески вздыхает на сотый такой комментарий. Антон с Позом действительно находят свои дипломные работы на втором этаже, рассматривают их, и Шаст даже умудряется найти у себя же в рисунке несколько ошибок. Он говорит Диме о том, что не стоило это вывешивать, потому что это же пиздец какой-то, а не рисунок, на что Дима даёт ему лёгкий подзатыльник и говорит, что факт того, что Антону сейчас так кажется, говорит о том, что он вырос в профессиональном плане, только вот свои старые работы говнить не надо, без старых не было бы и новых. Ида играет на фортепиано им в музыкальном классе. Шаст больше не подпевает, он слишком долго не пел и не играл на гитаре, он не может совладать со своим же огрубевшим прокуренным голосом, не хочет портить звучание Иды. А Арсений так хочет снова услышать, как он поёт… Может, Антон ему это ещё когда-нибудь позволит, не пока Арс будет спать, а осознанно разрешит себе спеть в его присутствии. На их любимом месте возле цветов они только замирают, замолкая. Это место слишком много значит для них, и всё, что им остаётся, — это полностью утонуть в воспоминаниях. Здесь неожиданно встретились Ида и Серёжа, здесь заключили своего рода перемирие, что стало началом того, что у них сейчас. Сюда приходил на большой перемене Поз, прячась ото всех, чтобы хоть десять минут поговорить по телефону с Катей, которая на тот момент училась далеко в Воронеже. Сюда Шаст привёл Арсения в день, когда спрятал его от всего мира и тревог из-за разворошенной комнаты, здесь рисовал его впервые. Арсений с Антоном вспоминают, как забавно сквозь ветви фикуса просунулась тогда к ним голова Кримова. Интересно, где он сейчас, как он, носит ли до сих пор кофе участковой, а может, варит ей его уже по утрам, живя в одной квартире. Они не знали, но так оно и было уже как три года: Кримов-таки этими незамысловатыми жестами внимания добился сердца суровой девушки в форме. И каждый раз, когда к Кримову приходили по делу студенты, он вспоминал несуразного длинного Шастуна и тихого умного Попова. На пару минут заходят в библиотеку. Поз вспоминает, как после постановочной драки Арса и Шаста они сидели здесь; как Арсений пришёл и сел к ним, как ни в чём не бывало, как Диму от злости на него чуть ли не трясло. И как же это контрастирует с тем, что Дима чувствует к Арсу сейчас! Сейчас он готов кого угодно, включая себя и Антона, порвать за это бедовое голубоглазое чудо. Защитить от всех, защитить Арсения от самого себя и деструктивных привычек, от саморазрушения. Сейчас Дима готов за Арса убивать голыми руками. Потом они идут в актовый зал: там тихо и пусто, но в головах каждого здесь кажется оживлённо, как и всегда. Ида вспоминает, как выступала здесь всегда абсолютно без чувств, просто для галочки, и как потом в её жизни появилась эта безумная четвёрка, принесла в неё целый ураган чувств и эмоций. Ида вспоминает, как на последний Новогодний концерт они выступали вместе с Шастом, сколько же им всем пришлось приложить усилий, чтобы заставить Антона выступить с ней! Но это было самое прекрасное выступление Иды, самый прекрасный Новогодний концерт, который был в институте. Арсений вспоминает в принципе все свои выступления: всё, что они ставили из спектаклей; занятия по актёрскому мастерству, которые проводились здесь; вспоминает концерты и репетиции. Арс вспоминает, как Антон приходил к нему на репетициях, когда они уже встречались, утаскивал Арсения за кулисы и целовал долго-долго. И как Шаста потом начала гонять преподавательница и организатор, о, а как его Шеминов гонял, когда понял, на кой чёрт Антон приходит на репетиции Арса! Арсений не может сдержать тихого смеха, вспоминая, как Стас гонялся по всему актовому залу за Антоном после того, как искал Арса больше пятнадцати минут, а нашёл в примерочной, прижатым Шастом к стене. Серёжа с Димой вспоминают первую импровизацию, точнее, первую репетицию. Когда они пришли сюда, ещё толком не понимая, куда выльется безумная задумка Захарьина. Со скрежетом зубов вспоминают "Шокеры" и с улыбкой — все остальные игры. Поз проводит пальцами едва касаемо по возвышенности сцены и говорит тихо, так, чтобы его слышал только Серёжа, что никогда не думал, что будет скучать по ударам тока. Серёжа только улыбается ему тепло, обнимая одной рукой за плечи, а Поз уверен, что увидел, как у него в глазах блеснуло. Антон смотрит на актовый зал и кажется видит воспоминания всех сразу. Помнит, как тут репетировали импровизацию, как он начал ревновать Арса к Захарьину и именно это заставило его наконец действовать по отношению к Арсению. Помнит, как весело было участвовать в играх импровизации, как хвалил их Павел Алексеевич, когда они были на высоте, и как разбирал их косяки с бубнежом Стас. Помнит, как Шеминов чуть ли не за шкирку выбрасывал его из актового зала, когда он приходил к Арсу на репетиции, потому что о-о-очень соскучился: ну как так, они целый час не виделись! Помнит, как на первом курсе здесь впервые увидел выступление Иды, как она играла на огромном фортепиано, вся