Больно

Михаил понял, чем его активно пытаются усыпить, когда почувствовал сладко-дурманящий аромат. Его уже погружали в бессознательное состояние с помощью хлороформа где-то в 19 веке: Пирогов очень хотел испробовать новый анестетик, а Москва, не забыв про своё бессмертие, согласился. Михаил бы порадовался, что вспомнил, да знания эти ему никак не пригодятся: мужчина, который его держал, был сильным, даже слишком, а ещё один приспешник-шкаф, стоящий рядом, не делал положение Москвы выгоднее. Прикинув, что могло бы понадобиться этим людям, Михаил закрыл глаза, не в силах победить из-за слабости. Он хотел взять их хитростью, даже руками развёл, как будто уже потерял сознание, а амбал, держащий его, не повёлся и продолжал держать тряпку с хлороформом. «Опытный, зараза», — разочарованно подумал Михаил, и спустя пару секунд мир в его глазах померк. Когда Москва проснулся, уже смеркалось, насколько было видно из окна поезда. К первым делом возникшему удивлению, что он вообще проснулся, добавилась ещё сотня вопросов. — Что вам от меня нужно? — задал он первый из всех крутящихся в голове. — Мы следили за тобой, — объявил амбал номер 1, как окрестил его Михаил, — ты около месяца околачиваешься у офиса Ставки Верховного Главнокомандования и ничего не делаешь… — Очевидно, — подхватил второй, — ты дезертир, который сожалеет о том, что предал Родину, поэтому мы благодушно взяли тебя воевать и везём к самому пеклу ожесточённых боёв. Можешь сказать спасибо! — Москва хотел было возразить, но как только открыл рот, его тут же прервали. — Или ты ни о чём не сожалеешь? — глаза амбала номер 2 угрожающе сузились, — с такими у нас разговор короткий! — он покрутил в руках непонятно откуда взявшийся пистолет. Недолго думая, Михаил постарался вежливо и доходчиво — что, как оказалось, нейтрализовало друг друга — объяснить, мол, он не дезертир и вообще Родину — с большой буквы — любит, но никакие доводы не были способны убедить эти два здоровенных лба. — Куда хоть отправляемся? — устало спросил связанный Михаил после двух дней тщательного налаживания контакта и задабривания в тщетных попытках добиться хоть какой-то адекватности. — На границе тучи ходят хмуро, — подмигнул Владислав — за эти два дня Михаил узнал имя того самого «амбала номер 2», девичью фамилию матери, почему его отец никогда не уважал фрицев и почему мужчина имеет право называться мужчиной только с исполнением 21 года, — мы направляемся прямиком в ад, в Дубосеково. Новость впечатляла: на границе сейчас складывается опасная ситуация, а если кто-то заметит, что он не умирает от выстрелов и взрыва мин, то придётся несладко не только Москве, но и Сталину. Правда, сказать: «Ребята, можно выйти на этой станции?» не представлялось возможным. Идея спрыгнуть с поезда тоже не имела перспектив: конвой тщательно за ним следил, хоть помимо них в вагоне было ещё человек 90. Подговорить сотоварищей по несчастью не получилось уже в первый день, ведь все они поехали по собственному желанию — удивительно! Михаилу внезапно в голову пришла забавная мысль — ему остаётся только ждать, как он ждал новостей про Сашу или прорыв линии обороны на подступах к столице. Ждать и постараться выжить на поле боя, не вызывая подозрений. «Бред какой-то, — Москва не мог ничего не предпринимать и просто ожидать, ведь осознавал, чем эта рискованная вылазка может кончиться, — я должен хоть что-то сделать». Он попытался выпрыгнуть в окно со второго этажа, но его удержали, а потом связали. Михаил предпринял вторую попытку — уже из окна туалета, но он застрял. В общем, теперь его даже в туалет одного не пускали. Сложившаяся ситуация самого Москву не забавляла — он был в состоянии между отчаянием и слепой яростью: люди умирают, так зачем его берут на войну, где он будет только мешаться? Встрявший, как в трясине, в своих мыслях и эмоциях, Михаил не заметил, как грохот поезда утих и кто-то сказал: «Приехали».