Часть 43
3 июля 2024 г., 18:50
Что значит время для смертного и бессмертного существа? Слишком многое. Вот только об этом никогда не говориться в слух, предпочитая скрывать от недругов свои опасения и чаяния. Что-то становится доброй вечностью, а что-то - горькой болью от потерь и одиночества. Каждый переносит бремя времени по-своему, в надежде на милостивый исход настигающих часов будущего. Однако грядущее не сулило доброй вести под гнетом обстоятельств, склоняя голову пред сильнейшими, чье могущество возрастало с каждым новым днем.
Оглядываясь назад, Цзян Фэнмянь с горечью признавал, как же все-таки был прав Вэй Ин, каждый раз напоминая о их беспечности и глупости в собственных суждениях. Великие Ордены возгордились, полагая, что в состоянии выступить против династии. Ослабили силы, бросили все свое внимание на дележку власти, между тем как Цишань Вэнь, заручившись поддержкой Второго Принца Фэн, уверенно присваивал территории мелких кланов, устанавливая свои законы и закрепляя власть. Да, с их стороны стало глупость считать, что Фэн Дин У, прослывший в народе взбалмошным глупцом, в действительности таковым не являясь, не начнет военную компанию за трон против своих младших братьев. В своем стремлении к победе Дин У предоставил Цишаню абсолютную власть над всеми Орденами, от чего тем во избежание участи Илин Вэй пришлось склонить головы, покорно выжидая своего часа. В итоге за прошедшие восемь лет от былого величия Великих Орденов осталось только одно название. Вся власть оказалась в руках Вэнь Жоханя, великодушно позволившего Главным Орденам поддерживать видимость независимости, дабы сохранить порядок среди уцелевших кланов.
К сожалению, в своей войне против Жоханя они проиграли уже тогда, когда посмели надеяться, что Вэй Ин сможет вернуть былое величие Илин Вэй выступая против гнета Вэней. Тогда вера в чудом уцелевшего заклинателя как никогда была крепка. Пышущий гениальными идеями, жаждой мести и из ниоткуда взявшимися сторонниками, тот стал неким символом свободы для Юньмэн Цзян и Цинхэ Нэ, а после и Гу-Су Лань, хоть о ни и не знали, кем на самом деле был их таинственных предводитель. И ведь стоило отметить, что Усянь за четыре года своего пребывания под чужим именем проделал колоссальную работу. Собрав под своим началом достаточно приличную армию, он отбивал подконтрольные территории, становясь камнем преткновения для Цишаня. Такое отвлечение внимания позволило другим Орденам ненадолго спокойно вздохнуть, пока Жохань не направил большую часть своих сил на захват Юньмэна. Тогда-то все и свершилось. Вэй Ин лично встал на защиту Юньмэн Цзян, возглавив войска на границах. Однако чего никак не ожидалось, так это то, что повстанческие войска окажутся без поддержки союзников. Ни Цинхэ Не, ни Гу-Су Лань не пришли на помощь. Но самым болезненным ударом оказалось отречение Юньмэна. Цзян Фэнмянь так и не отправил свои войска на границы, добровольно отдавая часть земель на откуп Цишаню, после заключив мирное соглашение. Преданные самым близким соратником войска оказались разгромлены, а мирное население безжалостно вырезано. Сам же Вэй Ин пал, защищая простой люд и дорогой сердцу дом, где ждали сыновья и подросший возлюбленный. После на месте сражений главы Великих Орденов обнаружили гниющее кладбище отрубленных голов, насаженных на колья, над которыми возвышалось самое высокое, с распятым на нем мужчиной, чье тело было безжалостно изуродовано и осквернено, однако ни у кого не возникло сомнений, кому оно некогда принадлежало. Тогда они побоялись пойти против Жоханя, пологая, что их сил недостаточно. Побоялись развязать войну. На словах все было слишком правильно и красиво, но в действительности каждый из них больше никогда не омоется от клейма предателя. Трусливо склонившись лишь раз, продолжишь склоняться и дальше.