такая маленькая и хрупкая, но стоило ей заиграть Баха, как, кажется, её фигура стала больше и сильнее самого инструмента. Шаст вспоминает, как в первый день учёбы на втором курсе они пришли сюда с Димой, потом прибежал Серый, и они сели на предпоследнем ряду рядом с Арсом. Антон смотрит на те места и, кажется, видит их на втором курсе: Арсений с этой своей надменной деловой миной; Шаст, который пытается уместить колени между стульями, рассказывает Арсу всё про всех, что знал; Дима, переговаривающийся о чём-то с Серёжей, пока на сцене поёт песню Антона Кирилл Бродянский. — Интересно, что с ним сейчас, — говорит тихо Шаст, смотря на сцену. — С Кириллом? — догадывается Арс, смотря на сцену, кажется, он видит все эти воспоминания так же чётко, как Шаст. Антон медленно кивает. — Не знаю, успокоит это тебя или расстроит, но ему замечательно. Антон смотрит с непониманием, Арс только тяжело вздыхает. — Мы думали, после суда ему будет закрыта дорога в эту сферу, только вот змеи всегда найдут щель, чтобы пролезть, — кривится Арс. — Он снимается в средних проектах, ведёт шоу по телику, в общем, Шаст, он хорошо устроился, не страдает, — Арсений нервно хрустит поочерёдно пальцами на правой руке. — Я бы спал спокойнее, если бы увидел, что он кассир в Пятёрочке, но нет, выбился в люди. После всего. Несправедливо. — Брось, — смеётся тихо Антон, устраивая свои ладони на плечах Арса, обнимая его со спины. — Это не важно. Песни вернули. Мне стало спокойно. Вот, что главное. Ты всегда стремился к какой-то высшей форме справедливости, когда дело касалось меня, но так ведь не бывает, Арс, мы живём в слишком неидеальном мире для такого. — В Ампоралитатэ со справедливостью получше? — улыбается Арсений, говоря едва слышно. — Блять, ты серьёзно запомнил это название? — смеётся Шаст в голос. — Невероятный, — улыбается Антон, оставляя быстрый поцелуй на щеке. И можно было бы сказать: словно и не было этих семи лет. Только чувство и детали в поведении их обоих всё-таки показывают, что, нет, семь лет пиздеца были, и так легко их не забыть. Потому что у Арсения от этой необдуманной нежности Шаста внутри всё переворачивается, сердце сжимается до боли. Потому что Антон, несмотря на свои же действия, первым от Арса и отходит, не позволяя себе слишком быстро вернуть всё на круги своя; продолжает держать безопасную дистанцию, боясь, что это всё какая-то его огромная галлюцинация. Потому что после семи лет общего пиздеца не может всё так быстро вернуться в прежнее русло, не может уже счастье быть беспечным, не могут они уже так легко друг друга любить. Ко второй половине дня доходят и до общежития. Консьержка при их виде меняется в лице, кажется, её сейчас кондрашка хватит. — Василиса Петровна, — разводит руками Шаст, широко улыбаясь. — Только не вы, — чуть ли не плачет она, хоть где-то глубоко, очень глубоко в душе она и рада их видеть. — Мы только посмотрим, — улыбается ей мягко Арсений. Консьержка даже не пытается их остановить, пропускает молча. Коридоры общежития совсем не изменились: всё также висят старые плакаты о вреде курения и алкоголя и стоит чуть затхлый запах. Арсений заглядывает в свою комнату один: там сидит какая-то девушка, которая теперь тут живёт, пугается слегка, видя взрослого парня, а потом пугается ещё сильнее, узнавая Арса. Арсений говорит ей, что когда-то тут жил, и она разрешает осмотреться. Ничего не изменилось. Конечно, сейчас комната заполнена чужими вещами, но в целом… Всё те же сквозящие окна, трещина на стене, по которой Арс проводит пальцами, из-за чего чуть сыпется штукатурка. Замирает с тёплой улыбкой возле стола, всё того же стола, на котором благодаря одной бурной ночи с Шастом осталась сильная проломанная вмятина с края, потому что Антон хотел взять его прямо на чёртовом столе. И брал, очень долго, нежно и неторопливо поначалу, а потом практически жёстко и страстно, чего несчастная мебель и не выдержала… Шаст в свою комнату попадает только со второго раза, потому что нынешние жильцы очень «вежливо» посылают его нахер из комнаты, и только благодаря интеллигентности Димы им удаётся на пару минут заглянуть. Всё та же трещина на потолке, всё те же пятна краски на боковой части матраса со дня, когда Антон доделывал в комнате свою живопись. Всё та же царапина на столе от колец Шаста, когда он держался за него в то время, как Арсений вбивался в него сзади. Воспоминания обдают жаром лицо, Антон тяжело сглатывает, краснея до ушей, так и выходит из комнаты. Что-то тут слишком жарко у ребят, хоть бы форточку открыли, а то дышать нечем. Арсений находит Шаста на кухне, тот сидит весь красный и долго гадать не нужно, какие воспоминания ему навевает общежитие. Арс только ухмыляется, подстёбывая Антона, на что тот показывает ему сразу два средних пальца, тут же пряча лицо в ладонях. Шаст говорит, что как-то он это всё не вывозит, что надо бы покурить, и Арсений выходит с ним на балкон. Антон курит как-то нервно, Арс сейчас не очень хорошо понимает его состояние, не может разобраться, что происходит