Двенадцать лун и две недели

      Как наследник Ордена Ланьлин Цзинь и племянник двух других лидеров Ордена, Цзинь Лин вырос в роскоши. Среди множества подарков, доставленных в Цзиньлинтай на его ужасную церемонию первой луны, он получил детское платье, столь богато расшитое, что на нём было больше золота и серебра, чем ткани, и набор стеклянных кукол с рубинами, пришитыми к их одежде вместо пуговиц; и, помимо всего этого, для него в Башне Кои был приготовлен полный набор комнат, куда он должен был переселиться в день своего совершеннолетия.       Короче говоря, ему никогда ни в чём не отказывали, что бы это ни было, и не заставляли быть любезным со своим сверстники или даже поделиться своими игрушками с другими детьми в Башне Кои (если не считать лета, которое он провёл с дядей Юй и тетей Шуай в Пристани Лотоса, прежде чем он стал достаточно взрослым, чтобы начать тренироваться с дядей Цзяном).       Поэтому, когда он прибыл в Нечистое Царство и обнаружил, что ему придётся делить кровать, едва ли достаточно большую для одного взрослого человека, с Лань Цзинъи… Из всех людей!.. Этого Цзинь Лин никак не ожидал.       - Почему я должен спать с тобой? - Цзинь Лин ворчал, открывая дверь в комнату, которую Сычжуй и Цзинъи делили с Цзычжэнем, и разинул рот, когда он обнаружил в ней только две неширокие койки. - Почему мы не можем просто попросить кого-нибудь из слуг принести дополнительные кровати?       - Это цена за совместное проживание в одной комнате, - говорит ему Лань Сычжуй, всем своим видом упрекая кузена, и помогает ему поставить свой сундук рядом с сундуком Цзинъи.       У Цзинь Лина розовеют щёки и сердце бьётся чаще от мысли, что у него есть старший кузен, а также младший кузен, даже если он не может публично признать родство с Сычжуем и Сяо-Ю, пока у Ханьгуан-цзюня не иссякнет терпение, и он не увезёт дядю Вэя, чтобы совершить их брачные поклоны.       - У тебя как у лидера Ордена есть спальня на четвёртом этаже с остальной частью делегации Цзинь, - тем временем говорит Сычжуй, - поэтому Не-цзунчжу не может передать её кому-либо ещё, и было бы верхом грубости с твоей стороны отвергнуть эти условия и попросить ещё одну кровать.       - Я знаю это, - жалуется Цзинь Лин, с неудовольствием ощущая пустоту на руках. Ему не хватает мягкого, тёплого веса младшего двоюродного брата, которого он только что вернул дяде Вэю, живущему этажом ниже. - Просто… я скучаю по Сяо-Ю. Я думал, что он сможет спать с нами, но потом он заплакал и...       - По крайней мере, ты уже подержал его на руках, - отмечает Цзинъи. - Ты даже не позволил мне и Цзычжэню взять его.       - Ты слишком неуклюжий! - Цзинь Линь снимает свои верхние, богато украшенные золотом мантии и заменяет их ночными. - Ты бы его уронил. Ты пытался удержать сразу четыре кочана капусты, когда мы готовили по очереди, и грохнул их все в горшок с рисом.       - А-Чжэнь - старший из шести детей. Он бы не уронил Сяо-Ю.       - Я знаю, как обращаться с младенцами! - соглашается младший мальчик, выглядя ужасно уязвлённым. - У меня пять сестёр, А-Лин, и единственное, чему я научился, прежде чем научиться носить их на руках - это ходить.       - Ну, у меня только один двоюродный брат! Так что, если кто-то из вас уронит его, тогда...       Сычжуй выбирает этот момент, чтобы прервать его, улыбаясь от уха до уха, и забирается под простыни на второй кровати, плюхаясь рядом с Цзычжэнем:       - Пока, Цзинь Лин. Это только пока.       - Пока? Что ты имеешь в виду?       - Ханьгуан-цзюнь и Сянь-гэгэ хотят ещё детей после Сяо-Ю, - пожимает плечами его кузен. - Они пока не сказали мне об этом, но я прочитал несколько писем Сянь-гэгэ моему отцу, и он попросил меня отнести письмо строителям в Цайи перед отъездом. Я думаю, он планирует перестроить северную сторону цзинши, чтобы у Сяо-Ю была своя спальня, но там уже есть вторая комната, та, в которой спал я, прежде чем стал достаточно взрослым, чтобы переехать в комнаты учеников. Так что, Ханьгуан-цзюню не понадобились бы строители, если бы с ним были только Сянь-гэгэ и Сяо-Ю.       Цзинь Лин хмурится, недовольно подпрыгивая на мягком матрасе, когда Цзинъи запрыгивает на кровать рядом с ним. Он не может точно сказать, почему расстроен; он думал, что смирился с мыслью о том, что его дядя Вэй переезжает в Гусу, потому что это не изменит того, как часто они будет видеться. В конце концов, посетить Юньмэн по прихоти - для лидера Ордена в его положении не легче, чем было бы посетить Гусу, поскольку Ланьлин примерно в равной степени далеко от них обоих, и дядя Цзян посоветовал ему оставаться в Цзиньлинтай, по крайней мере, следующие пять лет.       И когда Цзинь Лин просыпается на следующее утро (на полу, любезно предоставленном ему Цзинъи, который выгнал его из постели посреди ночи), его беспокойство по поводу перспективы свадьбы его дяди Вэя по-прежнему гудит в его голове.       Но всё прекращается, когда он поднимает взгляд и понимает, что, на самом деле, жужжание - это храп Цзинъи.       - Вставай! - шипит он, толкая друга в бок. Цзинъи только стонет и падает с другой стороны кровати, приземляясь в кучу одеял и подушек. Одновременно с этим Цзычжэнь выходит из ванной комнаты с волосами, собранными в пучок. - Ты похож на главу Яо, - говорит ему Цзинь Линь, почти хихикая над оскорбленным вздохом Цзычжэня, когда тот идёт, чтобы поднять Цзинъи на ноги. - А где А-Юань?       - Думаю, он занимается делами главного ученика, - говорит Оуян Цзычжэнь, обматывая свой пучок темно-синей лентой. – Цзэу-цзюнь помогает ему репетировать речь для завтрашней конференции.       Утренние обязанности Лань Сычжуя как главного ученика и наследника клана включают в себя не только его встречу с дядей, но и ещё несколько важных вещей, о которых он не стал рассказывать Цзычжэню. Он отсутствует почти два часа, которые Цзинь Лин проводит в медитации с А-Цин и Цзинъи. С его собственными обязанностями давно покончено, поскольку его дядя Цзян хотел, чтобы всё было завершено до того, как они покинут Цзиньлинтай. Оуян Цзычжэнь же ещё слишком молод, чтобы принимать участие в конференциях, поэтому всё, что они могут сделать, это подождать, пока Сычжуй вернётся.       Он возвращается в середине утра и объявляет, что Цзэу-цзюнь дал ему на остаток дня выходной.       - А что насчет шуфу? - спрашивает А-Цин, до смерти довольная своим новым обращением к Ханьгуан-цзюню. По её словам, Лань Цижэнь почти никогда не слышит обращённое к нему слово «шуфу», если оно не исходит от Лань-цзунчжу или от Ханьгуан-цзюня. Но каждый раз, когда А-Цин звала так своего нового шушу, учитель Лань отвечал раньше, чем это мог сделать Ханьгуан-цзюнь, а затем отступал со странным выражением на лице. Пока А-Цин не сжалилась над ним и не назвала его вместо этого «шугун». - Он сказал, что ты можешь отдыхать, Сычжуй-гэ?       - Отец будет загружен работой до вечера, так как он главный заклинатель, - вздыхает Сычжуй, морщась при мысли об этом. - Я не видел его всё утро. Но он послал бабочку, сказав мне присмотреть за Сяо-Ю, так что, мы должны пойти и забрать его. Этой мотивации оказывается достаточно, чтобы даже Цзинъи оделся так быстро, как он может, после чего они впятером спустились на второй этаж и постучались в одну из двух дверей в конце коридора. Вэй Усянь открыл им, одетый только в белую атласную рубашку и пару шёлковых брюк, и Цзинь Лин едва не умирает на месте, потому что Ханьгуан-цзюнь и его дядя делят спальню, хотя они ещё не женаты. И дядя Вэй носит комплект внутренних одежд Ханьгуан-цзюня! Но затем что-то маленькое, мягкое и пушистое шлёпается ему в руки, как раз перед тем, как Вэй Усянь протягивает А-Цин коробку, завёрнутую в узорчатую ткань.       - Здесь достаточно еды для вас пятерых, и одна маленькая бутылочка супа внутри для Сяо-Ю, - говорит он и наклоняется, чтобы поцеловать Цзинь Лина в лоб, а затем похлопывает Сычжуя по щеке. – Иди, подыши свежим воздухом и положи А-Ю в корзину, если тебе надоест его таскать.       С этими словами он возвращается в комнату, капая чернилами на шею с кисточки, точащей у него за ухом, и захлопывает дверь так быстро, что она дребезжит в раме.       Сяо-Ю хмурится и пытается дотянуться до него.       - Папа! – пищит он, глядя на закрытую дверь с надутой губой. - Сяо-Ю помогает!       Вэй Усянь снова открывает дверь и высовывает голову, чтобы укусить пухлые щёки сына.       - Сяо-Ю пока не умеет писать, дорогой. А конференция завтра, так что, мама и Юй-шушу должны закончить всю нашу работу к рассвету. Лучше поиграй с Юань-гэгэ и остальными твоими старшими друзьями, и мама вернётся за тобой днём .       - Сяо-Ю может помочь! - возмущенно говорит ребёнок после того, как Цзинь Лин и остальные прощаются и маршируют вниз к тренировочным дворам. - Сяо-Ю умеет писать!       - Конечно, он может, - успокаивает Сычжуй, вынимая брата из рук Цзинь Лина так плавно, что у него едва хватает времени протестующе вскрикнуть, прежде чем ослабить хватку. - Я повесил все твои картины в моей комнате, А-бао.       - Сяо-Ю знает, - сообщает ему А-Ю. - Мама сказал.       - Он такой милый, - стонет Цзычжэнь, сцепив руки вместе, как падающая в обморок барышня, когда они вступают на высокий мост между первыми двумя тренировочными полями. - Ни одна из моих сестёр не была такой очаровательной. - Он поворачивается, чтобы ткнуть Цзинъи в плечо, явно желая, чтобы кто-то ещё что-то сказал о детской нежности Сяо-Ю.       «Как будто любой мой двоюродный брат не был бы самым драгоценным ребёнком на свете», - сердито думает Цзинь Лин, но затем А-Цин перегибается через каменную балюстраду и кричит на кого-то посередине поля. Она машет руками, свистит, пока не привлекает внимание Цзычжэня, и указывает на ринг внизу.       - Что это? - спрашивает Цзычжэнь, слегка запыхавшись. - А-Цин?       - Посмотри вниз! Как они могут?! Они все дерутся с ребёнком! - возмущённо кричит она. – Эй! Что вы все делаете?!       Цзинь Лин прищуривается и прикрывает глаза от солнца, а мальчики на арене останавливают бой и смотрят вверх, сразу же оживляясь при виде Сяо-Ю. Тот, что посередине (тот, с кем сражались все остальные, полагает Цзинь Линь), выглядит особенно довольным. Его круглые светлые глаза сверкают из-под вуали, когда он вкладывает саблю в ножны и машет рукой. А-Ю машет в ответ, почти вывернувшись из рук Сычжуя, и тут Цзинь Лин замечает жилистую силу конечностей ребёнка и форму полуобнаженных скул, и отскакивает назад, внезапного осознав, что это совсем не ребёнок.       - Это женщина, а не мальчик, - указывает он, и Цзычжэнь согласно кивает. - Она просто невысокого роста.       Девушка, смотрящая на них снизу вверх, едва ли выше двенадцатилетнего юноши, рост её не достигает и пяти футов. И Цзинь Лин чуть не задыхается от шока, когда незнакомка поворачивается к нему - потому что у неё глаза ярко-жёлтого цвета, как любимый мёд Цзычжэня, а кожа лица и рук – чёрная, словно согретая солнцем земля, темнее даже, чем кожа истинных южан, таких как тетя Шуай и Ли Цзяншунь. И картина, которую создаёт молодая госпожа, совершенно…       - Странно, - бормочет Цзинь Лин, но его заглушает невнятный вопль Сяо-Ю. - Она не может быть членом клана, так что она здесь делает?       - Кто знает? - Цзинъи пожимает плечами. – Однако, в то же время, она сдерживала шестерых лучших учеников Не. Как ты думаешь, она показала бы нам, как это делается, если бы мы попросили?       - Сестрица Не! - В этот момент Не Чжуси кричит с другого конца двора. - Юная госпожа, ты достаточно долго делала из нас фарш. Разве ты не можешь попросить этих молодых учеников спарринговаться с тобой вместо нас?       Девушка - очевидно, госпожа Не - смотрит на золотые ножны Суйхуа, приподняв брови, прежде чем фыркнуть и снова отвернуться.       - Я никогда не видела меча, который мог бы выстоять против Хэйлуна, Чжуси. Единственная сабля, которая может это сделать, - это Я Цзы Цзунхуэй-цяньбэя, так что же могут сделать эти красивые мечи?       - Эй! - кричит Цзинь Лин, крепче сжимая рукоять Суйхуа и свирепо глядя на девушку. - Кто научил тебя высмеивать чужое духовное оружие? У тебя что, совсем нет чувства вежливости?       - Ах, вежливость, - насмешливо сокрушается она. - Добродетель покинула меня, когда такой господин, счёл себя оскорблённым. Я ничего не говорила о твоём хорошеньком мече, маленький хозяин, так что, вернись к своим делам.       - Юная госпожа, - льстит старший ученик, в то время, пока Цзинь Лин делает неглубокий вдох и кусает свой язык, чтобы удержаться от крика на неё. – Тогда, по крайней мере, отпусти нас.       - Цзунхуэй-цяньбэй сказал, что я могу держать вас при себе, пока его не будет, - возражает девушка. - Но Сяо-Ю здесь, так что, я полагаю, вы можете идти.       Ученики поднимают свои упавшие сабли и убегают так быстро, как только могут, некоторые из них бросают вопросительные взгляды через плечо, когда прыгают вверх по лестнице к мосту. И тут Сяо-Ю вырывается из рук Сычжуя и падает прямо с балюстрады. Цзинъи кричит, и Оуян Цзычжэнь прыгает на Сюфэна прежде, чем остальные успевают пошевелиться, и летит к арене с отработанной быстротой, которая могла появиться только после более чем четырнадцати лет пребывания в качестве измученного старшего брата. Но его помощь не требуется: Сяо-Ю падает в распростёртые объятья молодой госпожи Не, а затем оказывается скрученным, как пельмень, и перекинутым через тонкие плечи.       - Спасибо, - кричит она, направляясь к подножию лестницы, прежде чем исчезнуть из поля зрения. - Я верну его, когда он проголодается, господин Лань!       - Она только что похитила Сяо-Ю? - Цзинъи визжит, хватает Лань Сычжуя за воротник и трясёт. - Это твой младший брат! А-Юань, мы должны пойти за ней!       - О, нет, - мирно говорит Сычжуй, отрывая руки Цзинъи от своей шеи, и направляется к двери, где (как догадывается Цзинь Лин) девушка должна будет, в конце концов, появиться, если предположение, что лестница ведёт только обратно на мостик, верно. - Это всего лишь дочь главы Не, Не Шиён. Иногда она так делает - и помните духовного тигра, которого мы видели в холле в тот день, когда сюда приехали? Того, который нёс А-Ю в своей корзине?       - Но с каких это пор у главы Не есть дочь?       - Подожди, - перебивает Цзинь Лин. - Сычжуй, ты хочешь сказать, что тигрица лидера Не и эта молодая госпожа - одно и тоже лицо?       Прошлой ночью он сам не раз видел тигра, выглядывающего из-за угла и рассматривающего золотые пионы, украшающие грудь учеников Цзинь, прежде чем отступить, чтобы встать рядом с Не Цзунхуэем. И будучи сам хозяином духовного животного, Цзинь Лин понял, что странная спутница лидера Не была совсем не той, за кого тот её выдавал. Хотя бы потому, что лицо тигрицы выглядело прямо-таки убийственным всякий раз, когда она видела кого-нибудь из Ордена Ланьлин Цзинь, хотя Цзинь Лин даже не мог представить, почему.       * * *       - Нам обязательно быть здесь?       - Нет, если ты не против оскорбить все второстепенные кланы за один день, глава Вэй. Чего ты, я знаю, не сделаешь и я тоже. Цзян-цзунчжу хотел, чтобы ты был здесь, так что не дёргайся.       Вэй Усянь стонет и обмахивается одним из любимых вееров Хуайсана - «туаньшанем», который он (совершенно беззастенчиво) украл из библиотеки по пути во второй по величине банкетный зал Нечистого Царства. Самый лучший, в соответствии с традицией, используется только для дискуссионных конференций, празднования охоты и, конечно же, разных свадеб - но свадеб в Цинхэ не было с тех пор, как Не Хуанъинь женился на матери Хуайсана сорок лет назад, а празднования охоты вышли из моды, после того, как Не Минцзюэ стал преемником своего отца, поэтому первый банкетный зал открывается только раз в четыре года, в ночь перед проведением ежегодной конференции, которую устраивает Орден Не.       В настоящее время Вэй Усянь и Юй Чжэньхун сидят в секции Цзян второго зала, наблюдая, как комната наполняется заклинателями, одетыми в чёрно-золотые одежды Ордена Чанлунь Яо и мягкие фиолетовые цвета Пинчжоу Чжан, за которыми следуют ярко-оранжевые и коричневые цвета Аньпин Ронг. Четыре великие Ордена уже заняли свои места на церемонии встречи, и Лан Чжань, как главный заклинатель, сидит всего на ступеньку выше, чем Не Хуайсан; но открывать мероприятие по-прежнему обязанность Хуайсана, и всё, что Лань Чжань должен сделать после того, как огласится повестка завтрашнего собрания и список предлагаемых поправок к различным межклановым регулирующим договорам, отпустить всех на обед.       - Он действительно великолепен, не так ли? – шепчет Вэй Усянь, вздыхая за своим веером, в то время, как Лань Чжань достаёт пачку бумаг и ждёт, пока Не Хуайсан заговорит. - Как ты думаешь, где он шил эти мантии, А-Хун?       Юй Чжэньхун приподнимает брови и смотрит на главный стол:       - ...Ты имеешь в виду Не-цзунчжу?       - Нет, Лань Чжаня. Смотри, на этот раз оба его внешних слоя отделаны кружевом.       - Я не часто ловлю себя на том, что думаю об одежде Его превосходительства, - бормочет его кузен. - Или же, если на то пошло, подсчитываю, сколько у него кружевных вещей.       - Но он не был в них, когда выходил из нашей комнаты сегодня утром.       - Большая часть его багажа всё ещё находится в комнате Цзэу-цзюня, не так ли? Возможно, он просто проходил мимо покоев своего брата, направляясь на встречу с лидером Ордена Не.       Вэй Усянь кивает и хлопает украденным веером по подбородку.       - Жаль, что я не увижу его в этом вблизи, - сетует он. - Он сказал, что собирается принять ванну в своей комнате после церемонии открытия, так что, он переоденется к тому времени, когда вернётся ко мне.       Но после этого Усянь больше ничего не говорит, потому что Лань Чжань отводит взгляд от группы заклинателей, сидящих рядом с ним, и вместо этого смотрит прямо на делегацию Юньмэн Цзян, и Вэй Усянь чувствует, как его щёки горят от нежного упрёка в золотистых глазах. Это так похоже на то, как Лань Чжань смотрел на него в библиотечном павильоне Облачных Глубин, когда Вэй Усянь крикнул через всю комнату: «Лань Чжань, Лань Чжань, посмотри на меня!»       Однако взгляд, который Лань Чжань бросает на него сейчас, другой, обещающий миски риса, горячий суп и совместное тепло под их одеялами, а также нежную, нерешительную отповедь. И Вэй Усянь снова поднимает свой веер, чтобы спрятать лицо при виде этого.       «Не смотри на меня так при всех, - беззвучно умоляет он, улыбаясь, когда Лань Чжань кивает, почти незаметно, и встаёт, чтобы начать свою речь. - О, мой милый Чжань-эр, если бы только ты восемнадцатилетний мог видеть себя сейчас!»       Что бы подумал юный Лань Чжань, если бы его можно было перенести по времени вперёд, чтобы он увидел мир таким, каким он стал теперь? Орден Гусу Лань больше не понёс никакого ущерба после окончания войны, за исключением учеников, которые были убиты в Безночном Городе, так что, возможно, он был бы доволен состоянием своего Ордена, но...       «Он, казалось, не выглядел очень довольным мыслью о том, что он так хорошо со мною знаком, как однажды мне это приснилось», - размышляет Усянь, когда душевная боль от этого сна снова поражает его с удвоенной силой. Потому что воспоминания о Лань Чжане, который не любил его и не хочет иметь с ним ничего общего, невыносимы. Даже если они были не чем иным, как игрой его собственного воображения.       Вэй Усянь опускает глаза, его губы дрожат, когда он вспоминает, как пытался взять руку чжи и получил пощёчину, и он не отрывает взгляда от блестящего деревянного стола перед ним, пока церемония не подходит к концу. Его грудь ужасно болит, хотя для этого нет никаких причин, и он едва замечает стук шагов приглашённых заклинателей, уходящих в свои покои, пока Юй Чжэньхун не встает и не кладет руку ему на плечо.       - Да-шисюн? – с тревогой спрашивает он, тряся его до тех пор, пока Вэй Усянь не моргает и не смотрит на него. - Да-шисюн, всё закончилось. Ты снова плохо себя чувствуешь?       - Наверно, мои рёбра. - Вэй Усянь неопределенно показывает на свою грудь.       Кожа там чешется, как будто целая орда озёрных комаров покусала его, и что-то тяжёлое и болезненное сжимается внутри него с каждым ударом сердца. А-Хун открывает рот, чтобы продолжить расспрос, лезет в мешочек-цянькунь за бурдюком с холодной водой, и тут Вэй Усянь оказывается окутанным мягким сладким ароматом сандалового дерева, а тёплая рука хватает его за локоть, когда Лань Чжань грациозно опускается на колени рядом с ним.       - Вэй Ин, - говорит он, обнимая Вэй Усяня на глазах у всех в банкетном зале. - Милый, ты в порядке?       Усянь поднимает глаза и замечает, что банкетный зал, хотя и не совсем пуст, больше не содержит ни единой души, кроме их собственных людей. Лань Сичэнь увлечён беседой с Цзян Чэном на другом конце комнаты, а младшие ученики Цзян в отчаянии заламывают руки на полу у возвышения, на котором сидит Вэй Усянь. Что же касается Не Хуайсана, он, кажется, всё ещё смотрит в спину Цзэу-цзюню, как будто хочет окликнуть своего старшего названного брата, но только не знает, что сказать.       - Я…       «Позор, Вэй Усянь! - Он слышит, как призрак семнадцатилетнего Цзян Чэна ругает его где-то в глубине души. - Как ты можешь продолжать падать в обморок в объятья второго господина Ланя, словно избалованная молодая любовница? Ты да-шисюн Пристани Лотоса или нет?»       - Я в порядке, - наконец вздыхает Усянь, высвобождаясь из объятий Лань Чжаня и морщась от боли в глазах своего друга. - Может, нам пойти пообедать, Лань Чжань? Я не ел с тех пор, как ты ушёл из нашей комнаты сегодня утром.       - Я собираюсь пообедать с Не Хуайсаном, как и Цзян Ваньинь, - говорит ему Лань Ванцзи, внезапно звуча так безутешно, что Вэй Усянь протягивает руку и снова хватает его запястье. - Брат тоже. И кто-то попросил твою компанию в другом месте, и Цзян-цзунчжу позволил себе согласиться от твоего имени.       - О? - Вэй Усянь хмурится. Мелкие кланы уже исчезли, и Лань Чжань только что назвал всех, у кого могла быть причина искать его. – Тогда кто же это?       Лань Чжань открывает рот, чтобы ответить, но тут Вэй Усянь бросает взгляд через плечо своего чжи и замирает при виде женщины-заклинательницы, стоящей позади Юй Сиханя. Её одежды пылают металлическим пурпуром Мэйшань Юй, а ростом, если учитывать волосы, высоко уложенные на макушке, она почти превосходит Лань Сичэня. Женщина выглядит едва ли на день старше, чем собственные двадцать два года Вэй Усяня, и настолько похожа на приёмную бабушку из его детских воспоминаний, что дыхание с хрипом покидает его лёгкие, когда он поднимается на ноги.       Не то чтобы он совсем забыл бабушку Юй. В последний раз он видел её примерно за шесть месяцев до катастрофической охоты на горе Байфэн, после которой он никогда больше не видел Пристани Лотоса в своей первой жизни. Но уже тогда ей было под девяносто. А так как Юй Цзыюань была самой младшей из её детей от последнего мужа, Вэй Усянь не ожидал, что она сохранит свою юную внешность за пределами сотого года жизни, когда большинство заклинателей, что достаточно долго замедляют своё старение, наконец, начинают приходить в упадок.       Но, тем не менее, вот она, и Вэй Усянь дрожит с головы до ног при виде неё, прежде чем, спотыкаясь, спускается с возвышения по двум широким ступеням. Он не может говорить, смутно осознает Усянь, приоткрывая губы и снова смыкая их. Он не может издать ни звука, даже позвать свою бабушку по имени, и тогда Вэй Усянь обнаруживает, что стоит неподвижно, как изваяние, а её грубая белая рука касается изгиба его щеки.       - А-Сянь, - улыбается бабушка Юй, и слеза скатывается по носу Вэй Усяня от старого ласкового обращения, которым его никто не называл после той ужасной ночи в Безночном городе семнадцать лет назад. - Мой Сянь-Сянь, как ты жил всё это время? Ты даже не подумал написать своей бабушке, когда вернулся домой в Юньмэн?       (И, возможно, никто не может винить его, лидер Ордена он или нет, когда он падает на колени у ног Юй Чэньфан и плачет, пока она не обнимает внука так крепко, что дыхание с хрипом выходит из его легких, и плачет вместе с ним).       * * *       После этого Лань Чжань и остальные оставляют их в покое, молча наблюдая, как бабушка Юй уводит Вэй Усяня из зала. Юй Чэньфан приводит внука в небольшое гостевое крыло, зарезервированное для клана Мэйшань Юй, и указывает ему на низкий стул, чтобы он сел. Этот простой жест так напоминает Вэй Усяню юность, что он плачет ещё сильнее, а затем снова разражается слезами, когда она преподносит ему свежие мясные булочки, которые остаются горячими благодаря талисману сохранения. И сладкая, отчаянная боль от присутствия бабушки оставляет Усяня настолько подавленным, что ему требуется почти полчаса, прежде чем он снова может нормально дышать.       - Я не ожидал… - начинает он, когда госпожа Юй вытаскивает мешочек-цянькунь и ставит его на стол между ними. - Бабушка, мне даже никто не сказал, что ты здесь!       Юй Чэньфан фыркает и легонько щипает внука за ухо:       - Где ещё мне быть? В мире на небесах вместе с твоим дедушкой? С твоим братом, всё ещё хандрящим без жены, чтобы его подбодрить? Или с А-Хуном, который зарылся в землю у Пристани Лотоса? Видят Боги, моим внукам не помешала бы некоторая мудрость их бабушки, если б они, хоть изредка, навещали меня.       - Я сделаю это, как только смогу покинуть Пристань Лотоса дольше, чем на две недели, - клянётся Вэй Усянь, вытирая свои глаза одним из множества красных шёлковых носовых платков, которые Не Хуайсан постоянно засовывает в его карманы. - Я обещаю. И я приведу Сычжуя и Сяо-Ю - у тебя есть правнуки, бабушка! Двое!       - И ты никогда не писал мне о них! - ругает внука Юй Чэньфан, снова ущипнув его за ухо. - Почему мне пришлось услышать об этом от моей доброй внучки А-Шуай, а не от одного из моих внуков? А?       - Пощади, пощади! Бабушка, мне нужно это ухо, чтобы я мог слушать проказы Сяо-Ю. Он такой же непослушный, как его папа, знаете ли.       - Папа? - повторяет Юй Чэньфан, приподняв накрашенную бровь, и пристально смотрит на внука. – Кого ты имеешь в виду? Себя или маленького мальчика Ланя?       Вэй Усянь чувствует, как его лицо становится багрово-красным.       - Почему все продолжают спрашивать это? - Он едва не скулит. - Лань Чжань - мой чжи, родственная душа, мы поклялись в этом друг другу ещё до начала войны. И он, конечно, воспитывает Сяо-Ю со мной, что ещё ему делать?       - Отправлять ребёнку подарки и письма, справляться о его благополучии, как Не Минцзюэ делал для племянника Лань Сичэня, - пожимает плечами его бабушка. - Предложить принять участие в его обучении или дать ему место среди своих учеников, после того, как ваш А-бао научится немного читать. Ты, конечно, понимаешь, что приехать в Пристань Лотоса, чтобы растить рядом с тобой сына - это слишком даже для него.       - Ханьгуан-цзюнь не имеет себе равных по добродетели во всех отношениях, - преданно говорит Вэй Усянь. - Разумеется, он не оставил бы меня одного присматривать за младенцем. Я бы сделал то же самое, даже если бы никто другой, кроме Лань Чжаня, этого не сделал.       Бабушка Юй на этот раз приподняла обе брови:       - Тогда он вряд ли непревзойдённый, не так ли?       - Бабушка!       - Хорошо, я больше не буду тебя дразнить, - смеётся она, поднимая руки в знак капитуляции. Потом её руки падают на колени, и воздух в маленькой гостевой спальне сразу меняется, становясь одновременно тяжелым и тревожным, когда Юй Чэньфан наклоняется немного ближе и пристально смотрит в лицо Вэй Усяню, отмечая слабые круги вокруг его глаз и бледность щёк под золотистым загаром. - Тебе было нехорошо, Сянь-Сянь.       - Да, с тех пор, как я вернулся в Юньмэн, - признаёт он. - И ни один целитель не смог вылечить меня. Пан-фурэн - врач, которая помогала родиться шицзе и Цзян Чэну, помните? Так вот, она и личный врач Не Хуайсана какое-то время лечили симптомы, но лекарство целительницы Пан перестало работать к тому времени, как я покинул Пристань Лотоса, и снадобья доктора Не уже теряют свою силу. И ни одна из целительниц ничего не может сделать для меня со всем их целебным совершенствованием, потому что...       - Потому что ты не можешь терпеть чью-либо духовную энергию, кроме энергии А-Чэна, - бормочет его бабушка. - Я знаю, Пан-фурэн написала мне после того, как у тебя было отклонение ци. Вот почему я пришла на эту конференцию в первую очередь, А-Сянь. Я уже много лет не видела ни души за пределами Мэйшаня, но когда Пан-фурен спросила, есть ли у нас какие-нибудь лечебные руководства из Синьцзяна, я собрала всё, что сумела найти, и уехала, как только смогла.       - Синьцзян? - Вэй Усянь задается вопросом. - Разве госпожа Пан не училась в лечебном институте Синьцзяна, до того, как тот сгорел? У неё самой должны быть эти руководства, не так ли?       - Не с тех пор, как её судили как одну из членов главного клана, когда Орден Вэнь сровнял с землей Синьцзян, - прямо говорит Юй Чэньфан. - Гаолинь была дальней родственницей семьи Чжао по материнской линии, но, поскольку она была всего лишь практикующей целительницей, Вэнь Циньшэн позволил ей жить. Остальные были не такими везучими. Их обезглавили. Всех, до последнего человека. А единственными остатками целительского совершенствования клана Чжао, которые Вэнь Циньшэн не сжёг и не забрал себе, стали рукописи, подаренные клану Мэйшань Юй лидером Чжао до падения его клана.       - Подаренные? - задумчиво спрашивает Вэй Усянь, кусая губы.       Он пытается вспомнить то немногое, что рассказывали об аннексии Синьцзян-Чжао учителя; а именно, что осаду возглавил Мэйшань Юй, после смерти двух вождей северных кланов от руки покойного Чжао-цзунчжу, а затем отец Вэнь Жоханя, когда клан Юй обратился к нему за помощью. Конечно, ни один Орден, который зашёл так далеко, чтобы убить двух лидеров кланов без провокации, не стал бы так свободно распространять какие-либо знания о своих методах заклинательства, не так ли?       - На каких условиях подаренные? - говорит он вслух. - Бабушка Юй?       Его бабушка вздыхает, ненадолго закрывая глаза, прежде чем вытащить книгу из мешочка-цянькунь и положить её перед внуком.       - А-Чэн ничего об этом не знает, - предупреждает она, когда Вэй Усянь хмурится и открывает книгу. - Но, я полагаю, один из вас, дети, должен узнать, теперь, когда я не могу сказать А-Ли.       - Что?.. - начинает Усянь, а потом замолкает, глядя на строчку, написанную странно знакомым почерком, и чуть не давится собственным языком, когда точно понимает, чей это почерк. «Ты собираешься этому научиться? - написал человек под напечатанным текстом на листе примерно в середине руководства. - Чжао-дайфу сказал, что ты можешь, не так ли?»       «Нет, - кажется, кто-то ещё нацарапал внизу следующей страницы. - Цзин-цзе будет изучать его, так как она девочка, но отец сказал, что мне нет необходимости это делать».       - Это почерк Юй-фурэн, - хрипит Вэй Усянь, и книга падает обратно на стол. - Это была одна из её книг, не так ли?       - Выкуп за невесту, который Чжао Хуйяо заплатил за неё, состоял из более чем ста томов из библиотеки его клана, отобранных по всем предметам, которые заклинатели Чжао изучали за последние два столетия, и двадцати тысяч золотых слитков, - отвечает его бабушка. - Книги должны были быть переданы напрямую Цзыюань, как будущей первой госпоже Синьцзян Чжао, а слитки были добавлены в сокровищницу Мэйшаня.       Цена невесты?       - Но… но госпожа Юй вышла замуж за дядю Цзяна, - протестует Усянь, лихорадочно вспоминая всевозможные рассказы, которые он слышал о браке его приёмных родителей, и пытаясь понять, какой из них был ближе всего к правде. - Прадед Юй хотел связать свой клан через узы брака с Юньмэн Цзян и отправил петицию отцу дяди Цзяна, когда он понял, что дядя Цзян и госпожа Юй ровесники.       - А-Юань вышла замуж за Цзян Фэнмяня, когда ей было двадцать шесть лет, - поправляет его бабушка. – Но между пятым и шестнадцатым годами её обещали первому молодому мастеру Синьцзян Чжао. Когда же Синьцзян сгорел, мой отец аннулировал помолвку и начал искать других женихов вместо него.       В этом предложении есть что-то странное, понимает Вэй Усянь. Какая может быть необходимость в расторжении помолвки, когда жених, о котором идёт речь, уже убит за отцовские преступления, обезглавлен вместе с остальной частью своего клана, в попытке полностью сломать линию Чжао? Но бабушка Юй ясно сказала, что помолвка была аннулирована, и что её отец был тем, кто сделал это, и так далее...       - Суженный госпожи Юй был всё ещё жив, - предполагает он, шокированный до полусмерти, когда его бабушка только кивает ему в знак признательности. - Он пережил резню своего клана? Как?       - Он уже бывал в Мэйшане раньше и знал, как пройти через печати лабиринта к резиденции нашего клана, - вздыхает Юй Чэньфан. - Когда начался бой, он сложил оружие и сдался, призвав своих родственников сделать то же самое. Но он был самым младшим в семье, а остальные поддерживали затею Чжао Хуйяо заявить права на все северные Ордены, кроме Мэйшаня, так что, они его не послушали. И Чжао-гунцзы выскользнул из дворца под прикрытием всеобщей суматохи и дошёл пешком до границы, откуда отправился в Бэйшаньчжоу на мече и попросил там убежища.       - Я, конечно, согласилась. Юноше было всего семнадцать, и он ни разу не причинил вреда ни одной живой душе, и, кроме того, моя дочь любила его. В детстве они были неразлучны, знаешь ли... Всякий раз, когда я брала Цзыюань в Синьцзян, она не отходила от господина Чжао с рассвета до полуночи, и привязанность между ними становилась лишь крепче с приближением года, который мы назначили для их свадьбы. Я была наследницей Мэйшаня, когда пал Синьцзян, так как мой отец был ещё жив, но моего авторитета было достаточно, чтобы дать безопасное место одному невиновному. По крайней мере, я так считала, пока отец не вернулся домой после осады и не объявил, что земли Синьцзяна теперь принадлежат Мэйшаню по праву, и что он снова уйдет, как только нашим павшим заклинателям будут устроены надлежащие похороны.       - Почему? - шепчет Вэй Усянь. Он уверен, что сможет угадать оставшуюся часть этой истории и то, что произошло после того, как дедушка госпожи Юй обнаружил, что её суженный получил убежище в поместье Бэйшаньчжоу. - Разве его дела в Синьцзяне не закончились?       - Нет, не закончились. Первый молодой мастер сдался толпе из тысячи свидетелей, но мой отец не собирался оставлять в живых никого из клана Чжао. Он обнаружил, что Цзыюань и я прятали мальчика, поэтому он вытащил его из моих покоев и чуть не отправил присоединиться к остальным членам его клана прямо там. Но я встала между ними и умоляла сохранить ему жизнь, поэтому отец сбил меня с ног кнутом, прежде чем обратить его на молодого господина Чжао.       Затем он избил его до крови, пока я пыталась вмешаться, и когда он насытился мучениями ребёнка, ваш дедушка достал свой духовный кнут и продолжил. Чжао-гунцзы молил о пощаде, хотя он и не собирался наносить ответный удар, и упрашивал моего сына пощадить его ради Цзыюань. Но это только ещё больше разозлило Хэншаня. И когда мой отец потерял терпение и удержал меня, мой сын избил молодого господина Чжао до беспамятства и поклялся, что он будет мёртв и похоронен до того, как кто-либо из рода сжигающих ядра наложит руки на его младшую сестру.       Сжигающие ядра.       - Что тогда? - хрипло спрашивает Вэй Усянь. - Что случилось после этого?       - Мой отец сбросил Чжао-гунцзы с большой лестницы, которая соединяла подъём между Бэйшаньчжоу и горным перевалом внизу, и запер за ним двери своей духовной энергией, - вздыхает Юй Чэньфан. - Мы с Цзыюань не могли выбраться или даже перелететь через стены на наших мечах, и ни то, ни другое не могли твои тёти. И молодой мастер Чжао тоже не мог войти. Двери были заперты на три дня и две ночи, и когда они снова открылись, мальчика уже не было, хотя мы с дочерьми так не узнали, упал ли он насмерть в овраг или уполз, чтобы залечить свои раны, и вместо этого умер, укрывшись в одной из горных пещер. Или, возможно, какой-нибудь заклинатель, приближающийся к цитадели, заметил его и унёс в безопасное место. Но, что бы то ни было, от него не осталось ничего, даже кровавого следа, скрытого снегом, и Мэйшань больше никогда не видел этого мальчика.       Но Вэй Усянь знает, что это ещё не всё. Потому что Вэнь Чжулю выжил и вернулся к Юй Цзыюань более тридцати лет спустя как убийца её мужа и губитель Ордена, за который она вышла замуж.       - Мой отец был убит во время ночной охоты три месяца спустя. А Вэнь Циньшэн умер через год после падения Синьцзяна, хотя причина его смерти никогда не была известна, - слышит он голос своей бабушки, звучащий так же потерянно, как чувствует себя Вэй Усянь, заблудившийся в собственных мыслях. - Я помню, что тогда это показалось мне странным. Этому человеку едва исполнилось шестьдесят, а его совершенствование было настолько высоким, что он выглядел вдвое моложе, когда я видела его последний раз. Вэнь Жохань вознёсся как глава Вэнь и унаследовал место своего отца, став главным заклинателем. И моё первое появление в качестве учителя клана Мэйшань Юй было на его церемонии вознесения. А Чжао Чжулю стоял рядом с ним, одетый в мантии более прекрасные, чем были на ком-либо в зале, кроме самого Вэнь Жоханя. И в глазах его хозяина читалось, что Чжао Чжулю дорог ему, как сын. Он поприветствовал меня, как ни в чем не бывало, и поклонился твоей приёмной матери. И он был так тепло настроен к Цзыюань, как и в детстве. Но она была убита горем, увидев его там, хотя и не сказала мне почему, а когда она вернулась домой, то разбила лицо твоему дяде голыми руками и больше не сказала ему ни слова, пока не вышла замуж за Фэнмяня.       - Как это получилось? - спрашивает Вэй Усянь. - Если она действительно заботилась о Вэнь Чжулю и даже не знала дядю Цзяна до того, как они поженились, тогда...       - Цзыюань всегда хотела быть хозяйкой своей жизни, - нежно говорит Юй Чэньфан, прослеживая линии нацарапанных иероглифов в старой книге своей дочери. - Было очевидно, что Чжулю заботился о ней, и что она заботилась о нём. Но она ценила свою свободу превыше самой жизни, и когда она узнала, что Чжао Чжулю был связан служением Вэнь Жоханю, она поняла, что он никогда не сможет быть её мужем. В конце концов, она могла догадаться, что произошло. Что каким-то образом Вэнь Жохань спас его после того, как мой отец изгнал его из поместья, и что Чжулю вырвал ядро Вэнь Циньшэна в качестве платы за спасение и приговорил его к смерти от сердечной болезни, чтобы Вэнь Жохань мог занять его место.       Положение Чжао Чжулю при дворе Вэнь Жоханя было связано с тем, что он был сжигающим ядра, как его покойные родственники, не более того. И Цзыюань знала, что её дети будут сжигающими ядра, если она выйдет за него замуж. Никому из них не позволили бы жить на своих условиях, если б они унаследовали отцовский талант, и она сама была бы вынуждена жить в страхе за них, независимо от того, сколькими богатствами Вэнь Жохань не осыпал бы её как на невесту своей драгоценной правой руки. Итак, когда Чжулю потребовал возобновить помолвку, Цзыюань отвергла его, не дожидаясь, пока я или её старшая сестра сделаем это от её имени, и вместо этого умоляла отца устроить её брак с Цзян Фэнмянем. Потому что он был известен своей добротой и свободомыслием, и был полноправным хозяином своего поместья.       - Она сказала, что он ни в чём ей не откажет, - заканчивает бабушка Юй. - Она верила, что он полюбит её со временем. Такой не похожий на неё, каким он был. И, кроме того, она больше не хотела жить в Бэйшаньчжоу со своим братом.       - Что…       Голос Вэй Усяня стихает, превращаясь в ничто, и полузабытые воспоминания об А-Хуне, выходящем из зала предков с покрасневшими щеками и высоко поднятой головой, мелькает на поверхности его сознания, прежде чем погрузиться обратно в бесконечную пропасть, куда, в конце концов, уходит большинство его воспоминаний.       - Вот почему она так ненавидела А-Хуна, - медленно говорит он. Юй Чжэньхун часто становился жертвой дисциплинарных палок госпожи Юй, когда они были детьми, и, казалось, полностью смирился с этим, даже когда она била достаточно сильно, чтобы покрыть его спину синяками. Ему также никогда не разрешалось называть её тетей, или называть Цзян Чэна двоюродным братом. - Потому что он был сыном её брата, а брат последовал за ней в Люфэн, когда она вышла замуж за дядю Цзяна.       - Я думаю, он считал, что его присутствия будет достаточно, чтобы держать господина Чжао подальше от неё, - предполагает бабушка. - Видишь ли, он приехал на свадьбу и пробрался в спальню, которую я делила с А-Юань, и умолял её вернуться с ним в Цишань. Но она только снова отказала ему и сказала, чтобы он никогда не возвращался в Юньмэн, и к утру все гости из Ордена Вэнь покинули Пристань Лотоса, не посетив церемонии бракосочетания.       «Но он вернулся», - размышляет Вэй Усянь. Вэнь Чжулю вернулся, чтобы захватить Юньмэн для Вэнь Жоханя, и тогда было очевидно, что он и госпожа Юй знали движения оружия друг друга, так же хорошо, как своего собственного. И что они так же знали друг друга, поскольку госпожа Юй не могла сдержать яда и обращалась к заклинателю так, как она часто обращалась к своему мужу. Даже когда Вэнь Чжулю, наконец, поднял свой меч против неё и её сыновей. Однако это не помешало Вэнь Чжулю убить дядю Цзяна или расплавить его золотое ядро, а также не позволило ему проявить хоть каплю милосердия к ученикам Пристани Лотоса. Единственным достоинством, которое получила Юй Цзыюань от своей старой помолвки, было право умереть от своего собственного клинка, а не от клинка Вэнь Чао или его солдат. И она погибла в том месте, которое выбрала сама: рука об руку с Цзян Фэнмянем, хотя Вэнь Чжулю, вероятно, воспользовался бы любым шансом, чтобы пощадить её.       - Никогда не говори А-Чэну, - снова повторяет бабушка Юй. - А-Сянь, поклянись мне, что ты никогда не позволишь своему брату узнать об этом.       * * *       Через полчаса Вэй Усянь прощается с бабушкой, а затем, спотыкаясь, поднимается в библиотеку, где Цзян Чэн и Юй Чжэньхун готовятся к завтрашней конференции. Оба склонили головы друг к другу и разговаривают вполголоса, обсуждая предложения, которые Цзинь Лин представит от имени Ланьлин Цзинь. Услышав шорох открывающейся двери, они оборачиваются и вскакивают на ноги при виде Вэй Усяня, в одиночестве стоящего в проёме.       - Да-шисюн? - вскрикивает А-Хун, торопясь подвести Вэй Усяня к креслу. - Да-шисюн, что случилось? Ты белый, как полотно.       Вэй Усянь заторможено моргает и вдруг замечает на одном из боковых столиков декоративный кувшин, выкрашенный в красный цвет Оуян, явно поставленный там для демонстрации, а не для потребления. Но верх кувшина плотно запечатан, а Вэй Усянь всё ещё очень сбит с толку, поэтому он поднимается на ноги и берёт бутылку, прежде чем повернуться лицом к Цзян Чэну.       - Мне нужно выпить, - заявляет он. - Если эта дрянь вырубит меня, отнеси меня к Лань Чжаню и обязательно скажи ему, что я не это имел в виду.       И с этими словами Вэй Усянь залпом выпивает содержимое кувшина, прежде чем А-Хун и Цзян Чэн успевают его остановить, потому что, какую бы глупость он ни совершил в ближайшие два часа, это стоит того, чтобы отдохнуть от суматохи в его голове.       «Прости, Лань Чжань, - с горечью думает он, когда последняя капля попадает ему в горло. - Это крепче того, к чему я когда-либо прикасался, но мне приходилось присматривать за тобой, когда ты пил, сердце моё, так что, хоть раз, сделай то же самое для меня!»