Под гнетом Цишань Вэнь и Вторым Принцем Фэн после той кровавой резни Заклинательский Мир прожил в более-менее спокойной обстановке еще четыре года. Возможно, главы и дальше бы закрывали глаза на происходящее, лишь бы их Ордены уцелели, пока в воздухе вновь не стал витать дух надвигающейся войны. Противостояние наследников всегда было лишь вопросом времени. И поскольку Фэн Дин У на протяжении долгих лет никогда не выступал против братьев открыто, а день, приближающий выбор будущего Императора, был не за горами, Второй Принц начал действовать более открыто, подвергая территорию своего удела постоянным ответным нападением со стороны. Разумеется, долго оставаться не вовлечёнными в сложившуюся ситуацию Великие Ордены не могли. Желания воевать с Содружественными кланами других уделов никакого не было, однако неподчинение и раздробленность армии перекрывало горло. Таким образом втайне пришлось созывать Совет, где было выдвинуто решение о свержении Цишаня. А пока компания только набирала обороты, приходилось только жить дольше и ждать как же на сей раз выпадет жребий.
***
Что может быть прекраснее, чем чувство свободы с каждым новым ударом счастливого сердца, яркими лучами вырывавшимся из груди? Ощущение необычайной легкости во всем теле и уверенности в каждом движении приносило веру в успех нового дня. В такой момент, казалось, все было по плечу, а все невзгоды улетучивались, подобно беспокойным птицам. Встречный ветер игриво ласкал юное лицо, придавая ощущения раскрывшихся крыльев за спиной, особенно если беззаботно развести руки в стороны, подставляя всего себя под теплые лучи рассветного солнца. О, как же ему не хватало этих ощущений, ставшими столь редкими с наступлением каждого нового года, приближающего к долгожданному совершеннолетию. Забавно, ведь только через долгих пять месяцев ему исполниться восемнадцать, и на него уже посмотрят совершенно по-другому. Не как на семнадцатилетнего юнца, только-только полноценно принявшего свою вторую сущность, а как на расцветшую омегу с выдающимися навыками. И, честно говоря, застенчиво кусая губы, Цзян Чэн так и не определился, чего из этого жаждал больше. Но, как полагается, все желания уже давно воплотились в реальность, их оставалось только заметить и наслаждаться.
Родительская красота и аристократическое благородство, смешавшись с волевым характером, передавая их сыну необычайно гремучую смесь, создавая само совершенство. Из обожаемого всеми милого мальчика с большими бездонными глазами Цзян Чэн стал необычайно красивым юношей с длинными иссине-черными волосами, струящимися подобно горному водопаду. Те, кто хоть раз видели юношу как один говорили, что его лик писали сами Небожители. Окружающим Ваньинь казался очень хрупким и нежным, но никто не знал, что за всей этой хрупкостью скрывался настоящий воин с храбрым сердцем и твердой рукой. Однако не только это стало достоинством молодого наследника рода Цзян. Юноша вырос умелым дипломатом и оратором, прекрасно чувствовавшим людей и ситуацию. Он знал, где следует показать милосердие, а где - жесткость. Иной раз могло показаться, что тот просто создан для роли главы Великого Ордена. Вот только самого омегу не прельщала власть, и он всячески старался отгородиться от политических дел. Но, как известно, сопереживающее сердце все же не могло оставаться вдали от народа. Ваньинь тянулся к юньмэнцам, к их жизнерадостности и вере в чистоту людской души. Часто, тайком сбегая из дома, переодевшись в простые одежды, он спешил попасть на выступление бродячих артистов, что когда-то давно завлекли сердце и разум волшебным танцем. Это самая сокровенная тайна, хранившаяся в строжайшем секрете даже от дорогих братьев и гэгэ. Ведь никто бы из них никогда не одобрил его увлечение. Танец был главной страстью юноши. Стоило только музыке заиграть, как тело само, пусть даже никогда и не знавшее движений, кружило по сцене, завлекая своей грацией и красотой каждого прохожего, заставляя смотреть не отрываясь, разжигая желание увидеть большее. И Ваньинь давал это большее, отдавая всего себя, словно так было всегда, словно так было правильно.