в Шастовой голове. Он нервничает из-за обрушившихся воспоминаний или из-за того, что они, вроде как, снова тут вместе? Арсений пытается лучше понять его настроение через реакцию, дотрагивается едва ощутимо до сжатых на ограждении балкона пальцев Шаста, заглядывает ему в глаза. Антон смотрит на него, поджимая губы, снова затягивается глубоко, а потом резко тушит сигарету о стену и притягивает Арса за лицо к себе, прижимаясь крепко губами к губам. Арсений чувствует всё отчаяние, груз, но не чувствует сомнений: Шаст не сомневается в том, что делает, он не сомневается в том, что хочет вернуть всё то, что у них было, любой ценой вернуть. Несмотря на всю боль и тоску, Антон хочет снова быть рядом с Арсом, быть с Арсом, он не жалеет ни о своём выборе, ни о том, что снова и снова возвращается к нему. Арсений отвечает на поцелуй абсолютно мягко, сбавляя натиск Антона, кладёт свои ладони поверх локтей Шаста и молит всех богов, если они существуют, чтобы они не забрали это, чтобы помогли всё вернуть, чтобы этот выбор Антона был правильным. Молит о том, чтобы он никогда не отпускал его и чтобы не позволил больше Арсу ни по каким причинам отступиться. Шаст тоже смягчает свой напор, обхватывает нежно губами нижнюю губу Арсения, чуть оттягивая её, а потом снова прижимается плотно. — Ребят, вы тут? Да, бля-я-ять! — взвывает Поз, тут же выходя с балкона, а из-за двери слышится приглушённое: — Я проклят!!! Арсений с Шастом тихо смеются искренне, прижимаясь друг к другу лбами. Антон прикрывает глаза, чуть-чуть покачиваясь, Арсу кажется даже, что он пританцовывает, а зная Антона и его любовь к музыке, вполне возможно, что он напевает что-то про себя. И Арсений знает, что происходит так только в те моменты, когда Шаст входит в состояние умиротворённого счастья. Арсений очень хочет, чтобы так оно и было, чтобы Антон снова мог быть счастлив рядом с ним, несмотря ни на что. — Там всё ещё стоит стол с вмятиной, — говорит тихо Арсений, ухмыляясь при виде алеющих щёк. — И с царапинами от колец… Новый жилец жалуется на скрипящую кровать и похеренные пружины, — краснеет ещё сильнее Антон. — Интересно, кто ж это так мебель похерил, — присвистывает, усмехаясь, Арс. — Мне тоже очень интересно, — держит серьёзное выражение лица Шаст. — Ужас какой-то. — Безобразие, — подхватывает Арсений. Они тихо смеются, так и продолжая стоять, прижавшись друг к другу лбами. — Арс, — зовёт Антон едва слышно. — М? — Я сегодня ночью уезжаю… В Воронеж, — добавляет Шаст после тяжёлого нервного вздоха со стороны Арсения. — Поехали со мной. Арс отстраняется от Антона, чтобы посмотреть на него как следует, заглянуть в глаза и понять, что у того сейчас на душе. Всё просто: они встретились после всего этого, теперь не хотят даже на день разлучаться, и Арсений Шаста теперь уже сам от себя никуда не отпустит: это слишком губительно, причём для них двоих, как оказалось. — Я купил два билета сразу, — говорит Антон, поджимая губы; слишком страшно услышать отказ. — Не хотел, чтобы кто-то рядом сидел, вот и купил два соседних места… — Фу, так сорить деньгами, Шаст, — смеётся Арсений тихо. — Да уж. Но я правда не хотел, чтобы рядом оказалась какая-то сварливая бабка или бизнесмен, который всю дорогу будет трындеть по телефону, я не хотел… Но я бы… Я буду очень рад, если рядом со мной будет ехать один притягательный голубоглазый мужчина. — Как его зовут? — ухмыляется Арс, на что Антон только глаза закатывает. — Я бы хотел, Шаст, — улыбается тут же мягко Арсений. — Но?.. — Никаких «но», — пожимает Арс плечами. — Просто я бы хотел. Только надо будет ехать в маске и кепке, чтобы не узнали, а ещё если кто-то сфоткает нас рядом… Шаст, моя менеджер меня показательно четвертует. — Сделаем вид, что незнакомы, — улыбается Антон. — Подумаешь, кто там в поездах рядом с кем не сидит. — Угу, но… Тебе не будет от этого как-то, не знаю, напряжно? — Арсений кусает губы нервно. — Я просто… Шаст, ты точно понимаешь, на что подписываешься, соглашаясь на эти отношения с учётом моего нынешнего социального статуса? Я не хочу, чтобы ты себя как-то не так чувствовал или чтобы тебе было обидно, когда я буду играть натурального мачо на интервью, или… Антон только прижимает Арса к стене балкона, целует снова нежно, поднимая вверх к их лицам края своей куртки, делая вокруг них своеобразный шатёр. — И что это? — смеётся Арсений, отстраняясь от губ Шаста. — Прячу нас, — улыбается Антон. — Чтобы никто извне, не дай Бог, не увидел, какой охуенный парень целует тебя на балконе. Арсений смеётся заливисто, Боже, ну так только Шаст может. Снова притягивает Антона к себе, заставляя довольно урчать в губы. — Я всё понимаю, Арс, — говорит Антон через какое-то время уже серьёзно. — Поверь, после того, что было… уж с этим-то я справлюсь. Это, конечно, другой подвид пиздеца. Но если что, сбежим вместе в Канаду. — Почему в Канаду? — улыбается Арсений, зарываясь пальцами в каштановые волосы. — Там большие бобры, — улыбается Антон, пока Арс смеётся. — Красивая гора. Тихое место. Вот, что