Больно

Михаила отстранили от всех обсуждений, связанных с Ленинградом по неизвестной причине, но он догадывался, кому принадлежала инициатива выдвинуть такое решение. В связи с недостатком информации и вечными переживаниями в последнее время у него в голове крутились совсем бредовые мысли, которые неизменно начинались с ужасного: «всё Пётр I сделал правильно, и Российская Империя не должна была пасть», а заканчивались на самом желанном: «Санкт-Петербург остался бы столицей под надёжной защитой». Поддавшись собственным тревогам, не в силах ждать и ничего не делать, Михаил начал методично и тщательно проверять все стены офиса Ставки Верховного Главнокомандования на прочность. Тем более, времени у него было много — по причине болезни и плохого самочувствия (когда тебя бомбят, уснуть не получается, а ходишь ты и выглядишь, как зомби, казаться здоровым нереально) Москву отстранили от командования и от обсуждения дел собственного города. Стены в офисе оказались надёжными и удивительно звуконепроницаемыми, но была одна лазейка в виде небольшого окна. Хоть оно и было сделано на совесть, при невероятном упорстве, желании и куче потраченного времени можно было расслышать обрывки фраз. Например, когда кто-то открывал окно, чтобы покурить. Михаил так совсем недавно и, естественно, «по абсолютной случайности» узнал, что положение, сложившееся под Ленинградом, Сталин в тот момент оценивал, как катастрофическое, однажды даже употребил слово «безнадёжное» и говорил, что, видимо, пройдёт ещё несколько дней, и Ленинград придётся считать потерянным. Если бы не выученная вежливость от Саши и наличие голоса разума, Михаил бы уже сто раз обматерил самым благим и отборным русским матом Жукова, который всё знал, но продолжал его успокаивать и говорить, что Ленинград не отдадут. «Как будто я истеричка какая-то, — разозлился Михаил, — да, вспылил один раз, но кто бы не вспылил на моём месте!» В общем, он решил делать вид, что ничего не знает, и оперировать информацией в своих интересах. Используя только смекалку и одно окно, Москва получил информацию, что 12 октября пала Калуга, 14 октября — Боровск, 18 октября — Можайск и Малоярославец, 20 октября право обороны подступов к столице передали командующему Западным фронтом Жукову. Михаил никак не мог понять: зачем нужна немецкая разведка, если всё возможно так просто узнать? Москва совсем не испугался того, что он на осадном положении. Больше всего он боялся за свой народ. Это было довольно логично, так как вся жизнь города определяется жителями. Именно люди творят историю, а город впитывает их порывы и подстраивается. Михаил столько всего пережил, видел так много поколений, но именно это он запомнит на всё время своего существования. Он сохранит их лица в памяти, будет вспоминать и отдавать дань уважения. Как бы ни старался, Москва не мог воспринимать отвагу людей — своих и из других городов — как должное. Столь яростное желание не отдавать его на растерзание врагу Михаил ценил. Ценил настолько, что был снова готов ринуться на амбразуру. Но он помнил слова Жукова в точности и не собирался совершать глупости. «Оказывается, глупости совершаются и без моего вмешательства», — усмехнулся бы Михаил уже 1 ноября, если бы его в этот день не погрузили в сон насильно и не увезли из города.