Позволь тебя узнать

***

Арсений просыпается, когда время переваливает за полдень, а точнее, уже близится к вечеру. На часах, что размеренно тикают на столе, пол пятого. Шаст всё это время лежал с Арсением, просто не смог себе позволить встать и уйти куда-то, понимая, насколько Арсу сейчас важно отдохнуть и насколько важно при этом чувствовать, что Антон рядом, что теперь всегда будет рядом. — Это был не сон, — облегченно выдыхает Арсений, прижимаясь тут же вплотную к Шасту, зарываясь носом ему в ключицы. Антон понимает, что сделал всё более, чем правильно, оставшись с Арсом на целый день лежать рядом в кровати. — Как ты? — шёпотом спрашивает Антон, поправляя аккуратно чёлку, когда Арсений поднимает к нему лицо. — Выглядишь лучше. — По сравнению с тем, как я теперь обычно себя чувствую, Шаст, я окрылён, — говорит Арс спокойно. Он не улыбается при этих словах, и Антон понимает, что это вовсе не шутка и не преувеличение; понимает, насколько Арсений запустил себя в моральном плане, насколько у него было всё паршиво, раз он чувствует себя окрылённым, просто отоспавшись. — Выглядишь выспавшимся, а на часах пять вечера, — Шаст улыбается, смотря как испуганно округляются у Арса глаза. Он очень хорошо знает это чувство: этот холодный страх от осознания того, что ты продрых целый день. — Ничего, главное, что ты отдохнул, — улыбается Антон мягко, пока возле его глаз расплываются солнечные лучики. — Ты всё время был здесь, — это не вопрос, потому что Арсений знает, что наверняка бы проснулся, если бы Шаст вылез из кровати. — Ты из-за меня потерял целый день отпуска, целый день с мамой. — Не потерял, — качает головой Антон. — Я провёл его с тобой. Не в совсем стандартном понятии этого выражения, но тем не менее. Я ни о чём не жалею, — говорит Шаст тихо. Арсений понимает, что эти слова относятся далеко не только к тому, что он провёл целый день рядом со спящим Арсом. Ему и не надо больше ничего говорить, Арсений всё понимает: Антон не жалеет, что вернулся, что нашёл Арса, что они всё возвращают; Шаст не жалеет о своём выборе. Сделал его почти десять лет назад и, несмотря на всё, продолжает выбирать Арсения. — Спасибо, — это всё, на что Арса хватает, он утыкается снова лбом в ключицы, выравнивая сбившееся дыхание. Антону тоже не надо больше говорить. Он прекрасно видит, что Арсений его понял; видит, что Арсений благодарит так же не только за то, что Антон остался с ним в кровати. И это понимание, чувствование друг друга, как и в лучшие времена, даёт Шасту осознать заново, убедиться в том, что их связь никуда не исчезала, она даже не ослабла за всё это время. Дело было не в том, что они показывали друг другу, словно бы не нуждаются в этом, это ведь было не так: Шаст писал Арсу, Арс оставлял намёки в своих постах, в интервью. Дело было в том, что они сами себе внушили, словно не нужны друг другу. — Пойдём покушаем, — говорит ласково Антон, гладя большим пальцем по углу челюсти. — Совсем исхудал, одна кожа да кости. — Кто бы говорил, — фыркает Арс, вставая с кровати. — Я по крайней мере с ног не валюсь, — хмурится Шаст, подхватывая Арсения под локоть, когда тот, правда, чуть ли не валится. — И вообще. Я не костлявый. Я стройный. — То-о-очно, как я мог забыть, — смеётся Арс, проходя с Антоном, держащим его под руку, на кухню, на которой курит, сидя за столом, тётя Майя. — Тёть Май, доброе ут… де… вечер. Я всё проспал. — Всё в порядке, — смеётся Майя. — Ты хоть отдохнул? — Вполне, — кивает Арсений, усаживаясь за стол. От дыма немного кружится голова, хотя, скорее, из-за комбо дыма и голода. — Антош, положи Арсению еду, пожалуйста, я так села удобно, — улыбается Майя, пока с её губ срывается облачко дыма. — Развела тут курилку, — бурчит Шаст, открывая окно, пока тётя Майя искренне хохочет с вот такого бытового бурчащего Антона. — Раньше хоть форточку открывала, пожила пару лет одна, всё! Всё запустила! — тётя Майя хохочет уже до слёз. Шаст начинает накладывать пюре. — А! Холодное! Всё запущено! Печка не топлена, горшки не мыты, — начинает причитать Антон словами домовёнка Кузи из мультика. Ему эта интонация, эти слова и манера речи как-то комично идут, только отросших кудряшек не хватает и сажи на лице. — Сковородка не чи-и-ищена!!! — Антон, прекрати! — смеётся громко тётя Майя, пытаясь не задохнуться. — Я не могу! Арсений смеётся тихо, наблюдая влюблёнными глазами, как Шаст принимается в сковородке разогревать пюре с котлетами, продолжая что-то бурчать под нос. Тётя Майя кладёт ладонь на руку Арса, привлекая к себе внимание. — Всё детство только этот мультик и смотрел, — утирает слёзы с глаз Майя, отсмеявшись. — Этот и «Бременские музыканты». Знаешь, кто был его любимым героем? Атаманша разбойников! — снова смеётся она. Антон только бросает на неё возмущённый взгляд через плечо, продолжая помешивать пюре и переворачивать котлеты. — Говорят мы бяки-буки, как выносит нас земля, дайте что ли карты в руки, погадать на короля, — припевает Шаст под нос, а тётя Майя только кивает на него с улыбкой. — У меня иногда мысли, что этот мультик его сформировал, эта его свободолюбивость, музыкальность, — улыбается Майя широко. — Но при этом любимая героиня — глава разбойников. Вот и стал хулиганьём. — Не стал, — бурчит Антон, накладывая подогретую еду в тарелку. — Это он сейчас относительно спокойный, и то о-о-очень относительно, — подмигивает тётя Майя. — Ты застал его уже в более тихом возрасте. А когда он был подростком… Арсюш, это было невыносимо. — Ну мам, — стонет обреченно Шаст. — Нас с Андреем каждый день в школу вызывали! Богом клянусь, каждый день! Майя отвлекается на Антона, который ставит тарелку с едой напротив Арсения, усаживается рядом с ней, дуя губы, сверлит взглядом, явно призывая закрыть эту тему. Арс смотрит то на тётю Майю, то на Шаста, принимаясь потиху жевать картоху. — Антон был таким милым ребёнком поначалу, — продолжает Майя, полностью игнорируя возмущенный вздох сына. Складывает ладошки, устраивая на них подбородок. — Такая бусечка в пелёночках лежала, а как только начал ползать… Мы поняли, что у нас бес родился. Арсений смеётся, чуть не давясь котлетой. Картинка маленького зеленоглазого чуда, которое ползает по всему дому, слишком отчётливо рисуется перед глазами, и Арс не может сдержать в себе волну умиления. — Начал всё стягивать, что на столах стояло, разбил бабушкину вазу, чуть не уронил на себя шкаф. Начал ходить — всё стало ещё хуже, — продолжает тётя Майя. — Он и трёх шагов не мог сделать, чтобы не врезаться во что-то или не упасть, спотыкался на ровном месте, постоянно падал, обобился весь. Я думала сначала, что все дети такие, а потом, когда увидела его рядом с другими детьми на площадке, поняла, что это у меня такое чудо-юдо. В рот тянул всё! Песок, листья, чужую одежду, хвосты животных — всё перепробовал! Арсений уже открыто смеётся, и Шаст готов позволить маме сейчас рассказать что угодно, лишь бы видеть эту улыбку. — Они так смешно рядом с Димкой смотрелись всегда, он как будто нашёл себе папу-ровесника! А сейчас, вон какой, не верится даже, — улыбается с блестящими глазами тётя Майя. — Но даже сейчас умудряется вести себя словно ему два года. Ну, вот скажи мне, как можно тринадцать лет прожить с таким ростом и до сих биться головой о низкие проходы? Арсений слушает ещё с десяток таких историй, заканчивает с едой, пьёт медленно кофе, улыбаясь каждому рассказу тёти Майи, смотря на рдеющего рядом Антона. И каждый раз у Арса всплывает только одна мысль: «Словно и не было этих семи лет». — Ты как? Дома посидим или погулять хочешь? — спрашивает Шаст, когда тётя Майя отвлекается на какой-то телефонный разговор и уходит в гостиную. — Так странно проснуться на закате, — говорит Арс, становясь рядом с окном, смотря на синеющее после захода солнца небо. — Я только так в последнее время и просыпался по выходным, — улыбается мягко Антон, садясь на подоконник рядом с Арсением. — Пытался отоспаться за всю неделю. Ну так? Гуляем? — Конечно, — улыбается Арс, а у Шаста сердце пропускает удар от вида родных ямочек. — Можно я кое-что сделаю? — спрашивает тихо Антон. Арсений уверен, что Шаст спрашивает разрешения на поцелуй, поэтому кивает, не задумываясь. Только вот Антон делает совсем другое и Арс удивляется искренне, чувствуя как холодные пальцы Шаста касаются его шеи. Арсений замирает смотря вниз, пока Антон аккуратно вытягивает из-под кофты цепочку с кольцом, пока расстёгивает застёжку цепи. Шаст снимает с него цепочку, снимает с неё кольцо, откладывая цепь в сторону. Антон берёт бережно ладонь Арса и надевает кольцо на безымянный палец на правой руке. — Так намного лучше, — шепчет Шаст, обнимая своими ладонями пальцы Арсения. У Арса сердце из груди выскакивает, глаза слезятся, кольцо ощущается на своём месте, так хорошо, так правильно — идеально. — Спасибо, — снова говорит Арсений, прикрывая веки, прижимаясь лбом к родной груди. — Ну так, гуляем? — Антон слегка прочищает горло, Арс поднимает к нему глаза и видит, что тот отчего-то покраснел достаточно сильно. — Ты чего? — хлопает глазами Арсений. — Ничего, — у Шаста голос хрипит, он снова прочищает горло. — Блять, мне как будто снова восемнадцать, что за пиздец, — краснеет ещё сильнее, пряча за ладонью лицо. — Всё, гулять! Мне нужен свежий воздух, слишком жарко! — говорит членораздельно Антон, широкими ломаными шагами выходя с кухни. — Но ведь окно открыто… — лепечет Арс, сразу вообще не понимая, что это было. Шасту откровенно стыдно. Неловко из-за того, что он в принципе продолжает чувствовать себя так влюблённо рядом с Арсением, краснеет, дрожит рядом с ним, будто ему, блять, шестнадцать. И стоило Антону понять, что вся стена, что была между ними, существовала только в их головах, что на самом деле Арс не переставал его любить, что между ними на самом деле в этом плане ничего не изменилось, как Антон начинает чувствовать, насколько изголодался по Арсению. Во всех смыслах. По этим взглядам, по его смеху и шуткам, голосу, по прикосновениям, объятьям и поцелуям. А ещё Шаст изголодался по сексу именно с Арсом. Он очень старательно подавил в себе минутой ранее шутку про обязанность первой брачной ночи, чувствуя себя при этом безнадёжным идиотом, а потом Арсений прижался к нему. И у Антона буквально кровь закипела. А ещё Шаст знал, что мама сегодня пойдёт работать в ночь, и они с Арсом могли бы… Блять, ну точно как подросток думает!!! — Не той головкой думаешь, блять, — шипит Антон себе под нос, умывая лицо в ванной холодной водой. Они выходят из дома, когда солнце уже окончательно скрывается за горизонтом, хотя на часах ещё только восемь вечера — осень. Шаст выглядит каким-то дёрганным и Арсений вообще-то догадывается о том, что у того на уме, что это была за реакция на кухне, и почему Антону приспичило умыться перед выходом. Арс уже не мальчишка, он очень легко