ты в последний раз слышал из новостей Канады, что там было? Дорогу перекрыли, потому что оленятко через трассу переходило. Я тебе серьёзно говорю! — Ладно-ладно! — смеётся в голос Арс. — Но пока меня вполне устраивает поездка в Воронеж. Только надо купить доспехи… Потому что, чувствую, тётя Майя попытается меня убить… — Уверен, это не так, — улыбается грустно Шаст. Арсений не может перестать думать, что это всё как-то слишком странно. Не может за два дня произойти и столько всего плохого, и столько всего хорошего до головокружения, это просто не может быть реальностью, это всё какая-то огромная галлюцинация. Когда они садятся в поезд на Воронеж, и Шаст незаметно проводит мизинцем по его запястью, Арсений уверяется в том, что его на пути в отель позавчера, скорее всего, сбила машина и он сейчас лежит в коме, а это всё сон его больного, всё ещё влюблённого, умирающего мозга. Потому что Антон в реальности не мог смотреть на него с этой бесконечной любовью и трепетом, словно и не было семи лет разлуки, словно и не бросал его Арс никогда, словно не предал он все свои обещания. Не может столько всего произойти за один день. А потом Арсений вспоминает, как оно было раньше, во времена учёбы, когда у них всех за один день могло произойти столько всего, что и книги не хватит, чтобы расписать всё произошедшее и все их чувства всего за один день. Даже взять в счёт День рождения Арса: как сначала он нашёл своих друзей за приготовлением торта, как его поздравили, как они ели, а потом внезапно пришлось бежать тушить сарай, а Шасту — спасать козу; как потом они ходили на речку, Серёжа прыгнул в ледяную воду, как они потом его отогревали дома, а позже им позвонила Ида, что числилась у них тогда чуть ли не главным злодеем, а потом они поругались из-за неё, а ночью Шаст долго удовлетворял самые грязные фантазии Арса. И это только один чёртов день! Арсений понимает, что за годы пустой серой жизни, в которой ничего, кроме работы, не происходило, он совсем отвык вот от такой насыщенности и безумия, которые словно бы уехали к чертям вообще из России вместе с Шастом. Арс вспоминает диалог Стива Роджерса и Баки Барнса из «Первого мстителя». «Только не натвори глупостей». «Все глупости отбывают вместе с тобой». Да… Теперь-то Арсений понимает значение этого диалога, этих слов, как никогда чётко. Шаст — его ходячий носитель безумия, насыщенности жизни и палитры всех самых различных эмоций и чувств. Шаст — его художник, что раскрасил серый мир. Своим смехом, своей живостью и искренностью, своим сумасшествием и переменчивостью. Только сейчас Арс в полной мере понимает, насколько была в самом деле скучна и однообразна его жизнь, пока Антона в ней не было. Ради кого Арсений бы сначала чуть не помчался бы первым поездом в Питер, хоть и не планировал; ради кого он бы сел в полный вагон людей, любой из которых мог бы его узнать, чтобы поехать к чёрту на куличики, в пасмурный Воронеж? Ради кого бы Арс ещё так менял свои планы, свои устои, менялся бы сам? Ответ понятен. В Воронеж приезжают рано утром, на улице ещё темно, свет в окнах домов не горит, только в единичных окошках, где было непонятно: встали так рано тамошние жильцы или ещё даже не ложились. Они с Шастом бредут от автобусной остановки до дома, прямо посреди дороги. Безопасно? Абсолютно нет. Завораживающе волшебно? Определенно да. Улицы пустуют, царствует тишина, лишь иногда прерываемая какими-то звуками: помойные кошки лазят по бакам в поисках еды, ворона встрепенулась в небо, скрипит от ветра дорожный знак. Арсению кажется, словно какое-то время назад случился апокалипсис и во всём свете остались только они с Шастом, — идут по пустынным тёмным улицам в абсолютной тишине, прислушиваются к звуку собственных синхронных шагов. Моросит, мелкие капли блестят под столпами света фонарей, мочат волосы. Мигает уголёк сигареты, зажатой между пальцев Антона. Атмосферно. Когда поднимаются по лестнице к квартире, за окнами уже немного начинает светать. Арс почему-то чувствует резкую необходимость, это порыв, который он не в силах сдержать, поэтому он просто притягивает Шаста к себе, останавливая меж лестничных пробегов на площадке возле окон и мусоропровода, прижимает Шаста к стене и целует долго. Антон не сопротивляется, опускает на пол сумку, не отрываясь от губ Арсения, обнимает ладонями его лицо, вдыхает с кожи Арса запах дождя вперемешку с одеколоном. Арсений не может перестать думать, что они сейчас, как два чокнутых подростка, два одноклассника, что начали встречаться. На улице холодно, дома родители — вот и стоят посреди лестничной клетки, слюнями обмениваясь. За окном — угасающая луна, гуляет с шумом ветер по мусоропроводу, на стене с облезшей штукатуркой — надпись: «Стас пидор. Лена шлюха». Вот она, русская романтика. У Шаста есть свои ключи, но на лестничной площадке слишком темно, он далеко не с первого раза попадает в замочную скважину, слишком долго и громко возится, и с той стороны двери слышатся торопливые шаги. В глазке горит пятнышком оранжевый