Больно

Москва никак не мог понять — почему поезд не разбомбили по дороге? Что это: невероятное везение или закон подлости? Единственное логичное объяснение, что он смог придумать, это как какой-то немецкий военачальник, основываясь на чувстве собственного превосходства, командует: «Пусть едут на этом поезде, везут сюда людей и боеприпасы — нам же лучше. В концлагерях явно не хватает рабочих рук и подопытных кроликов». Вихрь мыслей Михаила прервал пока что самый конструктивный диалог из всех по пути в Дубосеково: — Мы доехали без проблем! Мы — русские, с нами Бог! — выкрикнул какой-то молодой парень, как поезд начал снижать скорость. — Очнись! Очевидно, что это — ловушка! И мы добровольно в неё попадёмся, — возразил другой. «Очевидно, это ловушка», — стучало набатом в голове у Москвы. Он предвидел этот вариант и был морально к нему готов. Если, конечно, готовностью можно было считать частичную надежду на то, что план «Я буду притворяться мёртвым до конца» сработает. «В конце концов, лучшего плана придумать в данной ситуации нельзя, так что сойдёт и этот, — решил для себя он ещё день назад. Не было и намёка на нервозность: Михаил не привык долго беспокоиться насчёт своего будущего, — главное не думать про Сашу, и умирать будет не страшно». Если Москва умрёт, город начнёт чахнуть без него, но этот процесс происходит постепенно. На смену найдут новую кандидатуру, не менее перспективную, а Сталин не даст новости просочиться в СМИ, и она не дестабилизирует ситуацию в стране. В общем, Михаил опасался только похищения и удержания, поэтому, когда он выходил из поезда, его психологическое состояние нормализовалось, насколько это возможно в условиях войны и постоянной физической слабости. Ему некстати вспомнился ответ Сталина на предложение о сдаче столицы, звучавший как: «Можете взять лопаты и выкопать себе могилы». Москва задумался, не поздно ли ещё, если он уже под конвоем отправился в пешее путешествие в ад наяву, своими же ногами шагая к погибели. Спустя час пути выяснилось, что они не в Дубосеково — приезжать прямо к разъезду было слишком опасно, поэтому все пойдут до конечной цели маршрута пешком. Они провели две недели в этом походе, и Москве пришлось снова привыкать к тому, что он давным-давно позабыл и надеялся никогда больше не вспоминать. Он давно забыл, что в военное время нельзя разводить костры, и нужно спать с оружием в обнимку. Единственным, кого он хотел бы обнять в столь суровое время, всё ещё оставался Саша. Как бы Михаил ни старался не думать, ночами ему всё равно снился Саша, и он просыпался утром с огромным разочарованием. Его разочарование было столь заметно, что уже вставшие утром солдаты спрашивали, не тосковал ли Москва по своей возлюбленной. О, Москва тосковал, да так сильно, что нельзя было выразить словами. Именно поэтому он собирался выразить свою тоску Саше лично при встрече и вовсе не через слова (с детской наивно-отчаянной надеждой, что тот жив). Михаил привык не только разочаровываться по утрам, но и постоянно быть настороже. Когда он и ещё около 60 солдат крались к разъезду, Москва даже не вздрогнул от звучавших выстрелов: был готов. «Я был готов ко всему, — думал Михаил, резко вдыхая и выдыхая, — но не к этому». Его ранили в первые пять минут пребывания у разъезда, и теперь он одной рукой зажимал рану, а второй пытался отстреливаться. Оказалось, что отстреливаться от танков чертовски сложно, однако остальные солдаты каким-то невообразимым способом справлялись. Один неравнодушный, ещё совсем молодой парень, подбежал к нему и слегка оттащил Москву от эпицентра поля боя. Он посмотрел на кровоточащую рану, помотал головой и сжал руку Михаила в своей. — Ещё рано, — с какой-то подростково-бойкой уверенностью сказал парень, — сдаваться. Русские не сдаю… — раздался выстрел, и он закашлялся кровью. Солдат успел посмотреть Михаилу в глаза и улыбнуться перед