наш сладкий game over

Майки влетает на старый склад, не слезая с байка и с размаху выбивая хлипкие двери. Похмелье снимает как рукой — он готов биться яростно, до последней капли крови, на пределе всех своих возможностей, лишь бы спасти своего самого любимого человека. — Я заждался тебя, мой Король. Взгляд скользит мимо Санзу, мимо его восхищённой улыбки и горящих глаз. За его спиной, связанный по рукам и ногам, грязный и избитый, с кляпом во рту и непросыхающими слезами.. — Такемучи, — неслышно выдыхает Сано, спрыгивает с байка и молниеносно бежит в его сторону. — Стой-стой-стой! — Харучие кричит так громко, что пустой склад сотрясается от его взбудораженного голоса. Он быстро выхватывает из кармана что-то черное и приставляет к поникшей голове Ханагаки. — Ты же не думал, что все будет так просто, да ведь, Майки? Синие глаза в ужасе распахиваются и умоляюще смотрят на Манджиро. Тот знает это ощущение — когда дуло вжимается в висок и жизнь, какой бы жестокой она не была, вдруг приобретает самую бесценную ценность. Майки останавливается и делает шаг назад, не отрывая ненавидящий взгляд от Санзу. Ему отвратительно и мерзко от этого человека, от всего, что он сделал с ним и теперь делает с его Такемучи. Он искалечил их обоих и должен умереть. Но действовать необдуманно нельзя. Санзу — эта больная сволочь — слишком опасен и непредсказуем. Издалека видно, что он под кайфом: зрачки донельзя расширены, пальцы потрясывает в мелких конвульсиях, а улыбка дрожащая и восторженная. Вокруг него бесконечной каруселью летают фантомные образы и вспышки яркого света. Но к этому Санзу уже давно относится, как к повседневной рутине и единственному способу выживания, поэтому стоит он на ногах твердо и уверенно. Любое неосторожное слово сейчас может закончиться для Такемичи смертью. — Чего ты хочешь? — Сразу к делу, значит, да? Ты совсем по мне не соскучился, сладкий? — в голосе Санзу сквозят расстроенные нотки, однако он с детства притерпелся к такому отношению. Привык к тому, что не нужен. К тому, что к нему питают только безразличие и отвращение, что используют, как инструмент для наказаний, что Майки никогда не посмотрит на него так же, как смотрит на своего человека. Поэтому Санзу усилием воли прогоняет тоску и ухмыляется, левой рукой касаясь своих шрамов. Они — единственное, что связывает Харучие с этим божеством. — Жизнь в обмен на жизнь, Майки. Поначалу я не хотел поступать так, ведь думал, что для тебя это жалкое существо ничего не значит, — он пинает скрюченного Такемичи в живот, и тот сдавленно мычит, пошатываясь, практически теряя сознание от боли. Ненависть в глазах Сано становится невыносимой. Кулаки сжимается сами собой, внутренности горят огнём мести, а в мыслях только одно — «убью». Убью. Я убью его. — Но оказалось, что у вас с ним наичистейшая, сопливая такая любовь, поэтому я все-таки привёл свой план в действие, — морщится Харучие, затыкая все еще мычащего от боли Такемичи одним нетерпеливым жестом. — Прекращай, Санзу, — голос Сано чужой и низкий, совсем не отличимый от звериного рычания. — Отпусти его. Сейчас же. И почему, почему он не взял с собой ебаный пистолет? Но и тогда не снизилась бы вероятность того, что Такемичи сейчас получит пулю в висок. Санзу безумен. Его просто невозможно взять под контроль. — Как я и сказал, жизнь в обмен на жизнь. Все просто — я отпускаю этого блядского щенка-плаксу, который мне уже осточертел за последние сутки, — плюётся он в избитое лицо. Когда Майки разъярённо срывается с места, Санзу в качестве предупреждения сильнее вжимает пистолет в чужой висок. —А ты, в свою очередь, отдаёшься мне. Такемичи энергично мотает головой из стороны в сторону. Пытаясь подавить пожирающую ярость, которая мешает думать трезво, Сано вопросительно сощуривается. — В каком смысле.. отдаюсь? — Ты позволишь мне сделать из тебя то, что я захочу. Освободить тьму, которая живет в тебе, и умножить ее. Потому что мой Король был обманут ебаным рыцарем на белом коне и все никак не поймёт, что его призвание — это не свет. Его признание — это тьма, — скалится Санзу, и невменяемая одержимость отражается на его лице. Кляп содрогается и вибрирует — Такемичи мычит так громко