свет прихожей, а тишину лестничной клетки грохотом разбавляет открывающийся замок. Тётя Майя явно Антона не ждала увидеть на пороге, тот не предупредил её, хотел сделать сюрприз. Она вся растрепанная, в своём огромном махровом халате, туго завязанном на поясе, у неё очень заспанные глаза, которыми она хлопает по отдельности. Арс, который пока остаётся незамеченным, так и стоит на входе, в прямоугольничке тёплого света лампы прихожей, привалившись плечом к проему двери. Только смотрит с нерешительной улыбкой, как радостно тётя Майя приветствует сына, обнимая его до хруста в позвоночнике, и прячется в тени. — Боже, Антон, я так рада! У тебя ведь всё хорошо? — Шаст только угукает, улыбаясь счастливо, когда мама наконец освобождает его из своей хватки. — Закрывай дверь и… — она замирает, замечая Арсения, стоящего в дверях, до этого момента он сливался с темнотой на площадке. — Здравствуйте, тёть Май, — улыбается совсем уж нерешительно Арс. — Арсений… — выдыхает Майя, меняясь в лице, а потом улыбается Арсу, как улыбалась ему и девять лет назад. — Что ж ты в дверях стоишь, как не родной, проходи давай! Арсений теряется окончательно. От этой её улыбки, от слов, от бесконечной доброжелательности и радости в глазах женщины. Так и не двигается с места. — Боже, — вздыхает страдальчески Антон, затягивая Арса в квартиру, затягивая на свет, перевешивается через него, чтобы закрыть дверь на замок. — Тёть Май… Мне так жаль, — начинает Арсений, но не успевает договорить, как женщина обнимает его так же крепко, до хруста, целуя в щёку. — Я так рада видеть тебя, — улыбается она широко, не обращая никакого внимания на его слова. — Но ещё больше рада видеть вас. Тут не надо больше никаких дополнительных объяснений, не нужно больше никаких слов. Она его не винит, к тому же ведь ещё в тот день тётя Майя дала ему понять, что принимает его решение, понимает его, несмотря ни на что. Но Арс даже подумать не мог, что она настолько его принимает, чтобы сейчас вот так вот спокойно на него реагировать, она ведь наверняка знала, каково было Шасту. Антон рассказывал, что она приезжала к нему после того, как он чуть… Арсению даже думать об этом страшно и больно невыносимо, если бы он узнал, что кто-то довёл это солнце каким-то своим поступком до такого, он бы придушил его своими руками. Так что если бы тётя Майя принялась его душить, Арс бы даже не сопротивлялся. Слишком много ошибок, слишком неправильное решение, на слишком большие страдания он обрёк их с Шастом. Тётя Майя действительно их не ждала, вообще никого не ждала в гости, поэтому рассыпается в извинениях за беспорядок, которого Арсений, хоть убейте, не видит в квартире. Здесь всё достаточно чисто, аккуратно, всё, как и было в тот Новый год. Разве что, украшений никаких нет за исключением неподключенной жёлтой гирлянды в комнате Антона, но эта гирлянда, как понял Арс ещё тогда, висела здесь круглый год. Арсений наблюдает молча за тем, как Шаст с какой-то тоской включает её, как она начинает сначала мигать, потом медленно сиять, пока Антон меняет режимы подсветки, оставляя на постоянном равномерном горении. — Запылилась слегка, — шепчет Антон скорее сам себе, чем Арсу, сдувая пыль с огоньков гирлянды. Шаст открывает балкон, чтобы комната немного проветрилась. Садится на свою кровать, смотря почти что пустыми глазами на стену возле стола. Арсений сначала думает, что Антон просто задумался или задремал с открытыми глазами, как бывает после тяжёлой дороги и насыщенного дня без отдыха, но потом до Арса доходит: раньше на этой стене были фотографии и рисунки. Там всё ещё таковые были, только вот все рисунки и фото с Арсением были сняты, отчего стена казалась пустоватой. — Шаст, — Арс проводит кончиками пальцев по плечу Антона, садится рядом с ним на кровать. — Всё нормально. Антон только качает головой медленно. Ненормально. Когда они здесь были в прошлый раз, хоть это и было чёртовых девять лет назад, Господи, как страшно звучит эта цифра! Когда они были здесь в прошлый раз, Шаст не мог нарадоваться, что смог привезти Арсения сюда, в Воронеж, домой; светился от того, что Арс в его квартире, в его комнате. Это было так волшебно, ещё и Новый год, их нелепая помолвка… Антон поджимает губы, ему снова жжёт глаза, он не хочет сравнивать, даже задумываться о том, какой контраст у тех мальчишек, что просто не могли нарадоваться своему счастью, с теми, кто они сейчас, с теми, какими стали. Не хочет задумываться, как разрушили то, что было, как разрушили друг друга и самих себя. Шаст не хочет об этом задумываться. — Ида права, — тяжело сглатывает Антон. — Я слишком много рефлексирую. Прокрастинация. Пора начать думать о том, что сейчас и что с этим «сейчас» делать. Когда-то я думал, что не смогу простить себя за то, что сделал с тобой после поцелуя Иды, сейчас я уже почти не вспоминаю об этом… Хоть я и думал временами, что те слова в тот день от тебя, — это моё наказание, я это заслужил. — Шаст… — Подожди, — прерывает Антон. — Я понимаю, что не заслужил. И ты не заслужил. Всё