тем, как камнем упасть навзничь. Москва слишком часто видел смерть, но каждый раз она казалась ему чем-то нереальным, чьей-то поставленной сценой: люди — актёры, они на самом деле не умирают. «Русские не сдаются, — прошептал Михаил, баюкая ещё тёплое тело, — их убивают». Он действовал на автомате. Он даже не был знаком с этим человеком. Он видел в нём того бойкого парня из 14 века, который помог сбежать Михаилу из плена Золотой Орды. Вот он лежит, а Москва пытается до него достучаться, зажимает кроваво-красную рану у самого сердца, в котором ещё теплится жизнь. Вот он смотрит на Михаила своими голубыми глазами, которые сливаются с небом, и улыбается. В последний раз. Его глаза закрываются навсегда. В реальность Москву вернула тупая боль от нового снаряда. Он чертыхнулся: второй раз ранен и снова смертельно. Ещё немного, и его раскроют. Михаил посмотрел на уже остывшее тело и свои окровавленные руки, перевёл взгляд на поле боя, где обнаружилось ещё десять таких же тел и танки, своими громоздкими гусеницами придавливающие их к земле. Кости глухо хрустели, когда по ним проезжались. Москву охватило какое-то звериное бешенство, он умел подавлять свои эмоции, но безучастно смотреть на гибель своего народа было выше его сил. Столица аккуратно положил труп молодого парня на почву, первый раз за столько лет помолился и встал, взяв гранаты, которые в загробном мире уже не пригодятся прошлому владельцу. Не танк двинулся на него, о нет. Это Михаил двинулся на танк, и бой обещал быть занимательным и кровопролитным. Москва верил, что граната его не убьёт, а Ленинград после войны соберёт его тело по частям и соединит вместе. Кроме веры у него ничего не оставалось: все пути назад отрезаны, путь вперёд лишь один. Михаил не успел сделать и трёх шагов, как его повалил на землю мужчина не из их роты в ближайший окоп. — Ты куда, идиот, лезешь?! — крикнул мужчина в унисон со звуком звучащих отовсюду выстрелов — солдаты мстили за павших. Он выхватил из рук Москвы гранаты, — ты должен жить во благо советского народа! «Он знает, кто я», — интуитивно понял Михаил. — Как догадался? — Сталин подсказал, — нахмурился мужчина, — приказал тебя убить в случае, если ты поставишь всех под угрозу своим положением, — он выдержал паузу, — я не люблю тянуть: решай сейчас — ты хочешь умереть? — проникновенно посмотрел Москве в глаза. Подумав, Михаил помотал головой. Он не смертен, но кто знает, остаются ли в живых города после взрыва гранаты. — Как будто тебе есть что предложить, — злобно усмехнулся Москва. — Вообще-то есть, — неожиданно сказал мужчина. По лицу не было видно, врал или нет, — я сейчас спущусь в окоп к другим солдатам, ты пока тут подожди и не высовывайся, — он действительно побежал к другому окопу. Москва видел, как этот мужчина действительно исполнил сказанное: о чём-то разговаривал с другими солдатами. Он услышал только обрывок разговора, фразу: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!» Быстро разобравшись, что к чему, Михаил высунулся из окопа, но по нему выстрелили. Попали в ногу. Он не успел остановить мужчину и с какой-то отчаянной надеждой и тревогой наблюдал за ним, с гранами Москвы рвущемуся наперерез новоприбывшей партии танков. Мужчина погиб, и Москве ничего не оставалось, кроме как выполнить последнюю просьбу. «Он мёртв и не узнает о мести», — думал Михаил, выбираясь из окопа с раненой ногой. «Ты не имеешь права быть таким эгоистом» — вспомнились слова Саши, сказанные в пылу очередной ссоры. «Не имею», — мысленно согласился он, Саша прав. Саша всегда был прав, когда дело касалось Москвы. Михаил попросил у всех, кого знал и кем дорожил, прощения. Он взял топор, торчащий из ствола дерева, которое лежало рядом с окопом, и медленно двинулся на танк. «Как оказалось, — заметил он десятью минутами позже, — умирать третий раз в день не так уж и больно, если ты уже мёртв внутри».