такие реакции и желания считывает, прячет улыбку в вороте куртки, тихо посмеиваясь, наблюдая за Шастом, который хмуро молчит, явно ругая себя за что-то. И это Арсений тоже считывает с лёгкостью, может понять мысли, что сейчас роятся в голове Антона, а потом понимает, что дело даже не в том, что он сам повзрослел и считывает все эти знаки, просто это Шаст, всё ещё его Шаст, которого он всё так же отчётливо чувствует, считывает по жестам, походке, движению мышц лица мысли и чувства. Арс всё ещё видит, что у Антона внутри, читает его как открытую книгу. Совсем не стал понимать и чувствовать его меньше. — Я понимаю, что спорить с самим собой, это максимально интересно, — хихикает Арсений, беря Шаста под руку, — но может со мной поговоришь? — Прости, я просто, я… да, — сбивается Антон. — Ты тёплый. — Спасибо? — улыбается Арс искренне. — Ты тоже. Куда мы идём? — Не знаю, то есть, никакого конкретного места. Тут не на что особо смотреть, спальные районы, ничего особенного, — пожимает плечами Шаст. — Идём по моему обычному маршруту. Где я ходил, когда тут был. — Звучит как строчка из песни, — улыбается Арсений. — Она и есть, — Антон поправляет на Арсе шапку, натягивая лучше на ухо, чтобы не продуло, потому что ветер вообще-то очень сильный, и на себе капюшон застёгивает под горло. — Это была песня о Воронеже, когда я приехал в Москву учиться. Я очень скучал по дому. Хоть значительная его часть и была всегда со мной: ходила рядом, бурчала в своих очках поучительно. Арсений только смеётся с этих слов. Так мило, что Шаст называет Диму своим домом. Антон тяжело вздыхает, замирая у здания за забором. Арсений смотрит на здание школы, старое, чуть облезлое, серое. — Терпеть не мог это место, — говорит Шаст, закуривая сигарету. Арс понимает, что это школа Антона. — Ненавидел. Всей душой. Нам всегда промывали мозги: школа — ваш второй дом, ваше самое счастливое, беззаботное время, самое лучшее время. Если это моё самое счастливое время, я говорил тогда, то дайте мне веревку и мыло, пожалуйста, дальше я не потяну. Шаст весьма грациозно показывает зданию средний палец, после чего они с Арсением идут дальше по улице. — Так плохо было? — тихо спрашивает Арс. Антон тянется за второй сигаретой, Арсений ловит его за ладонь, вглядываясь в глаза. — Не надо. Шаста снова клинит. Он бы никогда не подумал, что будет скучать по тому, что кто-то ограничивает его в курении, но сейчас он без сомнений может сказать, что скучал по этому. По этой заботе, по беспокойству в голосе. В то время, как десятки любовников с ухмылкой поджигали ему сигарету, он вытаскивал её аккуратно из его губ. — Я бы поцеловал тебя сейчас, — говорит Антон шёпотом, чуть-чуть склоняясь к Арсу. — Шаст… — Знаю, что нельзя, что рискованно, даже идти с тобой под руку по улице не стоит, — говорит Антон быстро, даже выпуская от себя руку Арсения. — Просто хотел, чтобы ты знал, что я бы хотел это сделать. Можешь представить, что я это сделал, — заканчивает быстро Шаст, краснея, отворачиваясь от Арсения, продолжая идти дальше. — Шаст! — Арс догоняет его, идёт рядом, улыбается в ворот куртки и говорит тихо: — Представь, что я ответил. Антон тоже улыбается, пряча половину лица в своей огромной чёрной куртке, пряча глаза за козырьком кепки. В таком приятном тёплом молчании они доходят до следующей «достопримечательности». Шаст останавливается на детской площадке за школой, но только потом Арсений понимает, что пришли они не к площадке, а к деревьям, что росли вокруг неё. — Видишь там, — Антон указывает куда-то вверх, Арс вглядывается в ветви, находит глазами висящую пару выцветших красных кед, что покачиваются на ветру. — Эт мои, — усмехается Шаст. — Один придурок со своей компанией после того, как начал расползаться слух, что я по пацанам, после физры подкараулил, вырвал у меня пакет с формой, закинул на дерево. Арсений смотрит на ухмыляющегося Антона с открытой тоской. Он знал, что над Шастом издевались в школе из-за ориентации, но Антон никогда не вдавался особо в подробности. Только вот Шаст, даже рассказывая всё это, даже имея перед глазами вещественное напоминание о тех временах, о том кошмаре, не выглядит грустно, только ухмыляется краем губ, и Арс с восторгом осознаёт, насколько же Антон сильный. — А вон те видишь? — Шаст указывает на пару потрёпанных серых кроссовок, что висят рядом. Арсений на секунду думает, что это кроссы того парня, что издевался над ним, но Антон эту догадку разрушает со смехом говоря: — Это Поза. Он тогда подрался впервые в жизни. Наорал на того парня. Блять, Арс, ты бы знал, как это было эффектно. Потом он взял свои кроссовки, связал шнурки, и сказал, глядя тому парню прямо в глаза: «Если, по-вашему, так называемые педики такое заслуживают, то те, кто с ними дружат, наверняка тоже!», а потом он взял и забросил собственные кроссы на дерево. Шаст смеётся в голос, показывая рукой замах и бросок Димы. — Такая королева драмы, — смеётся Антон искренне. — Но, знаешь, я в тот день понял, что он всегда будет на моей стороне. Шаст улыбается, продолжая рассматривать колышущуюся от ветра обувь, что висела в густых голых ветвях. Арсений понимает, насколько это место, должно быть, много значит для Антона, наверняка оно воспринимается им как какой-то памятник их с Димой дружбы. Арс знал, что Поз всегда был за Шаста горой, ещё со времён детского сада защищал его, дрался за него, оберегал, не позволял обидеть. Но в тот день Поз не просто защитил Антона, он ещё и с полным осознанием подставил под удар самого себя, и этот бросок собственной обуви действительно широкий значительный жест. Это мощный протест против всех, кто позволит себе обидеть Шаста, это обещание Антону всегда быть на его стороне, не смотря ни на что. — Как ты думаешь, как бы всё сложилось, если бы мы с тобой учились в одной школе? — прерывает мысли Арсения Антон. Они продолжают идти, моросить начинает. — В одном классе. — Это была бы катастрофа, — смеётся Арс. — Почему? — возмущается Шаст. — Ты не знаешь, какой я был в школе, меня все терпеть не могли. — Как и меня, — пожимает плечами Антон. — Может, сошлись бы на этой почве. — Я был выскочкой, слишком умным. — Мне такие нравятся, — лыбится Шаст. — А, ну да-а-а, фетиш на умников, — оскаливается Арсений. — Поговорим о марксистско-ленинской идеологии? — ухмыляется Арс, приближаясь к Антону, Шаст как-то быстро теряется, бегает глазами от хитрого прищура голубых глаз к наглой ухмылке. — Или, может, тебя больше привлекает Древняя Греция? Наверняка она, Шаст, школа элатов или софистская? — Не провоцируй меня, — шепчет Антон. Арсений с упоением наблюдает, как у Шаста расширяются зрачки, заполняют собой радужку. Антон выглядит как кокаинщик, только вот он явно выбрал слишком своеобразный наркотик, потому что с Арса он уже не слезет. — Не понимаю, — Арсений склоняет Антона к себе, просовывая лицо к нему под капюшон, к уху, говорит низко, касаясь губами мочки, — о чём ты говоришь, Шаст. Ты знаешь, что на разных планетах время идёт по-разному из-за скорости вращения вокруг Солнца и собственной оси? Удивительно, не правда ли? — Ага, поразительно, — выдыхает Антон, тяжело сглатывая. — Забавно ещё, что ближайшая планета к Солнцу — Меркурий, но жарче всего, несмотря на это, на Венере. Но, знаешь, что ещё интересней? Я уверен, что даже на Венере холодно по сравнению с тем, как с тобой в кровати, — Арс прикусывает мягко мочку, проводя по ней языком, — или на столе, или на ковре, или в душе, или где захочешь, — нараспев говорит Арсений. У Шаста бёдра с пахом и низом живота пробивает жаром, колени подкашиваются. Только бы оставаться в себе. Вот и пожалуйста, лисёнок вырос, как держать себя в руках — Антон понятия не имеет. Арсений вылазит из-под капюшона, улыбается Шасту, как самый настоящий ангел, и, что-то напевая себе под нос, уходит. Антон идти следом не торопится, у него вообще сейчас с ходьбой образовались кое-какие проблемы. — А, насчёт школы, — Арс возвращается к Шасту, — я был бы очень внимательным по отношению к главному хулигану старостой. Просил бы тебя остаться после уроков каждый день, — оскаливается Арсений. — Думаю, моя фантазия для наказаний тебя бы не разочаровала. — Замолчи, — чуть ли не рычит Антон, прикладывая ладонь к губам Арса, и за секунду до катастрофы осознаёт, чем чревато положение его рук у губ Арсения, видит буквально в последнюю секунду проносящееся в голубых глазах намерение, искру. — Даже не смей, — отрывает свою ладонь Шаст, чуть дёргаясь. — А что я? — хлопает глазками Арсений. — Я ведь ничего такого не сделал. Шаст, я что-то не то сказал? — Арс выглядит искренне непонимающим и потерявшимся. Антон думает, что теперь с этим несчастным актёром надо быть в сто раз аккуратнее. — Пересмешник, — бурчит Шаст. — Пойдём. Арс, знаешь, бля, я не знаю, как это сказать… — Антон вздыхает тяжело, быстро возвращая мысли к делам насущным. — Я в любом случае буду уезжать из Чехии, — Шаст тяжело вздыхает, Арсений весь запал теряет, слушает Антона серьёзно. — Не могу я там. Ни тебя, ни мамы, ни Димы, ни Серого. Да, в принципе, не мои там люди. Я очень надеюсь, что с отработанными семью годами мне позволят перейти на дистанционку, надеюсь, что моя репутация у начальства поможет, но если нет, в любом случае, я там не останусь… — Шаст… — Ой, вот не надо, — Антон кривится как от зубной боли. — Давай ещё брось меня второй раз, — Арсений только глаза опускает. — Я так хочу, я так решил, не из-за тебя, Арс, а из-за себя. Прости уж, если разочаровываю, но конкретно в этот раз я думаю о себе в первую очередь. — Это не разочаровывает, — говорит серьёзно Арсений, останавливая Шаста за руку. — Даже радует, Шаст. Хорошо, что ты не забываешь о себе. — Я… Думаю, но и о нас тоже, надеюсь, ты понимаешь, — говорит Антон совсем тихо, Арс едва ли слышит его за ветром, но всё-таки разбирает его слова и улыбается тепло. — И этому я тоже рад, — улыбается Арсений. — Пошли, а то на одном месте холодно стоять. Через какое-то время прогулки, когда они доходят до пешеходного перехода, Арс хватает Антона резко за локоть, оттаскивая с дороги обратно. — Куда ты пошёл? Красный горит, Шаст! — ругается Арсений. — В смысле красный? — хмурится Антон, щуря глаза. — Вон же зелёный горит. — Какой… — Арс смотрит на ту сторону дороги, на светофоре красный. Зелёный? Стоп, серьёзно? — Шаст, это вывеска аптеки! — А, блять, серьёзно? — щурится Антон, срываясь на смех. — Бля, в натуре. — Подожди, Шаст, — Арсений хмурится, — а какое у тебя зрение? — В этом году до минус трёх упало, — пожимает беспечно плечами Антон. — Я новые очки как купил, так ни разу и не надел. — Я бы посмотрел на тебя в очках, — улыбается Арс, пока Шаст краснеет. — Мне кажется, ты выглядишь в них очень мило. Но если говорить серьёзно, Шаст, это не шутки, если плохое зрение, надо носить очки. Хотя бы линзы, если очки не нравятся, но