очень сложно, Арс. Но я это к чему. Спустя года, спустя время вместе, я смог забыть о том, как навредил тебе, даже если это и звучит херово, но я это отпустил, я смог себя за это простить. Значит, и ты спустя время вместе и года сможешь простить себя, и я смогу простить тебя. Надо только оставаться рядом друг с другом, говорить честно и открыто, помогать, поддерживать друг друга. И только тогда всё и будет нормально, а если повезёт, будет и хорошо. — Ты вырос, — улыбается Арсений уголками губ, Шаст смотрит на него немного озадаченно. — Прежний ты бы… так не смог. А тут: «Перестали ныть, собрались, погнали дальше». — То есть раньше я был нытиком, да? — возмущается наигранно Антон. — Ну… — тянет Арс, а потом смеётся, получая тычок локтем в ребро от Шаста. — Правда, Шаст, раньше ты говорил, что всё, не простить нам друг друга во веки веков, а сейчас, после настоящего пиздеца, который я устроил, ты говоришь мне, что делать, как переживать это, как заслужить твоё и собственное прощение… Ты вырос. Стал спокойнее, как мне кажется. А я, походу, остался таким же. — Не остался, — заверяет Антон. — Тебе так кажется, потому что это ты, но со стороны виднее, я как-то тоже не чувствовал, пока ты не сказал, и то большая часть моих поступков даже за последние три года никак не вяжутся с понятием «взрослый». Ты принял тяжёлое решение за нас двоих, хоть оно и оказалось по факту губительным, но всё же… оно было необходимым, Арс, если бы ты этого не сделал, ты прав, я бы никогда не уехал отсюда, я бы остался и хер его знает, чем бы это повернулось. Ты взял на себя огромный груз и ответственность, ты уже тогда сделал очень взрослый поступок, пиздецки херовый как по мне, но всё же взрослый. Я бы не смог тебя никуда отпустить, да я и не смог… И жить с этим решением, зная, что это всё было ложью, получать от меня те сообщения и не срываться с места, не просить меня вернуться, держать всё это при себе, — Шаст утыкается лбом Арсению в плечо, — я не знаю, как с таким можно было справляться. Ты ведь наверняка хотел что-то сделать? — Хотел, — отвечает Арс шёпотом, прижимаясь щекой к макушке Антона. — Хотел, Шаст, постоянно. Думал… Знаешь, в соцсетях, если ты заблокировал контакт, ты и сам ему ничего не можешь написать, меня это много раз спасало, потому что я очень часто первое время срывался и чуть не писал тебе… Вся почта красным рябит из-за неотправленных сообщений, черновиков… — Я могу их почитать? — Шаст на самом деле сам не уверен в своей просьбе, не уверен, хочет ли понимать, насколько было тяжело Арсению. Но, опять же, Ида. Она была права, ничего нельзя будет восстановить до тех пор, пока они не поймут, насколько всё разрушено, нельзя реставрировать статую, не оценив принесённый ей ущерб. — Ты уверен? — вздыхает Арсений тяжело, уже, впрочем, доставая из кармана джинсов телефон и протягивая его Антону. — Пароль? — Всё тот же, — улыбается скомкано Арс. Шаст вводит одиннадцать цифр, даже не задумываясь, это просто комбинация, которую его пальцы до сих пор помнили. Заходит на почту и его аж передёргивает: «Черновики: тысяча сто шестьдесят три сообщения». Антон пробегается глазами по части из них, с каждым чувствуя, как тяжесть в груди нарастает. Арсу не было плевать на него, никогда не было, в каждом сообщении — рвущаяся душа, каждое предложение — мольба о прощении и попытке вернуть всё, что у них было, воспоминания, рассказы о том, как прошёл день, вопросы, надежды на то, что у Шаста всё хорошо. — Блять, — тяжело выдыхает Антон, блокируя телефон. — Пиздец. — Угу, — только и хмыкает Арс. — Прости. Шаст ничего не отвечает, откидывает телефон на кровать, притягивает к себе Арсения, усаживая к себе на колени, утыкаясь лицом ему в плечо, обнимает поперёк живота. — Ну, ничего, — говорит Антон, но по его голосу никак нельзя сказать, что это то, о чём он думает на самом деле. Ни о каком «ничего» и речи быть не может. Только Арсений не понимает сразу, что это означает со слов Шаста, поэтому тот договаривает: — Теперь такого не будет. Я не позволю. Ни тебе, ни себе допустить такое больше не дам. Арс, ты как хочешь, говори теперь мне что угодно, только я тебя теперь никуда не отпущу, даже если я тебе на самом деле надоем — всё, хер ты от меня отделаешься. — Очень на это надеюсь, — шепчет Арсений, прижимаясь губами к щеке Антона. — Мы всё ещё можем пройти этот путь вместе? — Мы и проходим его вместе, Арс, всегда проходили, — говорит серьёзно Шаст, поднимая своё лицо, чтобы посмотреть Арсения прямо в глаза. — По отдельности, но вместе. — Звучит, нелогично, — хмыкает Арс. — О-о-о, ты хочешь снова поспорить со мной о логике? — ухмыляется нагло Антон. — Ты помнишь, чем это закончилось в прошлый раз? Я признался тебе в любви. А-а-а, подожди-ка, так это и был твой план, — смеётся Шаст, пока Арсений вздыхает страдальчески, но всё равно срывается на смех. — Хотел выбить из меня эти слова, да? — Антон, всё ещё обнимая Арса, падает спиной на кровать, заваливая Арсения вместе с собой, пока тот тихо смеётся. — А вот и