и выразительно, что у всех них стынут жилы. — Ты забыл, как сильно страдал, Майки? Забыл, что опасен для всех людей, живущих на Земле? А для него, — он машет в сторону Ханагаки, — для него особенно. Я — единственный, кто не боится тебя и знает твой истинный путь. Я буду твоим самым преданным псом всю жизнь, — Санзу переходит на сумасшедший крик. — Так отдайся мне, Майки! Отдайся тьме вместе со мной! Высокие потолки склада придавливают к сырой земле. Становится холодно, и Сано съёживается, чувствуя непреодолимый порыв сбежать, крошечным комком переступая с ноги на ногу. Ведь Санзу, как и всегда, прав. Майки — пропащий человек, который предаёт, делает больно, не поддаётся никакому излечению. Он — настоящее чудовище, которому лучше умереть или же передать свою судьбу в руки этому сумасшедшему. Чтобы наказать себя. Чтобы всех от себя защитить. Чтобы освободить Такемичи от оков обещания спасти его. Все это.. ради них. Так будет лучше для всех. Глубокий вдох. Глубокий выдох. Синие глаза. Но к черту «лучше». К черту «всех». К черту весь этот ебаный мир, сомнения, вину, наказания, одиночество, ненависть, безразличие, ответственность и слабость. Ведь он тоже имеет право на счастье. И заслуживает быть кем-то любимым, потому что люди сами выбрали любить его, несмотря ни на что. Даже если он заставит их страдать, даже если все будут несчастны из-за него одного и потонут во тьме вместе с ним. Потому что если они остались, это что-то да значит. Эгоистично? Да. Неправильно? Еще как. Но ему впервые все равно. Майки больше не будет убегать. Он вдруг выпрямляется и смотрит в лицо своей смерти открыто, свежо и радостно. Рев моторов эхом отдаётся от стен, а тихий свет родных глаз вселяет веру в чудо. — Тьме больше не победить меня, Санзу, — ярко улыбаясь и осветив этой улыбкой каждый угол темного склада, произносит Майки. — Потому что я не один. У меня есть семья, — счастливый выдох, — и у меня есть дом. Десятки мотоциклов врываются в помещение прежде, чем Санзу успевает что-либо сделать. Лицо искажается гримасой презрения и страха, когда он резко отпрыгивает и от неожиданности роняет пистолет. Оружие со звоном летит по полу, пока его не поднимает мигом оказавшийся рядом Дракен. — Мы вовремя? — с доброй усмешкой спрашивает он, обращаясь к Сано и на ходу снимая шлем. Но тот его не слышит — кратко кивнув головой близнецам, чтобы они занялись уничтоженным вдребезги Санзу, он на гнущихся ногах подходит к связанному человеку. В это время Харучие продолжает неистово, безумно смеяться, скребет ногтями свои шрамы, закатывая глаза и крича что-то про тьму, боль и отчаяние, пока Нахоя и Соя не выталкивают его на улицу. Майки, изо всех сил игнорирующий ненавистный голос, вдруг понимает, что совсем не хочет никому мстить и никого убивать. Он просто рад тому, что связанный, избитый, стоящий на коленях Такемичи жив. Еле-еле, но жив. Все остальное неважно. Гул голосов стихает. Свастоны неотрывно наблюдают, как Майки опускается на колени перед дрожащим, еле дышащим Ханагаки и вынимает кляп из его окровавленного рта. Они ни слова друг другу не говорят. Молчат и несколько долгих, наполненных громкой тишиной минут просто смотрят друг на друга. Так, будто боятся неловким движением стереть из воображения самый любимый, оказавшийся реальностью мираж. Затем Сано аккуратно, медленно, стараясь не причинить ни малейшей боли, снимает веревки с ослабевшего, побитого тела, тщательно разглядывая каждую царапину и синяк. Он представляет, как будет позже целовать каждый сантиметр этого посиневшего тела, бережно обрабатывать ссадины и зализывать шрамы. Стоит мёртвая тишина. Когда Сано с поплывшими, мокрыми глазами наконец привстает и притягивает Такемичи к себе за затылок, мягко стукаясь о него лбом, этот особенный звук слышат все собравшиеся. — Все кончено, — тихо роняет Майки. — Game over, — моментально отзывается Такемичи. Нахоя и Соя возвращаются со двора с побитыми костяшками и удовлетворенными лицами, и Дракен, боясь прервать чувственную сцену, тихо-тихо спрашивает у них, не убили ли они случайно Санзу. — Не волнуйся за этого наркошу — повопит и перебесится, — наперебой отвечают братья, старательно глуша свои