носить хоть что-то, а то это не дело. Зелёный светофор с вывеской аптеки путать. Это опасно. Мало ли, что можно не увидеть? — Ты так и напрашиваешься на поцелуй, да? — хмыкает Антон, а Арс только прячет лицо в капюшон. — Ты бы ещё на всю улицу это проорал, — бурчит на него Арсений. — АРСЕНИЙ ПО!.. — Придурок!!! — Арс затыкает Антону рот ладонью, едва сдерживая смех. — Я заставлю тебя носить очки. Даже не думай, что теперь как-то от этого открутишься. — Как скажешь, папочка, — усмехается Шаст. — А наказание предусматривается в случае неповиновения? — Иди уже! Зелёный! — краснеет Арсений, толкая Антона в плечи. Они продолжают гулять, Шаст проводит Арсения ещё по некоторым местам, которые вызывали у него воспоминания. Показывает Арсению футбольное поле, на котором играл, на котором выигрывал и терпел поражение; на котором повредил ногу, которую до сих пор время от времени могло сводить болезненно судорогой при неудобном положении из-за этой травмы. Антон приводит Арса на крышу одного из жилых домов, остаётся стоять возле двери, имея сейчас не самые приятные ассоциации со всеми чёртовыми крышами, а потом понимает, что у Арсения тоже есть неприятные воспоминания, связанные с гуляньями по крыше. Шаст вспоминает, что Арс, по его рассказам, чуть не сорвался с крыши, ссорясь со своим тогдашним парнем. — Знаешь, — шепчет Антон, притягивая к себе Арсения за пояс одной рукой, второй переплетаясь пальцами с пальцами Арса. — Я думаю, именно друг с другом мы здесь в безопасности. — В каком смысле? — у Арсения клокочет испуганно сердце, он упрямится, когда Шаст пытается вытянуть его на середину крыши, оттягивая от двери. — Я тебя никогда не подпущу к краю и не толкну, — говорит Антон, завлекая Арса в танец, тот медленно шагает с Шастом в поворотах вальса, пока инстинкт самосохранения отчаянно бьёт тревогу. — И ты меня самого не подпустишь к краю, да и я не захочу к нему подходить, пока ты рядом, — улыбается Антон уверенно, и его взгляд сейчас Арсения гипнотизирует, как и его голос, когда он начинает напевать «Однажды в декабре» из мультика «Анастасия», кружа Арса в вальсе. — Боже, это что, снег? — Арсений выставляет ладонь, на которую падает снежинка. — Волшебно. Шаст продолжает петь, кружась с Арсом под первым снегом. Они вместе. Антон поёт так легко, будто и не было того времени с порванными от боли связками; они танцуют в обнимку, словно и не было этих семи лет разлуки, на крыше, словно и нет у них обоих страха этого места — вот, что по-настоящему волшебно. — Будешь ты в декабре, — тихо поёт Шаст, останавливаясь вместе с Арсением, — вновь со мной, дорогая. — Какой же ты красивый, — улыбается Арс одними лишь глазами. Арсений прижимается лбом ко лбу Шаста. Столько хочется показать, выразить свои чувства, только у Арса рядом с Антоном всегда приходит понимание того, что у него ничтожный словарный запас, что он не может теми словами, что знает, хоть как-то, хоть немного из того, что чувствует, передать Антону. Только Шаст ведь и так всё понимает, чувствует то же, и одного лишь взгляда, одного лишь этого жеста с прижатым лбом к его лбу хватает, чтобы почувствовать всё. — Не знаю, как передать всё словами… Все эти чувства… — Для передачи всех этих чувств люди придумали всего одно слово, Арс, — шепчет Антон, прикрывая веки, пока первые снежинки кружатся вокруг них. — Люблю тебя, — тут же говорит Арсений, понимая, что именно об этом слове и говорил Шаст. Антон открывает глаза, ему сейчас так необходимо смотреть в глаза Арса, в эту бесконечную синеву, видеть, что эти слова — правда, что они отдаются у Арса в душе, что это не пустой звук. И Шаст это всё видит, чувствует, и больше эти слова не вызывают в нём недоверия, отторжения или даже отрицания, что были ещё вчера. Больше эти слова не резали по сердцу, не разрывали душу, не злили. Они снова заставляют чувствовать себя дома, на своём месте, заставляют чувствовать себя правильно, чувствовать себя нужным и любимым, как и должно быть. Антон молчит, не отвечает ничего. Арсений понимает, что теперь, после этих семи лет, ещё не скоро услышит от Шаста эти слова, а когда услышит, это будет означать, что они всё-таки смогли, они победили всё это, вместе. Арс очень надеется, что этот день настанет. А пока ему достаточно и того, что Антон остаётся рядом с ним, что возвращается сквозь года боли, обиды и одиночества, снова выбирает Арсения, несмотря ни на что. И хоть он не говорит ничего Арсу словами, вот эти его взгляды, объятия, присутствие рядом — всё это говорит гораздо больше, чем любые слова. Может, Арсению ещё и надо постараться, заслужить прощение, заслужить заново доверие Шаста, может, и надо доказать Антону многое, чтобы снова услышать эти слова, но это не значит, что этого не будет. В том смысле, что, может, Антон и не говорит это, но он точно Арсения любит, он это видит в каждом действии Антона, в каждом его слове. А ещё Арс уверен, что доверие между ними, несмотря ни на что, так и не было разрушено, Арсений не знает, каким образом так получилось, но он точно чувствует, что определённое доверие у Шаста к нему осталось: израненное, травмированное, преданное — но осталось. Арс так уверен в этом, потому что он помнит, что значит не иметь доверия Шаста вовсе. Он вспоминает их первое время общения: Антон не подпускал к своему личному ни на шаг, не рассказывал про школу, про отца, про семью, не рассказывал про неудачные романы. А сейчас Шаст рассказал ему открыто эту историю с заброшенными на дерево кедами, про ненависть к школе, напрямую Арсу сказал, что хотел бы его поцеловать, танцевал с ним на крыше, не пряча сердце. День назад Антон, хоть и под давлением Иды, но всё же рассказал образ своей жизни, что началась после расставания с Арсением. Он мог бы многое умолчать, он мог бы многое не рассказывать, не поднимать некоторые темы, но Шаст рассказывал всё, что было, всё, что на душе. Антон всё ещё доверял ему. После всего… — О чём ты думаешь? — спрашивает почти беззаботно Шаст, дрыгая ногой, свешенной с края крыши. Арсению не нравится, как Антон сидит, кажется это всё небезопасным, поэтому оттягивает всё-таки аккуратно за локоть ближе к центру крыши. — Я же говорил. Я не дам тебе сорваться, а ты — и к краю подойти. Так что за мысли? Выглядишь пасмурно. — Пасмурно? — улыбается Арс по-тёплому. — Теперь солнечно, — улыбается Шаст. — О чём думал? — О том, что ты веришь мне, — честно отвечает Арсений. — После всего. — Не верю, — фыркает Антон. — Вообще ни капельки. — Поэтому мы танцевали на самом небезопасном на нашей памяти месте? Потому что друг другу не верим? — улыбается Арс. — До глубины души не верим, — кивает Шаст со слишком уж серьёзной моськой. — Я приходил на эту крышу очень часто, когда развелись родители, — говорит тихо, повисая сзади на плечах Арсения. — Думал, что… Не знаю, что было тогда в моей голове, шестнадцатилетний я — совершенно другой человек, он воспринимается каким-то незнакомым. — Наверно, у всех так, — отвечает Арс так же тихо. — Когда вспоминаю себя в подростковом возрасте, вспоминаю, как обижался на всех за то, что никто не хотел со мной общаться… Сейчас понимаю, что я сам в этом виноват, я был невыносимым, наверно, и я бы точно был бы плохим другом. Хотя и сейчас… — Это не так, — обрывает его Антон, оборачивая за плечи к себе. — Знаешь, что я заметил, когда поступил в институт? Мы все: художники, артисты — творческие личности, у нас всех были какие-то проблемы в школе, в семье. Я общался со многими ребятами на первом курсе, знакомясь: многих в школе гнобили, многие были просто призраками, которых не замечали даже в классе, у многих проблемы с отцами, с матерями… Мне кажется, в этом есть какая-то закономерность, просто такие, как мы, творческие, уживаемся только с себе подобными, остальные нас не понимают, не могут почувствовать то, что чувствуем мы. И из-за этого в обычном коллективе, не среди артистов и художников, мы не можем найти себе места. Можно быть обычным, находить язык со всеми, но лишь на уровне приятелей, но дальше… Душу друг друга вы понять не сможете, слишком по-разному обустроено. — Интересно, — улыбается Арсений. — Но Серёжа среди нас выживал… — Серёжа — творческий, хоть и выбрал языковедчество, — улыбается приободряюще Шаст. — Но он творческий. Фотографии, литература — его душа всегда лежала к искусству, поэтому мы все к нему и притянулись, а он притянулся к нам. Арс, — Антон бегает взглядом чуть встревоженно по лицу Арсения, — что между вами произошло? Между тобой и Серёжей? Вы были так близки, а сейчас я смотрел на вас и… вы будто едва ли общаетесь. — Он был рядом, — говорит Арс, пока его глаза грустнеют. — А я не был. Он очень быстро от этого устал. У него была Ида, которая была… Шаст, она была раздавлена тем, что мы расстались, для неё мы стали неким символом, доказательством, мы для неё стали причиной верить в любовь, в дружбу, в силу всего этого. А потом я всё разрушил, Ида… была в очень хреновом состоянии. Её вера подкосилась. Арсений потирает устало ладонью лицо, пока Шаст молча внимательно слушает. — Даже несмотря на то, что у них было с Серёжей, она начала сомневаться, начала думать, что раз мы расстались, то и с ними с Серёжей это однажды произойдёт. Он едва смог поставить её на ноги, едва смог переубедить… Я был нужен ему, Иде, а меня не было. Меня не было, — повторяет Арс мрачно. — Я ни с чем не справился. Только делал вид, словно справляюсь, работал, жил. А они видели, Серёжа с Идой видели, что это лишь иллюзия, из которой я сам не смог выкарабкаться. — И это была причина оставлять тебя? — поджимает губы Антон. — Бросать во всём этом? — Нельзя спасти человека, если он сам не хочет спасаться, Шаст, — почти без сил шепчет Арс. — Я их подвёл, тебя подвёл, себя подвёл. Наверно, я плохой человек. — Виноватый не равно плохой, — Антон берёт осторожно Арсения за щёки, заставляя посмотреть себе в глаза. — Всё ещё можно исправить. Или ты даже не попытаешься? — У тебя ледяные руки, Шаст, — улыбается вымученно Арс. — Пойдём домой. — Домой, — повторяет Антон, улыбаясь едва заметно. Арсений не ответил на его вопрос, но Шасту и так всё ясно. Арс уже пытается исправить всё. Сам факт того, что он сейчас здесь с Антоном, что поехал с ним в Воронеж, что говорит с ним так искренне, открывает душу спустя семь лет ада и молчания, уже говорит о том, что Арсений прикладывает огромные усилия к тому, чтобы всё исправить. Арс — не тот человек, который сделал бы больно просто из злобы, даже едва знакомого человека он никогда не обидит для того, чтобы как-то самоутвердиться или выместить на нём какую-то внутреннюю досаду. Каждое действие Арсения, чуть ли не с первых недель их общения, было направлено только на защиту близких, на заботу о них. Арс и этим разрывом хотел сделать лучше, хотел, чтобы Шаст двигался дальше, чтобы ничего его не держало и не