не получилось, — Шаст кусается, не сильно, но ощутимо, но Арс только смеётся громче, потому что на самом деле это щекотно. — Хер тебе, провокатор-манипулятор, так просто не выйдет, я не поддаюсь на такие очевидные уловки! — Антон пробегается пальцами по рёбрам, щекоча, пока Арсений пытается хоть как-то вывернуться из его рук, извиваясь. — Не получилось. — Не получилось, — чуть ли не пищит Арс от щекотки. — Ты прав, я признаю своё поражение, только, пожалуйста, прекрати! — Что прекратить? — ухмыляется Антон, кусая несильно в шею, оставляя рёбра Арса в покое, а потом тут же оставляет нежный поцелуй на месте укуса, отчего у Арсения дыхание перехватывает. — Съем тебя. — На здоровье, — смеётся Арсений. — Тебе не жалко. — Даже себя? — наигранно удивляется Антон, у которого взлетают брови до середины лба. — Особенно себя, — улыбается Арсений, обнимая Шаста всем телом. — Какой же ты всё-таки… вкусный, — ржёт Антон, снова хватая зубами плечо. — Арс… — М? — Арсений прикрывает глаза, кажется, его начинает слишком сильно клонить в сон, на душе впервые за очень долгое время стало действительно хорошо, по-настоящему спокойно, глаза так и закрываются. — Ты мой, Арс, — шепчет в самое ухо Антон, проводя кончиком носа по виску, Арсений может только улыбаться сквозь уже наступающий сон. — Я тебя никому не отдам. И тебе самому тебя не отдам. Мой, только мой, Арс. — Как и всегда, — говорит Арсений тихо, а потом засыпает. Шаст лежит с ним долгое время, не смеет и шевельнуться, боясь потревожить наконец пришедший сон Арса, к тому же, как Арсений сказал, он теперь очень чувствительно спит, малейший звук, малейшее движение могли его разбудить. Поэтому Антон лежит в его объятьях, дыша через раз, только смотрит на Арсения, от взгляда-то он не проснётся. Шаст через какое-то время всё-таки шевелится, дотягивается рукой до телефона Арса, снова читает все сообщения, что Арсений писал ему и не отправлял все эти года. На душе от осознания того, что Арс тоже мучался, легче не становится, куда там, Шасту становится, наверно, только тяжелее. Они оба довели себя до ужасного состояния, из которого выбираться им теперь только вместе, долго, тяжело, но вместе. И Антон не сомневается, что это будет очень трудно, но по-другому и быть не может, они справятся, всё иное просто не имеет смысла. Шаст понимает, что это другой телефон, не тот, что был у Арсения во время учёбы, но он не может сдержать себя, он обещает, что не будет лезть куда не надо, только глянет одним глазком в галерею, чтобы удостовериться кое в чём. И не ошибается. Хоть у Арса и новый телефон, на него был перенесён альбом с фотографиями Шаста. Арсений любил его фотографировать, как и Антон любил фотографировать Арса, и у него был абсолютно аналогичный альбом с фотографиями Арсения и их совместными. Шаст не раз пересматривал эти фотографии во время учёбы, но сейчас он каждую из них видит как будто впервые. Только вот… больше всего чувств вызывает в нём факт того, что альбом, который когда-то назывался «Котёнок», сейчас переименован в «Моя боль». Антон только стискивает зубы покрепче, тяжело вздыхая. Так не пойдёт, думает Шаст. — Терпеть не могу это прозвище, — говорит одними лишь губами, переименовывая альбом обратно. — Может Арсению постелить?.. — тётя Майя не договаривает, прикрывает рот ладошкой, когда Шаст резко подносит указательный палец к губам, призывая к тишине. — Он плохо выглядит, Антон, — шепчет на грани слышимости мама, усаживаясь на стуле рядом с кроватью. Шаст только кивает, соглашаясь. А что ещё сказать, чего можно ждать, не спав и не питаясь почти несколько суток? Арсений ещё выглядит относительно нормально для такого состояния. Он бледный до жути, с кругами под глазами — очень усталая панда. — Антон, я хочу немного объяснений, — шепчет тётя Майя. — Что у вас сейчас? То есть… Я вижу, что вы, вроде как, вдвоём, но… что это значит, Тош? — Всё сложно, — говорит тихо Шаст, — но мы над этим работаем. Есть, над чем постараться, есть, куда стремиться. Сейчас я хочу, чтобы он хотя бы физически пришёл в норму. — Ты знаешь? — Что знаю? — резко поднимает взгляд с Арса на маму Антон. — Что он не хотел… Что так было нужно, — отвечает она спокойно, вздыхая. — Я, стой, а ты откуда знаешь? — Шаст аж вздрагивает и Арсений на нём начинает беспокойно ворочаться. Антон замирает, затаив дыхание, ждёт, пока Арс уляжется. — Ты где? — сквозь сон бурчит Арсений с полуоткрытыми глазами. — Я здесь, Арс, здесь, рядом, — шепчет Шаст нежно, обнимая, поглаживая по чёлке, пока Арсений снова не засыпает крепко. А потом возвращается к разговору с мамой: — Ты знала? — Это было понятно с самого начала, Антон, — говорит она едва слышно. — Это было очень тяжёлое и взрослое решение. Не думаю, что я в том возрасте смогла бы так отпустить от себя любимого человека. Не просто отпустить — прогнать. — Я этого не понимаю, — кусает губы Шаст. — То есть, я понимаю решение, почему он его принял, но… зачем было так?.. — По-другому ты бы не смог, Тош, — говорит она, бегая глазами по лицу