голоса. — С ним ещё предстоит долгий разговор. Но пока смотри туда. Два стоящих на коленях посреди заброшенного склада человека говорят тише, чем летает микроскопическая пыль. Но абсолютно все слышат каждое проронённое ими слово. — Я так рад.. так рад, что с тобой все в порядке, — не сдерживая всхлипы, бормочет Ханагаки, истерзанный заточением, побоями и томящей тревогой за жизнь одного очень непутевого парня. — Я думал, что ты… Манджиро.. что тебя уже нет. И я.. я так спешил, но.. Санзу.. и потом.. — Ты когда-нибудь сможешь простить меня? — не отрываясь от чужого лба и упрямо смотря вниз, перебивает Сано. Волосы закрывают его раскаянное, опечаленное собственной глупостью лицо. Время признавать свои ошибки. — Ты забыл про мой День Рождения, — с трудом шевеля губами и с усилием подавляя рыдания, невнятно проговаривает Такемичи. — Он сегодня. Чтобы я тебя простил, придётся записаться к психологу, малыш. К семейному психологу. Вместе со мной. Несмелый смех слышится из всех углов склада, когда Ханагаки вымученно улыбается, гордясь своей шуткой. Однако затихает всеобщее веселье так же быстро, как начиналось — Майки сильнее сжимает чужой затылок и вдруг подаётся вперед, накрывая саднящие губы своими. Прикосновение. Изо рта у него, как и всегда, несет сладким шоколадом и холодным алкоголем. — Я начинаю привыкать к своему тупому прозвищу, — на секунду отдаляясь, чувственно потираясь своим носом о чужой, признается Сано и вновь прикасается к кровоточащим губам. Сердце до краев наполняется чем-то теплым, душистым и неизмеримо красивым, когда кофейные, дымчатые губы мягко ему отвечают и размеренно дышат в глаза. Он понимает, что все сделал правильно. Майки хочет прожить до самой старости и умереть, сжимая его руку в своей. Он хочет целовать его до беспамятства, пока не откажут замыленные в бабочках легкие. Он хочет всегда любить его. — Давно бы так, малыш. Этот короткий, нежный в своей грусти поцелуй — нерушимая печать на их клятве всегда быть рядом. Несмотря ни на что. — Э… это че такое? — Вы.. блять.. ахуеть не встать! — Ты что сейчас сделал, Майки? Что это было? Кто-нибудь мне объяснит? — Ну пиздец, я так и знал! Я на вас все свои карманные деньги ставил два года назад! Мицуя, отдавай долг сейчас же. — Не орите все разом, блять, — громогласно отчеканивает Дракен и вместе с Чифую пытается успокоить взревевших разом Свастонов. Такемичи и Майки радостно, лучисто улыбаются друг другу в полуоткрытые губы, давятся солеными слезами и чувствуют, что теперь у них всегда все будет хорошо. — Мороженого хочется, — опираясь на подставленное плечо, Такемичи с трудом встает и смотрит на замолчавшую, все еще шокированную толпу спокойным, счастливым взглядом. — Никакого тебе клубничного. Только шоколадное, — сжимая чужую руку на своем плече, во всеуслышание заявляет Майки, и смеется так искренне, словно в этом мире никого, кроме них, нет. Свастоны захлёбываются ахуевшими, радостными воплями, и стены склада в страхе дребезжат их юными голосами.

***

Когда Такемичи, расслабленно раскинувшись на подоконнике их дома, намозоленными пальцами поддевает стальные струны старой гитары, на ходу подбирая аккорды для обещанной любовной серенады, костер в глазах Майки разгорается мягкими искрами. Он утробно, тихо подпевает, будто мурлыча, стараясь не перебить чудесный голос. Ведь голос у Такемичи чистый и заливистый, напоминает трель самый ранних птиц. Оседает в глубине души и прорастает нежными цветами, которые затрудняют частое дыхание. Спеша за гитарными переборами, подстраиваясь под выдуманную тональность и хрипя из-за постоянного курения, Такемичи прекрасен. Слишком прекрасен для этого мира. Слишком прекрасен для Сано, но все равно принадлежит только ему одному. Взгляды пересекаются, сладкие слова льются с искусанных губ, мелодия пьяными ручьями струится по телу. Майки, по-настоящему очарованный сказочным пением, вдруг встает с пола, залезает на подоконник, отстраняет гриф гитары и прерывает артиста глубоким поцелуем. Струны приглушенно звенят. — Я люблю тебя, — наконец произносит Манджиро. Он чувствует себя побежденным. С треском и позором проигравшим в той самой игре под названием «любовь». Июнь кончился.