ограничивало. Только вот, кажется, Арсений правда недооценил свою значимость для Антона, раз решил, что тот даже спустя такое время сможет забыть его и то, что у них было. А если вспомнить слова Арса про то, что он думал, что Шаст смог бы забыть его за год или два, говорит о том, что преуменьшил он эту значимость пиздец как. Антону от этого и злиться хочется, и рвать всё, метать, но больше Шасту больно, причём больно за Арсения. Почему он думал, что Антон сможет так легко и быстро его забыть? Неужели он правда настолько себя недооценивает? — Я тебя никуда не отпущу, — говорит Шаст твёрдо, когда они уже поднимаются к квартире. — Что? — не понимает Арсений. Он сейчас сам был погружен в мысли, видел, что Антон тоже думал о чём-то, но эта фраза кажется ему какой-то вырванной, словно он упустил часть чего-то, о чём Шаст говорил ему уже какое-то время. — Я тебя никуда не отпущу, — повторяет Антон, сохраняя серьёзность в лице и голосе. Арс понимает, что это действительно вся фраза. К чему только Шаст это сейчас говорит… — Никуда, Арс, — говорит Антон, прижимая Арсения к стене меж лестничных пролётов. — Я с тебя глаз теперь не спущу. — Звучит жутковато, — пытается улыбнуться Арс, но выходит смято, потому что Антон продолжает буравить его глазами. — Шаст? — Я не шучу, — говорит Антон прямо. — Ты поедешь со мной в Чехию за моими вещами, а потом вместе поедем в Питер. — Это даже не вопрос? — глотает волнение Арсений. — Хрен я у тебя что-то ещё спрошу, опять решишь за нас двоих всё через жопу. — Ну спасибо, Шаст, — фыркает Арс, отводя глаза в сторону. — Решения буду принимать я, а ты только рассматривать, — говорит Шаст, притягивая Арсения за лицо ближе к себе. — Ты можешь быть не согласен, я немного поменяю, но в итоге решения буду принимать я. — Диктатура, дожили, — морщится Арс. — Так я смогу быть уверен, что твоя склонность к драме не сможет снова всё похерить. — Нет у меня никакой склонности к!.. — Арсений мычит возмущенно в прижавшиеся губы Шаста, пытаясь вывернуться. — Так бвыло нвувно! — Арс затыкается только в тот момент, когда чувствует язык Шаста у себя во рту, мычит протяжно, обмякая в руках Антона. — Было, не было, — говорит Антон тихо, прижимаясь лбом ко лбу Арсения. — Но теперь будет так. Как ты там однажды мне сказал? Если снова заставишь меня себя так паршиво чувствовать, я тебе шею сверну. — Я говорил это ещё на первом курсе, а ты так и помнишь это, так сильно испугался, Антося? — журит Арс, ухмыляясь. — Почему меня это напугало, а ты, козёл, ржёшь? — бухтит Шаст недовольно, отлипая от Арсения, доходит последний лестничный пробег, открывает перед Арсом дверь квартиры. — Потому что ты на тот момент ещё не знал, чего от меня можно ждать на эмоциях, а я сейчас знаю, чего ждать от тебя, — улыбается Арсений, проходя в квартиру, принимаясь раздеваться. — Тогда ты тем более должен бояться, — Антон, говоря это, как-то весь сникает, и Арсу это видеть не нравится, он притягивает его за руки ближе к себе, закрывает дверь, обнимает Шаста за шею, заставляя посмотреть прямо себе в глаза. — Шаст, — зовёт решительно, — я спокоен, потому что знаю, что ты не навредишь мне. Антон усмехается горько, отворачивая лицо в сторону. Ну да, не навредит, прямо как девять лет назад, когда расфигачил Арсу половину лица от ревности, прямо как два дня назад, когда чуть не придушил своими руками. — Ты ничего мне не сделаешь, — повторяет Арсений. — Ты осознанно никогда мне не навредишь. — А неосознанно? — резко смотрит Антон на Арса. — Блять… Арс, мне пытались… блять! — Что? — Арсений смотрит обеспокоенно на Шаста, который отходит от него, чуть ли не срывает с себя верхнюю одежду и проходит на кухню. Арс идёт за ним, Антон гремит шкафчиками явно сильнее, чем это нужно, пока ставит чайник, рассыпает заварку по кружкам. — Шаст, что пытались? — снова пытается Арсений. Антон садится за стол, нервно трёт лицо, тут же достаёт пачку сигарет из кармана, открывает форточку, почти не вставая из-за стола, закуривает сигарету, нервно вздыхая. Арс садится рядом с ним, кладёт мягко ладонь поверх пальцев Шаста, которые теребят кольца. Заглядывает в глаза так бесконечно участливо и обеспокоенно, пока Антон кусает щёки изнутри, ругая себя за то, что вообще вспомнил это, за то, что поднял эту тему, потому что Арсений теперь точно не отстанет. — Мне пытались прилепить ИРЛ, — говорит Шаст почти что зло, снова глубоко затягиваясь, стуча ногой по полу. — Импульсивное расстройство личности. Ещё со школы. Из-за драк, конфликтов, из-за постоянной ругани с окружающими людьми. Арсений только слушает, продолжая гладить большим пальцем тыльную сторону Шастовой ладони, лежащей на столе. — В школе, потом психолог, с которым я занимался во время учёбы, потом эта в Чехии. Не может же быть такого, чтобы три психолога ошибались! — Шаст… четыре моих психолога говорили мне, что у меня депрессия, скажи мне, похоже словно я в депрессии? — Антон смотрит на Арса долго и всё же мотает головой. — Нет. Не в депрессии. Просто мне было хреново, мне было больно, я потерял своего самого любимого человека, прогнал по собственной воле. Мне было больно, херово, я был в унынии и отчаянии, но я не был в депрессии. Клиническая депрессия обуславливается тем, что у тебя перестаёт вырабатываться серотонин. Ты не просто грустишь, ты на клиническом уровне становишься неспособным чувствовать радость, чувствовать счастье. А я радовался время от времени каким-то вещам, вроде приезда Поза, вроде разговоров с Идой, радовался, когда ко мне прибегал уличный кот, которого я кормил время от времени. Арсений улыбается немного грустно, берёт ладонь Антона в свои. — Психологи ошибаются, они специалисты, конечно, но они же не могут почувствовать тебя изнутри. Шаст, я не психолог, но я тебя чувствую, просто ты такой, эмоциональный, вспыльчивый, яркий, это вовсе не болезнь. Арс смотрит Шасту в глаза, Антон держит слёзы досады — это видно по сжатым губам, по напряжённым мышцам лица и чуть увлажнившимся глазам. Арсений улыбается ему бесконечно мягко и тепло, откладывает в сторону сигарету, туша её об пепельницу. Он пересаживается к Шасту на колени, обнимая его за шею, пока Антон утыкается лицом ему в шею. — Я знаю, что гораздо проще поверить в то, что что-то в тебе обуславливает какой-то диагноз или травма, но не всё можно этим объяснить, иногда мы просто такие. Шаст, я уверен, будь у тебя это расстройство, оно бы проявлялось гораздо чаще и сильнее. У тебя я помню только две эмоциональные вспышки: когда меня поцеловала Ида, и тебе ревностью голову сшибло, и когда я тебя вывел своей мразотностью, до этого причинив огромную боль. Ты правда думаешь, что тут дело в расстройстве? Антон молчит, он не отрицает, не опровергает слова Арсения, а это уже о многом говорит. Как минимум о том, что он его внимательно слушает и осмысливает его слова. — Мы все были травмированные, Шаст, у всех что-то произошло такое, что обуславливало какие-то черты нашего характера, нашего поведения. Серёжа спасал всех, потому что однажды спасти не смог. Ида боялась полюбить и в любовь не верила, увидев, что стало с её родителями. Тебя постоянно бросали, тобой пользовались, и ты перестал верить, что тебя могут по-настоящему любить. Мне говорили, что я должен решать проблемы сам — я перестал делиться с людьми тем, что лежит на душе. Но есть в нас всех черты, которые ничем нельзя объяснить. Чем ты объяснишь умение Серёжи переключаться из дурака в мудреца? Чем объяснишь внимательность и ответственность Поза за всех нас? Просто это они. Такие, какие они есть. И твоя импульсивность, твоя эмоциональность, Шаст, это такая же черта характера, такая же ничем не обусловленная часть тебя. Просто ты такой. И я обожаю это в тебе. Антон отнимает голову от плеча Арса, смотрит на него слезящимися глазами, отчего цвет зелёного искажается, играет оттенками хаки. Арсений улыбается ему с такой мягкостью и поддержкой, что Шаст может думать только об одном: Арс — семья. Он не пропадал никуда на семь лет, лишь спрятался, но не уходил из жизни Антона никогда, Арс — его семья. Давно уже ей стал, как и Серёжа, Ида, Поз, только сейчас Шаст чувствует это как-то по-особенному ярко. — Твоя эмоциональность, она ведь работает не только в плохую сторону, она выходит не только в ревность, боль, обиду, — продолжает Арсений. — Нет, она выражается и в самых тёплых чувствах: в радости, в любви, в восторге. Помнишь, какое восхищение в тебе вызывали ящерки с лягушками, когда мы впервые были вместе на даче Серёжи, как ты играл мне на гитаре и прочувствовал всё настолько глубоко, что вошёл в состояние потока? Помнишь, как исцеловал меня с ног до головы за парочку новых колец на День рождения? — улыбается Арс, а у самого уже тоже глаза начинают слезиться от этих тёплых воспоминаний. — Или как ты радовался, когда увидел Илью в больнице? Как ты в принципе ему радуешься, когда видишь, — смеётся Арсений открыто. Ну серьёзно, Шаст с Макаровым могли видеться раз в пару недель, а всё равно радоваться так, словно не виделись лет пять минимум. — А как ты ревел над смертью Ньюта в «Бегущем в лабиринте», а как рыдал на серии «Друзей», когда Фиби подарили велосипед с цветочной корзинкой, как она мечтала в детстве? — Не рыдал я, — бухтит на него недовольно Антон. — А, то есть, на моей рубашке всё-таки была лужа слюней, да? — смеётся Арсений. — Шаст, — говорит Арс уже серьёзно, но каким-то образом сохраняя на своём лице прежнюю мягкую улыбку. — Ты не болен. С тобой всё в порядке. Просто ты такой. И я люблю тебя. — Невыносимый, — поджимает губы Антон, обнимая Арсения крепко, утыкаясь носом в шею, а потом говорит едва слышно, но точно знает, что Арс расслышит его слова: — Я тебя тоже. У Арсения губы сжимаются в плотную линию, улыбка растягивается. Он прикрывает глаза, чтобы из них не брызнули слёзы. По телу приятной дрожью пробегается облегчение и чувство вселенского счастья — Шаст ему ответил. Арс обнимает крепко, при этом оставаясь нежным, целует в макушку. Другим людям, кому угодно, понадобился бы не один день, ни один месяц на то, чтобы сказать, чтобы жить дальше после того, что они на себя обрушили. А Шаст с Арсением нашли друг друга спустя семь лет страданий и одиночества, спустя семь лет общей боли и страха, нашли и просто упали друг другу в руки, словили друг друга, как будто ничего и не было, как будто это было пусть и тяжёлое, но всего лишь, испытание, которое они прошли вместе, как и все предыдущие, словно победили босса в компьютерной игре и теперь они могут вместе праздновать победу, наслаждаться ей. Арс только и может, что надеяться, что это был их финальный босс, что больше никаких проблем у них не будет, а если и будут, то справятся они с ними намного легче, чем с этой. И они точно справятся, справятся вместе, потому что если они справились с этим… Ничего уже их не сможет сломить. — Чайник