сына. — Ты бы не смог его отпустить, не смог бы уехать, ты бы держался за всё это, — она обводит рукой себя, комнату, спящего Арсения. — Ты бы не смог по-другому, Антон. И Арсений понял это так хорошо и отчётливо, как не понял ни один из нас. Шаст ничего не отвечает. Всё, что ему остаётся, — это верить, что теперь всё между ними с Арсом как-то наладится. Можно сказать, наверно, что всё начало приходить в норму. Антон думал, что больше не сможет Арсению верить, не сможет ему доверять, но сейчас, смотря на него спящего, вымотанного в своих руках, он чувствует, что верит ему, верит в них. Вообще не переставал верить на протяжении этих семи лет. Шаст думал, что это была надежда, но теперь понимает, что на самом деле всё это время это была именно вера. Вера в Арсения, в его любовь, несмотря на все страшные слова в тот день, вера в них вместе. Это слишком странно, но у них ведь по-другому никогда и не было, всё с самого начала в их отношениях с Арсом было необычно. Они начали общаться, несмотря на то, что Антон подтрунивал, несмотря на то, как Арсений надменно и высокомерно отвечал на все эти попытки зацепить. Шаст вспоминает, что, по правде говоря, Арсений бесил его неимоверно первое время. Он был красивым, умным, но факт того, что Антону никак не удавалось вывести его на конфликт, задевал. Сейчас Антон понимает, что, скорее всего, всё его поведение, как и сказал Дима, было обусловлено тем, что Шаст действительно пытался привлечь внимание Арсения, вывести его хоть на какие-то чувства, но тот оставался отстранённым. Его бесило, что этот человек держит огромную дистанцию в личном, но при этом не стесняется влезать в личное Антона. Шаста это бесило. Всю их первую вечеринку, когда Арсений напился так, что не помнил ничего с того вечера, Шаст пытался как-то его зацепить, то подкатывал к Арсу с открытой насмешкой, ожидая, когда у Арсения уже лопнет терпение и он ему врежет, то откровенно высмеивал в Арсе что-то. Только Арс в тот вечер никак на это не реагировал, даже будучи пьяным, он только смеялся с того, что Антон говорил про него. Никакой злости, никакой агрессии, голубоглазка только смеялась с того, что Шаст говорил, с подколов, с почти оскорблений. Антону в тот вечер казалось, что Арсений смеётся над ним. Это очень обидело, и когда Арс напился до состояния нестояния, у Шаста на полном серьёзе проскользнула мысль что-то сделать с ним. Не изнасиловать, конечно, но что-то плохое он бы точно сделал, если бы с ними не было Серёжи с Димой. И сейчас Антон с отвращением вспоминает свои мысли в тот момент. Его начало тянуть к этому человеку, который из раза в раз никак на него не реагировал, и это бесило, раздражало, задевало до глубины души. А потом Шаст подружился с ним, совершенно случайно, и это оказалось гораздо опаснее, чем пытаться разводить конфликт, потому что через ничтожное время Антон понял, что влюбляется. «Мне пизда». Именно это он сказал Диме, когда понял, что влюбляется. Именно эти свои слова он вспоминал последние семь лет… Но то, что было у них с Арсом. Между этими воспоминаниями и тем, что произошло в последний учебный год Шаста… Арсений показал ему, как могут любить, как должно быть в отношениях. Антон не только любил Арса, он и чувствовал абсолютно то же в ответ. Он смог поверить, впервые в жизни за все свои отношения Шаст смог поверить в то, что его на самом деле любят. И эта вера, как оказалось, не умирала в нём на протяжении всего этого времени, она жила в нём по сей день. Несмотря на слова Арса, несмотря на расставание, несмотря на семь лет одиночества и боли, Антон не переставал верить в их любовь. Кто-то бы сказал, что это удивительно, потрясающе, кто-то бы сказал, что это невозможно, что так не бывает, Шаст бы сказал, что это норма. Это неизменная постоянная в их с Арсом отношениях, которую они вычислили на втором году и не смогли утратить сквозь всю тоску и время. Времени в два года хватило, чтобы построить между ними мощнейшую связь, чтобы довериться, чтобы раскрыть все карты и стать духовно одним неразделимым целым. Времени в семь лет оказалось недостаточным, чтобы разрушить даже одну эту веру в свои чувства. Не хватило бы и десяти лет, двадцати, века не хватило бы, чтобы разрушить то, что они построили всего за два года. Потому что строили они это вместе, потому что оберегали это даже после того, как разошлись в разные стороны. Ничего на самом деле не было разрушено. Трещины были только нарисованы, это всё было только иллюзией, в которую они оба верили слишком долго, на самом деле между ними никогда не пропадало той связи, доверия и любви, что были. Они лишь думали, что она пропала, что они утратили всё это, что разрушили, — убедили себя в этом. Поэтому сейчас всё кажется таким нереальным, потому что они только сейчас в реальность вернулись. Это было подобно кошмарам Шаста: они думали, что просыпаются из раза в раз, но на самом деле всё время оставались внутри собственной клетки своих внушённых мыслей. И так странно осознавать, что никакой клетки и не было никогда…