Пришпорив гнедую кобылу, Цзян Чэн скакал по извилистой тропе через залитым рассветом цветочное поле, желая успеть навестить дорогого сердцу человека до пробуждения отчего дома. Его очередная маленькая тайна, но на сей раз разделенная с братьями, всегда казалась еще более опасной, нежели страстное увлечение танцами, не подобающим знатным омегам. Четыре года он каждый день играет на перегонки с неумолимым солнцем, заставлявшим каждый раз с остервенением бороться за первенство. Стремиться к невозможному в таких иной раз жестоких играх для молодого омеги становилось чуть ли не смыслом жизни. Ведь даже Бессмертным природа не подвластна, а что уж говорить о простом смертном, каждый день бросающим вызов необузданной силе. Но он не мог без этого. Не мог еще раз потерять ту единственную нить, удерживавшую настоящее со счастливым прошлым. Не мог отпустить того единственного, которого еще в детстве, будучи несмышленым мальчишкой, безумно полюбил, безвозвратно отдавая трепетное сердце.
Азарт, волнение, легкий страх и неуловимое возбуждение в гибком, подобно лозе, стройном теле приносили незабываемое чувство эйфории. Аметистовые глаза счастливо блестели, а волосы развивались на ветру сверкающим иссине-черными змеями. В такие моменты Ваньинь чувствовал себя самим собой, просто юношей без титулов и обязанностей. Ежедневные заботы наследника ордена отнимали уйму времени, иной раз не позволяя элементарно вздохнуть. Невольно Ваньинь сравнивал собственную рутину с затягивающим на дно болотом. Но он не жаловался, с гордостью выполняя свой долг.
Проехав несколько ли, молодому человеку, наконец, открывается долгожданный вид на огромное лотосовое озеро и небольшую, несколько обветшавшую беседку, одиноко возвышающуюся над прозрачной гладью. Вся радость от утренней скачки тут же улетучилась, оставляя место молчаливому трепету и до конца не выплаканной боли. Тяжело сглатывая, Ваньинь спрыгивает с лошади, на мгновения замирая, уткнувшись лицом в гриву гнедой. Сколько бы он не приходил в это место, каждый раз сердце сжималось в тиски, обжигая глаза невысказанными чувствами. Глупо предполагать, что время возьмет свое, оставляя лишь тихую память. Для кого-то, может быть, и да, но не для него. Цзян Чэн не смог оставить все в прошлом, каждый раз ощущая незаживающее одиночество, как в первый. Словно ему снова тринадцать. Словно он все еще ждет возвращения того самого, кто всегда был центром его Мира. Словно альфа снова рядом, обнимает и так ласково целует в висок, приговаривая о том, как тот важен и любим. Любим им одним. Но Вэй Ин так и не вернулся, оставив после себя лишь воспоминания и обжигающее грудь кольцо, которое Ваньинь так никогда и не наденет на палец. Забавно, что только спустя годы юноша осознал значение этого подарка и их связи. Истинный. Как трепетно и вместе с тем безжалостно это звучит. Его лишили радости быть связанным со своей судьбой, лишили счастья и сильных рук, всегда укрывавших от невзгод, оставив только жалкий безымянный надгробный камень.
«Как жестоко», - вновь мелькает давно заученная мысль.