кипит, — шепчет Антон на ухо, — дай-ка мне встать. — Я только думал о том, что нас уже ничего не разлучит после такого, и тут, пожалуйста, чайник, — фырчит Арсений, вставая с колен Шаста, пока тот смеётся. — Ничего, — говорит Антон, заглядывая Арсу в глаза после того, как выключает чайник и наливает кипяток по кружкам. — Бутерброды? — С радостью, — улыбается Арсений солнечно. — Я вообще чувствую себя голодным как волк. — Так может погреть тебе картохи с котлетами, тут ещё есть, — предлагает Шаст, поднимая крышку сковороды. — Да, — тут же кивает Арс, чуть позже добавляя, чуть стушёвываясь: — пожалуйста. — Без б, — смеётся Антон, включая плиту под сковородой. — Я тебя откормлю, быстро приведу в форму, — улыбается Шаст, обнимая Арсения со спины, повисая у него на плечах, и Арс не может перестать думать, как же ему этого не хватало. — Я и так в форме, — фырчит напущено Арсений, — я не дрыщ, я стройный. — Это только мой аргумент, — смеётся Антон. — И вообще, не вписывается в это оправдание вот это, — Шаст хочет пробежаться пальцами по выпирающим рёбрам, чуть щекоча, но руки движутся как-то иначе, и выходит так, что Антон просто проводит широко раскрытой ладонью медленно по боку Арсения. Шаст слышит протяжный выдох, чувствует кончиками пальцев лёгкую дрожь. Арс разворачивается к нему, своими руками устраивает ладони Антона на своих рёбрах, обнимает за шею и целует долго в губы. Шаст отвечает на поцелуй мягко, сбавляя натиск, торопливость Арсения, просто показывая, что он значит для Антона всё так же много, всё так же Арс является для него всем миром. Гладит мягко ладонями Арсения по бокам, вызывая у того довольное мычание и дрожащие выдохи, которые Шаст ловит своими губами. — Никуда тебя не отпущу от себя, — говорит Антон, даже не отстраняясь толком, из-за чего касается при каждом слове губами губ Арса. — Ни моя, ни твоя работа, ни Россия, ни Чехия, ни моё начальство, ни твой менеджер — все нахуй пойдут, если хоть попытаются тебя от меня забрать. — Даже два государства? — тихо смеётся Арсений. — Угу, — Шаст кивает вполне серьёзно, — я тебя никуда не отпущу. И если раньше это было, скорее, как желание, то сейчас это константа, Арс. Ты не понимаешь, на что подписался. — Понимаю, — улыбается Арсений. — Очень хорошо понимаю. И очень надеюсь, что так и будет. — Надежда, — говорит Антон тихо, ставя на стол перед Арсом тарелку с картофелем, а потом — чашку чая и бутерброды. — Лучше вера. Верь мне, Арс. — Я верю, Шаст, — говорит Арсений вполне серьёзно, принимаясь уминать картошку. Антон больше ничего не говорит, только улыбается ему мягко. Пьёт чай с бутербродами, иногда бросая на Арса короткие взгляды, чтобы убедиться, что он ест. Арсений заканчивает со своей порцией, смотрит на Шаста, попивая чаёк, а Антон смотрит на него, почти не моргая, и как только замечает, что Арс смотрит на него, тут же отводит взгляд, краснея и прочищая горло. Арсений догадывается о последних мыслях Шаста, ухмыляется тихо, пряча губы за кружкой. — Я буду снизу, — говорит, как ни в чём не бывало Арс, а Антон давится своим чаем. — Что? — Шаст краснеет до ушей, вытирая рукавом байки чай, который полился по подбородку. — Я буду снизу, — пожимает плечами Арсений. — В кровати. Ты ведь об этом так серьёзно думал последние несколько минут? — у Шаста узел тепла в животе сворачивается, у него глаза блестят почти недобро. — Но поскольку решения теперь принимаешь ты, — тянет с провокацией Арс, — я так понимаю, я должен попросить разрешения? — Что? — у Антона хрипит голос, брови подлетают, пока кровь вскипает и приливает от мозга к нижней части тела. — Я, — Арсений встаёт из-за стола, убирает в раковину тарелку, обходит Шаста сзади, повисает у него на плечах, шепча на ухо, — спрашиваю разрешение, — приближается к самому уху, касаясь губами. — Можно я буду снизу, Шаст? — Всё можно, если осторожно, — отвечает Антон тупо, у него уже определённо отключился мозг. Вся кровь прилила к паху. Арсений целует его в щёку и уходит в душ. — Блять… Арс чётко дал понять, какие у него планы на эту ночь с Шастом. Антон и сам об этом думал, нет смысла это отрицать, нет смысла прятать от самого себя свои желания и острый голод. Шаст едва ли себя контролировал весь этот вечер, а теперь Арсений своими руками, своими действиями и словами подрезает Антону всяческие тормоза. Шасту бы контролировать себя и свои желания, хоть как-то держать себя в руках. — Жду тебя в комнате, — говорит Арс, бросая Антону полотенце, когда выходит из душа. Шаст не знает, сколько прошло времени с того момента, как Арсений ушёл в душ, не знает, потому что всё это время пытался привести себя в сознание. Антон успевает только заметить Арса в последнюю минуту, как он скрывается за дверным проёмом, успевает заметить, что Арсений абсолютно голый. Блять. Шаст быстро моется в душе, справляясь за десять минут, его почти трясёт, он не знает, как сейчас будет, боится немного, словно это их первый раз с Арсом. Но вообще-то так оно и есть: это первый раз спустя огромное время, поэтому всё и будет как в первый раз. Арсения придётся долго готовить, а Антону понадобится всё самообладание и выдержка мира. — Быстро ты, — улыбается ему Арс, когда Антон заходит в комнату, оставаясь стоять в дверях. Он сидит в кровати под одеялом, но Шаст видит его голый торс, грудь, плечи, и в целом Антону этого хватает, чтобы дышать прерывисто. — Так и будешь там стоять или пойдёшь ко мне? — ухмыляется Арсений, и от его голоса, этой ухмылки и того, как его глаза пробегаются по телу Шаста, который стоит с коротким полотенцем на бёдрах, уже становится жарко. — Дай мне успокоиться, — просит Антон, подходя к кровати, — иначе всё кончится слишком быстро, Арс. — Я уверен, что для нас двоих сейчас всё в любом случае кончится быстро, с учётом того, как наши тела друг по другу соскучились, — говорит прямо Арсений, пододвигаясь к краю кровати, свешивая ноги на пол. Он притягивает Шаста за бёдра к себе, обнимая за пояс. Арсений чувствует через полотенце, что у Антону уже встал, и это лучше любых слов, любых откровений и просьб сейчас — тело Шаста всё ещё остро реагирует на него, возбуждается от одной только мысли о предстоящем сексе. — Но это первый раз. А я надеюсь, что эта ночь на одном разе не ограничится, — ухмыляется снова Арсений, забираясь пальцами под полотенце. Антон рвано вздыхает, чувствуя горячие пальцы на своих бёдрах, касания отдаются острым желанием и сладкой пульсацией внизу живота, в паху. Арс проводит кончиком носа линию от солнечного сплетения к низу живота, где начинается полотенце. Шаст уже от этого касания ругается сквозь зубы, вцепляется пальцами в плечи Арсения, пока он повторяет путь этой линии уже поцелуями, проводит широко языком возле линии волос. Арс снимает с Антона полотенце, разведя руки в стороны, тут же перехватывает член Шаста у основания одной рукой и проводит языком по краю головки, слизывая капельку естественной смазки. Антон ругается уже в голос, дёргается сильно, поддаваясь вперёд бёдрами, тут же прося за это прощения. Арс только смотрит на него снизу вверх, ловит на себе взгляд Шаста, после чего проводит широко языком по всей длине. Антон чуть ли не скулит, зажмуривая глаза, кажется, он себя переоценил, всё кончится не просто быстро, всё кончится пиздец, как быстро. Потому что Шаст уже чувствует себя на грани. — Не сдерживайся, — говорит Арсений, словно прочитал мысли. — Я кончил первый раз ещё в душе, пока растягивал себя, просто осознавая, что мы будем трахаться. — Блять, Арс, заткнись, молчи, пожалуйста, молчи! — шипит Антон, срываясь в конце на стон, потому что Арсений берёт в рот головку. Арс помнит каждое действие, каждую точку и движение, что приносят Шасту удовольствие, Арс помнит всё. Немного сказывается отсутствие практики на протяжении семи грёбаных лет, только вот практику на других людях Арсений даже не рассматривал, вот и навёрстывает сейчас всё. Арс берёт глубже, обводя языком края головки, надавливая кончиком, облизывает венку на стволе. Шаст снова открывает глаза, смотрит на Арсения, на затуманенные желанием глаза, на блестящие от слюны и смазки губы, сжимающиеся плотно вокруг его члена, на лёгкий румянец на щеках. Вообще-то, Арс сейчас выглядит похлеще самых развратных кадров с порнхаба, о чём Антон и говорит вслух, из-за чего Арсений поднимает на него глаза, так и оставаясь с членом во рту. Шаст сжимает зубы покрепче, хватается за волосы на затылке Арса, пытается хоть как-то себя контролировать, чтобы не начать просто вдабливаться Арсу в рот, не трахать в глотку. Сдерживает себя, насколько это возможно, но бёдра всё же непроизвольно дёргаются вперёд. Арсений успевает вовремя расслабить горло, подавить кашель, рефлекс, совершает глотательное движение этим самым и успокаивая раздражение в горле и избавляясь от накопившейся во рту слюны вперемешку с предэякулятом Шаста. Антон чертыхается, не сдерживает ещё толчка в горло Арса, смотрит на него, пытаясь понять, не делает ли больно, всё ли в порядке. И застывает на секунду: Арсений смотрит на него с такой покорностью, с такой бесконечной любовью и готовностью сделать что угодно, чтобы угодить, что у Шаста дыхание спирает. Антон почти до конца перестаёт всячески себя контролировать, толкается бёдрами, буквально трахая Арса в рот, пока тот продолжает сжимать губы вокруг ствола, водить языком в ритм по члену. Арсений чувствует, как истекает смазкой собственный член под одеялом, понимает, что ему сейчас хватило бы пары движений по стволу, чтобы кончить, но так к себе и не прикасается, кладёт ладони на внутреннюю часть бёдер Шаста, пока тот продолжает двигаться, оглаживает мягко, одной ладонью поднимаясь выше. Антон замирает пока рука между ног оглаживает мягко яички, проводя по чувствительному месту между членом и мошонкой, пока Арс продолжает двигать головой уже сам. Шаст смотрит на него, чувствуя, как его вот-вот накроет волной удовольствия, и в самый последний момент успевает отстранить Арсения, и от зрелища, как от головки члена к губам Арса растягивается вязкая ниточка, Антона окончательно накрывает. Арсений проводит несколько раз рукой от основания члена к головке, пока Шаст кончает, попадая куда-то ему на шею. Антон тяжело дышит, падая к Арсу на колени, обнимает его за шею, притягивая к себе для долгого поцелуя. Толкается настойчиво Арсению в рот языком, пробуя себя на вкус, пока Арс удовлетворённо мычит, пока стонет от одного лишь ощущения ладоней Шаста на лопатках. — Я хочу тебя вылизать, — говорит хрипло Антон. — И это мне надо заткнуться? — скулит Арсений, пряча лицо в изгибе плеча Антона. — Ты не против? Мне необходимо вспомнить твой вкус, везде, распробовать заново... — Заткнись-заткнись-заткнись! — тараторит Арс, прижимая две ладони к губам Шаста. Антон слезает с коленей, откидывает в сторону одеяло, тут же впиваясь взглядом в