Больно

Москве не было одиноко, ведь он лежал и наслаждался пасмурным небом над головой не один: вместе с ним на промёрзшей земле валялось ещё около пяти десятков окоченевших трупов. Михаил смотрел на небосвод и не хотел подниматься. Он знал, что если встанет, то увидит ещё что-то кроме бесчисленного количества облаков. Например, смерть. Возможно, если Москва двинется дальше по железнодорожным путям, то сможет увидеть ещё и голод в какой-нибудь захваченной деревеньке. Войну он видел перед собой буквально пятью часами ранее, а чуму, кажется, видит уже: некоторые тела, скорее всего, пролежавшие здесь длительное время, начали гнить. «Четыре всадника есть, — отстранённо размышлял он. Он вообще удивительно много размышлял во время войны, — где же апокалипсис? Где Бог?» Москва отчего-то вспомнил Андрея Болконского, только тот смотрел на небо Аустерлица, и его главной напастью был Наполеон. Если честно, Михаил, несмотря на все пережитые ужасы той войны, сейчас хотел бы вернуться в 1812 год: возможно, чтобы задушить предков Гитлера, дабы тот никогда не родился, а, быть может, желал провести больше времени с Сашей. У Москвы не было мыслей о будущем, только сожаления о прошлом: он не хотел предаваться унынию, просто не знал, что делать. Он один не сможет всех спасти, уже пытался. Закономерный итог столь отчаянных попыток был очевиден — его убили около тридцати раз за шесть дней. Михаил делал перерыв между попытками примерно в пять часов, всё это время валяясь на земле с открытыми ранами, вытекающими внутренними органами и, казалось, физически ощутимым желанием истребить весь Третий Рейх. Он старался сделать так, чтобы никто не обнаружил его способность к регенерации и относительное бессмертие. «Удивительно, что меня ещё не раскрыли, — думал Москва, вставая со столь любезно приютившей его земли и преодолевая желание лечь обратно и забыться, отряхнул одежду от грязи — привычка сохранять максимально опрятный внешний вид ещё не атрофировалась, — неужели Бог всё-таки есть? Или просто Саша молится? В любом случае, пора двигаться дальше». Михаил, отдав всем умершим честь, побрёл вперёд: ему надо было помочь своим людям. Он направлялся в столицу всея Руси — ныне Советского Союза — красавицу-Москву. В любом случае, Михаил будет полезнее, если продолжит двигаться, или просто хотел в это верить — в конце концов, по пути он сможет помочь кому-нибудь.

***

Москва поблагодарил старое-доброе имперское образование: он хотя бы примерно представлял, где находится. Проблема заключалась в том, что карты не было, поэтому Михаил, хоть и ориентировался, делал это очень смутно. Он провёл уже достаточно много времени в пути, попеременно прикидываясь трупом и участвуя в сражениях. Почему-то ему не везло: Москва надеялся присоединиться к какой-нибудь роте и вместе с ней вернуться назад в столицу, но, к несчастью, во всех сражениях, где он был участником, в конце не оставалось ни одного выжившего из Советского Союза. Больше времени, чем Михаил шёл, он лежал. Можно было написать целую книгу о его размышлениях. В последнее время мысли стали уходить куда-то в сторону затаённой печали и запрещённой эмоции, которую Москва не мог не испытывать к Саше, как бы ни старался. Каждый день Михаил переосмысливал свои ценности, опыт, убеждения, но одно оставалось неизменным: тлеющая ненависть к нацистам. Тлела она потому, что Москва сдерживался изо всех сил, ибо уйти в праведную ярость сейчас было бы очень некстати. Непродуктивно настолько, насколько это возможно в условиях войны. Он уже уходил в эту эмоцию с головой, когда полез на танк с топором наперевес, и чем это закончилось? Ровно тем же количеством жертв, только бонусом к этому Михаил ещё и повеселил немцев, которые словно подпитывались чужими негативными переживаниями. Ещё одной константой в жизни для Москвы сейчас являлся холод — тот, который есть помимо холода душевного. Только по понижению температуры он смог понять, что прошло уже несколько недель с момента битвы у Дубосеково. Череда бесконечно сменяющих друг друга дней закончилась, как только Михаил встретил на пути очередную роту. Москва, только заметив своих, хотел было уже заранее распрощаться с ними. Какое же было удивление, когда Михаил увидел, что на этот раз ситуация изменилась: теперь победитель изменился, а на заледеневшей земле лежали трупы нацистов. Порочный круг поражения советского народа разорвался! Москва хотел верить, что это значило только одно: он наконец вернётся домой. Люди встретили его с чрезвычайной радостью, как будто он был по меньшей мере Иисусом, а по большей — Сталиным. Ликование на их лицах пробудило что-то в душе Москвы, и тот не смог не улыбнуться в ответ. Когда он услышал, что оборонительный период битвы сменился контрнаступлением, накинулся на первого попавшегося солдата и начал обниматься. Объятья Михаила в пылу душевного подъёма были похожи на попытку убийства: он сжимал объект так сильно, словно пытался задушить. Первый попавшийся солдат с непонятно откуда взявшимся пониманием отнёсся к форме выражения радости у Москвы и в ответ только хлопал его по спине. Михаил, осознав, что уже достаточно выразил свои эмоции, отстранился, сказал себе собраться и перестал улыбаться. Радость сменилась пониманием: Берлин явно не оступится, как и Гитлер, а, значит, Германия оказалась перед неизбежностью затяжной войны с СССР. Москва не хотел предполагать, на сколько война затянется. Он боялся угадать.