наготу Арсения, в его возбуждение и желание. И всё-таки даже сейчас Шаст не может сдержать в себе мыслей, что Арс исхудал, что Антону бы позаботиться о нём в полную меру; что он очень быстро сможет привести Арсения в здоровую форму, что бы он там ни говорил. Но несмотря на эту худобу, Арсений остаётся по-неземному красивым, желанным, невероятным. Арс ложится на кровати, откидывая стопой одеяло окончательно, пока рука Антона давит мягко в грудь, чтобы Арсений опустился в постель. — Не холодно? — спрашивает тихо Шаст заботливо. — Я же говорил, — Арс ухмыляется, притягивая Антона к себе, склоняя ухом к своим губам. — С тобой в кровати жарче, чем на Венере. — Идиот, — бурчит Антон, смущаясь. Арсению бы написать сборник «Самые ужасные подкаты к парню», но Антон скажет ему об этом как-нибудь позже, когда эти отвратительные подкаты перестанут на него действовать. Шаст раскладывает Арсения на кровати, замирает, чуть нависая над ним, только смотрит-смотрит-смотрит бесконечно на Арса. Он не зажимается, не прикрывает тело руками, но Антон видит, что и той открытости и абсолютной отдачи, что была у них в отношениях в институте, уже тоже нет. Арсений прячет взгляд, прикрывая глаза ресницами, теребит нервно пальцами простыни. Шаст вспоминает, как Арс рассказывал о том, что их учат на сто процентов контролировать своё тело, включая все нервные навязчивые движения, как особенно учат актёров контролировать свои руки. И Антон понимает, что сейчас Арсений их точно не контролирует, а значит, не контролирует и себя с Шастом, не ограничивает, не играет ничего, остаётся только самим собой. Антону именно это и нужно, чтобы Арс был собой с ним, чтобы был настоящим, пусть неидеальным, не совсем уверенным, но собой. — Шаст, — зовёт Арсений совсем тихо, хватаясь пальцами за предплечье Антона. — Будь, пожалуйста, аккуратен, — просит, открыто смущаясь, — понежнее. У меня слишком долго никого не было, — конец фразы Арс почти что шепчет, пока Шаст смотрит на него этим взглядом, словно Арс — самое красивое, что он видел. Арсений не говорит про то, что у него вообще никого не было. Как-то смущает его факт того, что он словно бы хранил верность Антону эти годы, жил как монах. Нет, это не было правдой, Арс не думал о верности к человеку, с которым порвал, просто ни его сердце, ни тело, ни душа не хотели никого другого. Тело Арсения не реагировало ни на кого, Арс пытался, пару раз дошло до эрекции, до разрядки — ни разу. Арс перестал пытаться, а когда было необходимо сбросить напряжение, справлялся с ним сам, представляя в голове лишь одного человека, на которого его тело действительно реагировало, человека, которого он хотел во всех смыслах. Арсений не хочет говорить об этом Шасту, потому что не знает сам, насколько это здорово, какие эмоции, какие мысли подобное вызовет у Антона. Арс не знает, как он отреагирует на это. Шаст рассказал о том, что начал впускать слишком много незнакомцев в свой дом, в свою кровать, Арсений же напротив закрыл всё это ото всех, и он не хотел, чтобы Антон на фоне этого начал чувствовать себя каким-то виноватым или грязным, а зная Антона, тот ещё как подумает о чём-нибудь таком. — Насколько долго? — спрашивает Шаст, и Арс только тяжело вздыхает, чертыхаясь про себя. Ну вот зачем он это спрашивает? Долго и долго, очень долго, пиздец как долго. Арсений упрямится, продолжая молчать, поджимает губы, отводя глаза в сторону, и Антон сам всё понимает. — Боже… Только не говори, что... Шаст словно спотыкается на половине вопроса, захлёбывается собственным вздохом, когда ловит на себе резкий взгляд Арсения. У Арса во взгляде синий огонь пляшет, у него слезятся глаза, но при этом Антон отчётливо видит, что это не грусть, не тоска — это почти что злость и отчаяние. Арсений не позволял к себе даже прикоснуться людям, которые были ему чужими, плохо знакомыми, Арс всегда говорил и показывал, что близость физическая для него идёт только при условии серьёзной близости эмоциональной. А близость романтическую или сексуальную Арсений мог позволить себя только с любимым человеком, которым был… Шаст. Всегда был Шаст. — Блять, — выдыхает Антон едва слышно, пока его хватает только на это. — Невероятный, — шепчет, покрывая ключицы поцелуями, пока Арсений обнимает двумя руками за плечи. — Какой же ты невероятный, — шепчет сбито Шаст, повторяясь, проходя медленно, не спеша, губами от ключиц к шее, потом обратно, перетекая на грудь. Антон не чувствовал сейчас вину, не чувствовал себя грязным, потому что он был с Арсом, он чувствовал себя в кровати впервые за долгое время правильно и охеренно ещё и психологически, из-за чего физические ощущения возвышались до каких-то нереальных значений. Шасту даже в голову не приходит, чтобы сравнить себя с Арсением. То, как они переживали момент физической, сексуальной близости в эти семь лет разлуки, Шаст не сравнивает, потому что честно считает, что сравнивать тут нечего. Арсу была необходима близость именно с Антоном, только с Антоном, и это заставляет голову кружиться похлеще алкоголя, сердце трепещет, не способное поверить в то, о чём говорит мозг. Шаст чувствует себя счастливым, реально счастливым от того, что Арсений с ним, теперь всегда будет с ним, Шаст лично за этим проследит, он не шутил. У них с Арсом пусть ещё и не закрыты все вопросы после того пиздеца, что произошёл, но тем не менее большая их часть, Шаст хочет в это верить и это на самом деле так, уже позади, осталась у них за плечами. Они могут говорить друг другу о любви и говорят, пусть это ещё и омрачается тем, что было, пусть от этих слов всё ещё и остаётся на языке привкус крови, но и это пройдёт, они смогут отмыть себя от этого, свои души, свои сердца. — Тебе вовсе не обязательно было просить об этом, — шепчет Антон. — Я всегда буду с тобой аккуратен, Арс. Шаст выцеловывает каждый сантиметр кожи, оставляет нежные укусы на контурах тела, оглаживает бока, рёбра, бёдра пальцами. Арсению не надо было просить его быть аккуратнее, быть нежнее, Антон по-другому и не может с Арсом, не с тем количеством тепла и заботы внутри, не с той переполняющей любовью внутри груди. Это всё больше похоже на сон, самый прекрасный сон, что Шасту снился за последние семь лет, и ещё более прекрасным всё происходящее делает то, что это всё происходит наяву: Арс с ним, Арс любит его, всегда любил и будет любить только его, желать будет только его. Антон не торопится, у них в распоряжении время до рассвета, Шаст ни за что не будет действовать сейчас расторопно или поспешно, нет, он готов часами сейчас вот так вот гладить, проводить губами по линиям груди, осыпать поцелуями рёбра, плоский живот. Только вот у Арса возбуждение зашкаливает и Антон понимает, что как-то продолжать его мучить, несмотря на то, что он получил уже первую разрядку в душе по его словам, он уже не может. Шаст ласкает губами грудь, прихватывает аккуратно зубами горошинки сосков, тут же проводя по ним языком, Арсения лишь от этого прогибает в спине. Всё такой же чувствительный, всё такой же отзывчивый на каждое прикосновения Антона, на каждый его поцелуй. Невероятный. Шаст оставляет в покое грудь, когда Арс уже чуть ли не скулит под ним, проходится быстро поцелуями и языком к низу живота, а потом закидывает себе на плечи ноги Арсения, подкладывая ему под поясницу подушку, подтягивая ближе к себе и тут же припадает губами к месту между основанием члена и мошонкой. Арса встряхивает ощутимо, Антон понимает, что в таком положении, с такими острыми реакциями тела ничего толком не получится, поэтому он укладывает Арсения обратно, снимая его ноги со своих плеч, приподнимает за таз, чтобы подложить подушку под поясницу. Шаст устраивается на локтях между ног Арса, снова примыкает губами к члену, проводит широко языком от основания к головке, вбирая её сразу в рот, чувствует вкус Арсения у себя на языке, тут же мычит от удовольствия, пуская вибрацию по члену. Арс ожидаемо вцепляется рукой ему в волосы, тянет чуть-чуть вверх, отстраняя Шаста от члена, а тот смотрит так разочарованно, что Арс едва ли сдерживает стон. Арсений просит Шаста быть помедленнее, тот, видимо, интерпретирует это как-то по-своему, потому что спускается ниже, ласкает языком яички по очереди, а потом, немного приподнимая Арса за таз, опускается ещё ниже. Арсений чувствует, как Шаст раздвигает пальцами ягодицы, а потом — жаркое мокрое касание к колечку мышц. Арс чертыхается довольно громко, тут же толкаясь бёдрами вверх рефлекторно, но Антон удерживает его на месте, обводит медленно языком вход, дышит горячо на влажную кожу, а потом просовывает язык вглубь. Арсений уже не пытается контролировать ни своих рваных вздохов, ни стонов, ни сбитой брани, ни сжатой в волосах руки — слишком хорошо. Шаст прикидывает сейчас в уме, насколько осуществима задумка, пришедшая ему в голову, по сути осуществимость зависит от возможностей его языка, а точнее от его длины (речь не о разговорах, конечно). У Антона язык однозначно был длинным, но достаточно ли, чтобы провернуть эту маленькую авантюру. Арсений пока не догадывается, что Шаст собирался сделать, его и так уносило от ощущения горячего языка внутри, от широких ладоней на бёдрах, Арсу слишком хорошо. Антон толкается языком ещё глубже, пока Арсений дышит через раз, даже если не получится это сделать, в любом случае, Арсу хорошо. Шаст сейчас пытается включить мозг, насколько это возможно в данных обстоятельствах, применяет все свои знания мужской анатомии: на уровне второй фаланги, немного вверх — она должна быть где-то тут… — Блять-блять-блять!!! — слышится громко Арсов голос, который явно стал ниже на несколько тонов. Его рука вцепляется в волосы чуть ли не со всей силы, а Шаст едва сдерживает улыбку: нашёл, получилось. — Что ты, блять, делаешь? — стонет Арсений, пока тело продолжает пробивать сладкой дрожью. — Ша-а-а-ст, бля-а-ать! Антон лучше ощупывает кончиком языка бугорок простаты, оглаживает приятную мягкость, толкается в неё языком, пока Арс уже открыто стонет, не пытаясь даже быть хоть немного тише. А Шаст не отрывается от своего занятия, чтобы попросить Арсения быть потише, не прикрывает ему рот ладонью. Вообще-то Антон ловит настоящий кайф от этих звуков, делает всё, чтобы их стало больше, чтобы стоны Арса стали громче, протяжнее; добивается этого, чуть ли не трахая Арсения языком. Через какое-то время Шаст всё-таки отстраняется, тут же утирая губы ладонью. — Верни, — хнычет Арс. — Тише-тише, — ухмыляется Антон, подтягиваясь к лицу Арсения. — Дай мне минуту, у меня челюсть сводить начало. — Тогда не надо, — пыхтит Арс, опрокидывая Шаста на себя. — Но тебе же понравилось, — усмехается Антон, проводя кончиками пальцев по лопаткам Арса, оглаживая впадинку позвоночника. — Мг-м, очень, — даже не пытается юлить Арсений, — у меня… с члена, наверно, никогда так не текло. — Блять, — Шаст пробегается мокрыми поцелуями по шее, — кто кого тут доводит. — Всё должно быть обоюдно, — смеётся хрипло Арс, и у Антона от звука этого смеха счастье ворочается в груди. — Блять, Арс, пиздец какой-то, — Антону утыкается лицом Арсению в живот, краснеет до ушей, Арс мычит вопросительно. — Мне, блять, двадцать семь, двадцать восемь лет, двадцать восемь, блять, а не шестнадцать. — Это сейчас к чему? — Шаст слышит открытую усмешку в этом вопросе и краснеет ещё сильнее. — К тому, что у меня уже встал, хотя я совсем недавно, блять, пиздец, — продолжает чертыхаться Антон, пока Арс смеётся заливисто. — Надеюсь, ты знаешь, что с этим делать, — ухмыляется Арсений. — Что, куда и зачем суют. — Заткнись, пожалуйста, — бухтит Шаст. — А то я очень быстро отзову своё обещание быть нежным. — Не отзовёшь, — улыбается Арс мягко, притягивая Антона к себе, заглядывает в эти бесконечно зелёные глаза, в которых так много чувств и эмоций, что не один актёр не смог бы сыграть эту палитру правдоподобно. — Ты же не можешь по-другому со мной, — у Шаста от этого голоса, на который Арсений всегда переходит только в моменты какой-то особенно обострённой нежности, внутри всё переворачивается и грудную клетку как будто затягивает горячим мёдом: слишком тёплое, сладкое и тягучее чувство. — Я тебя жёстко трахну, — говорит Антон, напуская на своё лицо самое серьёзное выражение. Арса разносит таким смехом, что слёзы из глаз течь начинают, он едва ли успевает вдохнуть, хохоча. — Чё ты ржёшь? — Шаст пытается казаться возмущённым, правда пытается, но не может он сдержать улыбки, когда видит вот такого расслабленного, тёплого Арса, который помирает со смеху. Антон в этот момент думает, что это лучшее, что может происходить в кровати. Секс на одну ночь, как бы хорош он ни был, партнёры, которые, может, и были заботливы, но вели в кровать исключительно для сексуальной разрядки, — это всё ничто рядом с вот этим. С нелепыми шутками и искренним смехом, с признаниями и откровениями. Это всё ничто рядом с тем, что всегда происходит у них в кровати с Арсом, до сих пор происходит. Провокации друг друга, стёб и шутки, внезапные признания — полная открытость души для любимого человека. Секс на одну ночь, как бы он хорош ни был, никогда не сравнится с теми ощущениями, когда спишь с человеком, с которым у вас одна душа на двоих. И всё-таки Антон остаётся безгранично нежным, думает Арсений с улыбкой, когда Шаст возвращается к своему предыдущему занятию, когда выцеловывает шею, ключицы, грудь, рёбра, живот. Арс не особо осознаёт, в какой момент пальцы Антона уже свободно двигаются в нём, потому что степень удовольствия как физического, так и морального достигает каких-то занебесных значений. Арсений в этом удовольствии теряется абсолютно, отдаёт себя Шасту полностью, даже не задумываясь. — Арс, — выводит его из почти что нирваны голос Антона, когда тот вынимает пальцы и наклоняется к уху. — Можно без?.. Я проверялся, я чист. Арсений ничего не отвечает, только смотрит на Шаста так, что тот понимает, что ему можно всё. Что бы он сейчас у Арса ни попросил, тот разрешит ему всё. Антон не врал, он действительно проверялся месяц назад, а потом у него абсолютно никого не было, кроме собственной руки и фантазии. Да и врать Арсу о таком он бы никогда не стал, слишком велика забота об этом человеке, чтобы соврать о чём-то таком в пользу собственного удовольствия. Шаст смазывает Арсения немного изнутри пальцами, смазывает собственный член. Приникая головкой ко входу, замирает, регулируя собственное дыхание. Арс шумно выдыхает через нос, когда Антон плавно толкается внутрь, он хочет поддаться навстречу, хочет взять всё сразу, потому что голод к такой близости уже зашкаливает, но Шаст держит его крепко руками, пришпиливая к кровати, не позволяя пошевелиться. Так необходимо для них двоих сейчас: Арсу, чтобы привыкнуть, чтобы завтра он смог ходить и сидеть, а не сжимал зубы каждый раз, напрягая мышцы ног или ягодиц; Шасту — для того, чтобы не кончить в эту же секунду, потому что ощущения слишком острые, потому что внутри слишком тесно и горячо. Когда Антону удаётся успокоить немного собственные ощущения и даже ёрзающего Арсения, толкается глубже. Он знает, что не будет входить полностью, это не нужно для того, чтобы им обоим было достаточно хорошо, да и задница Арса такое сейчас не потянет: может, Арсений и подготовил себя сам, а Шаст эту подготовку довёл до идеального уровня — всё равно, это первый раз после слишком долгого перерыва, Арсению сейчас придётся понять, смириться, что пока только так, потому что если иначе, завтра он не встанет с кровати от ноющей боли в заднице. Только вот Арсений это понимать не хочет, Антон это чётко видит, чувствует, что Арс хочет сейчас просто спустить к хренам все тормоза и оторваться, походу, за все эти блядские семь лет. Шаст этого сделать не даст, поэтому продолжает твёрдо держать Арса за бёдра, не давая пошевелиться. Арсений уже чуть ли не скулит, чтобы Антон двигался быстрее, чтобы входил глубже, кидает что-то про то, где его обещанный жёсткий трах, на что Шаст только смеётся, качая головой. — Успокойся, Арс, — улыбается Антон, шепча эти слова Арсению на ухо. — Просто расслабься и получай удовольствие. — Чтобы получать удовольствие, надо, чтобы это удовольствие кто-то доставлял, — бухтит Арсений напыщенно, а потом Шаст проходится головкой члена ровно по простате и Арс стонет в голос, тут же теряя свою мысль. — Хорошо. Расслабляюсь, — дышит тяжело Арсений, пока глаза застилает туманом. — Вот и отлично, — ухмыляется Антон, снова делая толчок в простату, смотрит на то, как Арсений прикрывает глаза, хватая жадно воздух дрожащими губами. Шаст начинает двигаться с уже более-менее определившимся плавным ритмом, почти на каждый толчок распределяя давление на простату, иногда фактически толкаясь в неё, иногда только проходясь краем головки. Антон вообще готов кончить уже от одного только вида Арса под собой, от звуков, что срываются с его губ. Шаст чувствует, что Арсений действительно расслабился и больше не пытался толкаться навстречу, и перемещает одну ладонь Арсу на ребро, большим пальцем потирая сосок. Арсений стонет в голос, Антон бегает глазами по его лицу, по его телу: капельки пота блестят на груди, с головки члена непрерывно капает, с уголка губ стекает накопившаяся слюна. У Арса лицо красное, волосы растрёпаны, глаза блестят демонически и он совершенно не стесняется своих стонов, совершенно не стесняется просить ещё, быстрее и сильнее, когда ему это нужно, не стесняется говорить, если особенно хорошо, этим блядским «да, вот так, ещё, блять, да», произнесённым этим своим низким голосом. У Шаста в этот момент только одна мысль на задворках сознания играет: «А это точно не порно?». А потом Антон думает: нет, не порно, просто это ходячий секс Арсений, который только с ним в кровати позволяет себе отпустить все тормоза; Арсений, который только с Шастом не испытывает никаких ограничений или смущения. И это пиздец как горячо. Сам Арс, то, что он делает, как себя ведёт, и осознание того, что позволяет он такое себе только с Антоном. Шаст чувствует, что вообще-то его уже не хватает, он вот-вот кончит, и очень вовремя он вспоминает, что без презика, замедляет толчки, собираясь выйти, как чувствует, что Арсений сжимает его плотно мышцами внутри. Антон шипит сквозь зубы, замирая, чертыхается на Арса, бросает на него взгляд, чтобы сказать, что ему надо выйти, потому что он вот-вот кончит, и если бы Арс сделал вот это чуть позже произошла бы крайне неловкая ситуация. Только вот у Антона все слова поперёк горла становятся, когда он видит, как Арс на него смотрит: покорно, с просьбой, с похотью. — В меня, — шепчет Арсений, пока щёки обдаёт жаром с новой силой. — В меня, Шаст, — повторяет, пряча глаза за ресницами. — Пожалуйста. — Блять, — Антону пора бы уже ставить счётчик, в который раз слова Арса выводят его из душевного и физиологического равновесия за этот вечер, в который уже раз ему словно плетью бьёт огнём по животу от фразы со стороны Арсения. — Ты уверен? То, как Арс продолжает смотреть, говорит куда больше слов, он не просто уверен, он, блять, хочет этого, Шаст вообще-то тоже, но об этом лучше не думать. Он просто возобновляет ритм, движения бёдрами, рвано дыша. Совершает сильные толчки по простате, пока Арсений продолжает в ритм сжимать его внутренними мышцами. Шаста накрывает, с такой силой, что зрение реально отключается, перед глазами — темнота. Антон даже на мгновение думает, что потерял сознание, только вот всё своё тело он чувствует достаточно ярко, слишком ярко. Слышит протяжный стон Арса, чувствует, что он кончает, снова сдавливая Шаста внутри, отчего ещё одна волна приятной дрожи по телу прокатывается. Антон просто валится на Арсения сверху, не выходя из него, абсолютно измождённый, приятно уставший и как никогда удовлетворённый. — Может, я старею, — хрипит снизу Арс, — но мне кажется, одного раза нам вполне хватило. — Стареем, — бубнит Шаст ему в грудь, — блять, у меня зрение отключилось. — Серьёзно? А у меня в ушах зазвенело и кажется на пару секунд вообще слышимость пропала, — признаётся Арсений. — Пиздец, в натуре, стареем, — смеётся Антон. Он обхватывает Арсения руками, насколько это возможно, чуть-чуть шевелится, чтобы перелечь поудобнее, но едва шевелит ногами, как ему сводит травмированную ногу судорогой. — Ай-ай-ай, блять, стареем!!! — орёт Шаст, скатываясь с Арсения, хватаясь за лодыжку. — Сука, как больно, ща сдохну! — Вытяни её, — говорит Арсений быстро, он садится на кровати резко, чувствует, как из задницы вытекает сперма, — блять, постельное, всё в сперме будет. — Если я ща сдохну, постельное в сперме будет последним, из-за чего я буду волноваться! — продолжает орать Шаст. — Да вытяни ты ногу! — Арсений не может не улыбаться, Боже, какой абсурд, что с ними не так? — Дай сюда. Арс берёт аккуратно Шаста за лодыжку, пытаясь через сопротивление и вой Антона о том, что тот его мучает, выпрямить ногу, всё-таки выпрямляет, вытягивая ногу прямо, растирает мышцы. Когда последняя волна боли стихает, Шаст нервно выдыхает, наконец расслабленный. Арсений смотрит на него с мягкой улыбкой, продолжая массировать ногу, успокаивать мышцы. — Сколько лет с той травмы прошло? — спрашивает Арс, понимая, что вопрос выходит скорее риторическим, потому что Антон только жмёт плечами, улыбаясь при взгляде на вот такого заботливого Арсения. — Может, стоило бы уже сходить повторно к врачу, может, там что-то неправильно срослось или что-то такое? — Там не было перелома, — машет головой Шаст. — И трещины тоже. — Я понимаю, иначе судороги бы не было, — кивает Арсений, растирая мышцы лодыжки. — Я не знаю, может, надо какие-то витамины попить или уколы поколоть? — Нет, спасибо, — бухтит Антон, выворачиваясь из рук Арса, тут же устраиваясь у него на коленях. — Так что там со спермой на кровати? — Придурок, — прыскает со смеху Арсений. — Я всё равно заставлю тебя сходить к врачу. А пока давай сходим в душ. — Прекрасный план, — улыбается Шаст, и Арс тут же целует лучики, собравшиеся возле глаз. Через двадцать минут от силы они возвращаются в кровать, пока Арсений вымывался, Антон сменил бельё, закинув выпачканное в стиралку. Арс никогда бы не подумал, что будет испытывать такой дикий кайф, просто потому что принял душ и лёг в кровать с чистым бельём, о чём он и говорит Шасту. — Ну да, дело ведь только в чистом белье, — усмехается Антон нагло. — И не в том, что мы пару часов трахались. И не в том, что лежим сейчас тут вместе. — Не-а, вообще не при чём, — хихикает Арсений Он наблюдает за тем, как Шаст включает над кроватью гирлянду, выключая всё остальное освещение, после чего возвращается обратно в постель к Арсу. Арсений сразу подползает к нему ближе, устраивает голову у него на предплечье, любуется открыто таким счастливым, удовлетворённым и безгранично красивым Антоном в свете жёлтого сияния. — У меня в квартире, в Питере, над кроватью висит та, что ты подарил, — говорит Арс, не сдерживая капли тоски в голосе. — Наверно, мне это как-то помогало, давало чувствовать, словно ты остаёшься рядом. — Я рядом, Арс, — говорит Шаст тихо, тоже не скрывая своей тоски при этих словах. — Теперь всегда буду рядом… Блять, опять как-то жутко прозвучало, да? — Совсем капельку, — смеётся Арсений, прижимаясь ближе к Антону, прижимаясь всем телом к его боку. Шаст ничего не отвечает, только смотрит на Арсения этими своими щенячьими глазками, как в институте. Арс вспоминает, как ругался на Антона Дима, в шутку, конечно, но всё же. «Шаст, блять, ну хорош, как нищенка на него таращиться, ну уже неловко становится». Антон тогда только фырчал на него почти что обиженно, но, как потом оказалось, Шаст на самом деле не верил, что смотрит на Арсения как-то по-особенному. Он, конечно, думал о том, что у него взгляд теплеет, когда он смотрит на свою голубоглазую любовь, но он никогда не признавал, насколько его глаза меняются, когда он смотрит на Арса, когда тот просто находится рядом, когда рассказывает о чём-то, когда шутит. Арсений не назвал бы это глазами-сердечками, щенячьими глазками или взглядом нищенки, он называет это так только из-за неимения лучшего описания, просто невозможно описать взгляд Шаста, его глаза, когда он смотрит на него. Антон всегда упирался, говорил, что не может такого быть, не смотрит он так на Арса, а потом ему показали одну из записей концерта импровизации перед летними каникулами: Арсений отыгрывал с Серёжей сцену игры «Меняй», а кто-то заснял, как возле кулис сидят Шаст с Позом, и Шаст просто… Словами не описать то, как он на Арса смотрел, как улыбался, да он весь просто светился, смотря на него. Антону тогда дико неловко стало от этого, он даже пытался на людях как-то это контролировать, не смотреть на Арсения так часто, неотрывно, не смотреть так. Ничего вот только из этого ожидаемо не вышло. Серёжа как-то начал стебать Шаста, что он выглядит как брошенный щеночек, когда смотрит, как Арсений разговаривает с кем-то дольше трёх минут, не смотря на него. У Антона глаза бегали от Арса к человеку, с которым он говорил, расширялись так жалобно, словно он вот-вот заплачет, а на лице буквально было написано: «Ну обрати на меня внимание, мне это жизненно необходимо». Серёжа с Позом смеялись с этого, а Ида просто бросала Арсу короткое: «Посмотри на него, а то он сейчас заплачет». И Арсений тут же заканчивал разговор с кем бы то ни было, шёл к этому своему зеленоглазому чуду смотреть только на него, заставлять его светиться. — И о чём ты задумался? — мурлычет Шаст, гладя по лопаткам кончиками пальцев, оставляя несколько поцелуев на лбу. — О том, что ты всё так же на меня смотришь, — мямлит Арсений, расплываясь от приятных ощущений. — Блять, — Антон аж зажмуривается. — Прям так же? — Угу, — мычит Арс, улыбаясь. — Точно так же. Если не ещё больше. — Пиздец, — Шаст потирает ладонью лицо, отгоняя краску. — Мне надо везде ходить в солнечных очках. Чтобы никто не видел, как я на тебя смотрю. — Даже ночью и в помещении? — смеётся Арсений, Антон только кивает. — Будут думать, что ты кретин. — А если увидят, как я на тебя смотрю, подумают, что у меня проблемы в развитии, — фырчит Шаст. — Блять, как вспомню тот видос, сука-а-а. Выглядело так, словно я едва ли дышать не забываю. — А мне нравится, что ты на меня так смотришь, хоть это и палевно до жути, — усмехается Арсений. Они снова замолкают на какое-то время, Антон разглядывает Арса, его тело, что не было прикрыто одеялом, всё думает об этой худобе, о косточках, что стали выпирать сильнее, углы будто стали острее. — Я рисовал тебя, — говорит Шаст совсем тихо, заглядывая Арсению в глаза, пока тот перебирает его волосы пальцами. — Как в песнях Земфиры. В альбомах, гуашью. И карандашами, и акварелью. И на компе. Но больше всего мне нравится рисовать тебя карандашом и углём. Их воздушность лучше передаёт твою изменчивость, свободу… — Я бы хотел увидеть их, — улыбается смущённо Арс. — Уверен, твои работы всё так же прекрасны. — На них ведь ты, — усмехается Антон. — Подкат засчитан, — смеётся Арсений тихо. — Где они? Рисунки. — В квартире остались, в Чехии… — Шаст, — у Арсения голос хоть и остаётся тихим, но обретает какую-то серьёзность. — Когда ты говорил, что я полечу с тобой в Чехию за вещами… — Я говорил серьёзно, — предупреждает вопрос Арсения Шаст. — Может, это звучало грубо, но я не хотел об этом просить, потому что боюсь, что ты откажешься, поэтому сказал так, словно просто ставлю тебя перед фактом. Ты же не против? У тебя нет каких-то ограничений по межгосударственным перемещениям? — Шаст, я актёр, а не политик, какие ограничения? — усмехается Арсений. — Ну, в отношениях ограничений достаточно… — Всё-таки тебя это напрягает, да? — поджимает губы Арс. — Нет, Арс, нет, — мотает головой Антон, прижимаясь лбом к губам Арса. — То есть, напрягает, даже не так, Арс, меня дико бесит, злит, но не то, что надо прятать наши отношения, поверь, я вполне с этим согласен, мне главное, чтобы знала мама, Поз, Серёжа с Идой, на остальное мне плевать. Меня бесит не то, что я не смогу похвастаться кому-то: смотрите, какой у меня заебатый парень актёр. Меня дико злит всё это в целом, то, что мы, живя в двадцать первом веке, должны бояться любить того, кого хотим, то, что репутация строится на романтических связях, то, что пол твоего любимого человека может лишить тебя карьеры, будущего. Меня так дико это бесит, Арс. Эта страна, общество, законы о запрете ЛГБТ пропаганды, где они, блять, эту пропаганду видят? Бесит. Что поцеловать тебя на улице не смог бы спокойно, даже не будь ты публичным лицом. Бесит. Что, одевшись ярко, можешь оказаться побитым за углом. Бесит. Со школы думал, привыкну, просто смирюсь с этим, а нет блять, не могу, не получается, ярость так и рвёт изнутри. Я боялся, пока был маленьким, а потом я вырос и страх превратился в ненависть, в гнев, и стоило кому-то только вякнуть что-то про «педика Шастуна», он уже ловил кулак в ебало. Я отстаивал своё право быть собой кровью и потом. А они, блять, сделали это буквально незаконным. Пиздец. — Шаст, — Арсений обнимает его всем телом, утыкается ласково губами и носом в шею. — Плевать на них. Плевать на них всех. У нас есть тётя Майя, Ида, Серёжа, Поз, на кой чёрт нам ещё чьё одобрение? — Речь не об одобрении, — Антон оставляет дорожку поцелуев на линии ключиц. — Это ущемление прав. — Пусть идут на хер, м? К чёрту каждого, у меня снова есть ты, — Арс заставляет Антона посмотреть себе в глаза. — Мне больше ничего не надо, пусть весь мир идёт нахер, мне плевать. А как в Чехии было с этим? — Ну, там перестали преследоваться однополые отношения с 1962-ого, вроде. Есть законы о защите от дискриминации по признаку ориентации, браков однополых нет, только гражданские партнёрства регистрируются. — Так вот зачем я тебе в Чехии, — посмеивается Арс. — Дурак, — фыркает Шаст. — Меня вполне устраивает и удовлетворяет наша помолвка на втором курсе. У нас — кольца, — вскидывает брови Антон, показывая Арсению их переплетённые пальцы с кольцами. Арс от этой моськи возмущённого Шаста только сильнее смеётся. — Моя мама дала благословение, у нас был священник и свидетель! — Кто? — смеётся Арсений до слёз. — Поз с Серым? — А я не понял, что тебя не устраивает? — пока Антон продолжает играть эту несерьёзную ссору и сохранять напущенное возмущение у себя на лице, Арс не может перестать смеяться. — Козёл, — закатывает глаза Шаст, тяжко вздыхая. — От козла слышу! — тут же подключается Арсений, обнимая Антона руками крепко-крепко, пока у того не начинает сипеть голос из-за нехватки воздуха. — С меня хватит, — бурчит Шаст. — Я подаю на развод. — А кто тебе его даст? — улыбается Арсений широко. — Не понял? — Развод даётся только при согласии двух супругов, я не согласен. — Я тебя заставлю, — шепчет сурово Антон. — Не-а, не заставишь, — смеётся Арс, — а даже если у тебя это как-то и выйдет, всё равно не получится. — Почему? — Потому что после подачи на развод, супругам даётся ещё время в несколько месяцев на обдумывание, вдруг помирятся, всё как-то уляжется, — Шаст только губы дует, он понимает, откуда у Арса все эти познания об устройстве данного процесса, но даже думать о том, что Арсений был женат, хоть и было это всё спектаклем, всё равно неприятно. — Но потом ты откажешься от развода. — Почему это? — продолжает дуться показательно Антон. — Потому что уже через день полезешь ко мне целоваться, — улыбается Арс, а потом открыто смеётся с наигранного, слишком уж возмущенного вздоха Шаста. — Я полезу? А сам-то? — Антон тычется носом в рёбра, щекоча, кусается несильно. — И сам тоже, — смеётся Арсений. — Шаст, стой, серьёзно, хватит, у меня нет сил смеяться, не щекотись! — Нет такого слова: щекотись, — прыскает со смеху Антон. — Сильно устал? — тут же сменяет Шаст своё озорство заботой. — Угу, — Арс укладывает Антона обратно к себе, устраивая голову у него на груди. — Давай спать. Шаст улыбается расслабленно, обнимает Арсения за плечи. Он хочет выключить гирлянду, чтобы в комнате было достаточно темно для спокойного сна, но Арс его останавливает. — Не надо, оставь, — говорит он, как будто уже засыпая. — Так я всегда чувствовал, что ты рядом… — Я рядом, Арс, — говорит Антон немного грустно, дотягиваясь всё-таки до выключателя гирлянды, отрубая её. — Теперь рядом. Даже в непроглядной тьме я буду с тобой, Арс. Комната погружается в темноту, только фонари с улицы разбавляют мрак в комнате. Шаст видит в прямоугольнике света на стене мелькающие тени — снег идёт, падает большими хлопьями. На улице холодно, в комнате темно. Арсению тепло, а Шаст словно светится снова изнутри. Так и засыпают, плотно прижавшись друг к другу.