После той кровавой резни родители на отрез отказались рассказывать о произошедшем, бросив жалкое оправдание о том, что Вэй Ину пришлось их оставить. Ваньинь любил родителей и безоговорочно доверял каждому их слову, да только тогда в груди впервые закралось неприятное сомнение. С каждым разом только укреплявшимся от непонятной задумчивости а-Яо, холодной отрешенности отца, иногда бросавшим на него виноватый взгляд, и болезненным молчанием гэгэ, что стали только сильней опекать его с шисюнами. Цзян Чэна снедало беспокойство и непонятно откуда взявшиеся подозрения, которые окончательно подтвердились, стоило ему однажды случайно стать свидетелем разговора отца с главой Не. Тогда-то Ваньинь и узнал страшную правду, навсегда разделившую жизнь на до и после. Злость и обида на отца, отчаяние и боль от потери затмили разум от чего в тот момент он не задумывался о правильности собственных решений. Казалось просто жизненно необходимым в тот момент найти безымянную усыпальницу альфы, чтобы убедиться в лживости всех слов. Но правда всегда была безжалостнее лжи. Цзян Чэн нашел могилу Вэй Ина значительно позже, вместе с шисюнами, которым он поведал лишь часть откровений двух глав. Погруженный в горе, Ваньинь боялся потерять еще и братьев. Ведь те наверняка бы отказались жить под одной крышей с убийцей их отца, не говоря уже о том, что глава Не оказался истинным Вэй Яо и во всю сватался к молодому омеге. Тот, хоть и тянул с ответом, особенно после произошедшего, в последствии, все же согласился, недобро сверкая глазами в сторону Фэнмяня и оставаясь совершенно безразличным к будущему супругу. Цзян Чэн подозревал о том, что шисюн, обладая острым умом, сам догадался и разобрался в недосказанности детского лепета. Для юноши по сей день оставалась загадкой, почему тот в итоге все же согласился на брак, раз уже который год не проявлял никакого интереса к супругу. Вот только Не Яо молчал, отмахиваясь от любых расспросов, касающихся этой темы, а Ваньинь в последствии больше и не интересовался, рассудив, что у того были свои причины. После брака с Яо-гэ они стали видиться редко и только в резиденции Хуа Чэна с Се Лянем. В Юньмэн молодой супруг главы Не ездить наотрез отказался, появляясь там инкогнито лишь раз в год, в день смерти Вэй Ина, сжигая перед его могилой ритуальные деньги. Донгэй же предпочел в целом игнорировать ситуацию. Возможно, так в нем сказалась память о прошлом, ведь он уже когда-то терял родных. Он не говорил об отце даже с Ваньинем, продолжая жить привычной жизнью. Вот только, несмотря на всю свою жизнерадостность, Цзян Чэн прекрасно видел, как что-то словно бы умерло в названном брате. В его смешливых глазах появилась холодная сталь и некая резкость в движениях. Пускай и младше всех, но изо всех сил Ваньинь пытался склеить осколки их маленькой семьи, стараясь вывести братьев на разговор, молча поддержать, забывая о собственном горе, страшась остаться совершенно одному в кругу близких предателей. Однако добился лишь того, что шисюны закрылись от него, превратившись в холодных старших, выстроивших в их отношениях четкую иерархию. Между ними больше не было уютных посиделок у пруда, веселых проказ в городе, маленьких тайн и пока еще несбыточных мечтаний. В конечном итоге Цзян Чэн остался совершенно один в своем горе и в кругу семьи, которая в один момент изменилась до неузнаваемости, а некогда шумная Пристань Лотоса превратилась в подобие холодного Гу-Су. И все, что осталось у Ваньиня – это юньмэнцы и одинокая могила глубоко в лесу.
Зайдя в усыпальницу, Ваньинь, не задумываясь, опускается на колени перед бездушным надгробием, склоняя голову в земном поклоне. Ему не впервой отдавать дань уважения усопшему, зажигая благовония и сжигая ритуальные деньги. Все это обыденность, механически заученная, ведь разум в это мгновение никогда не желал признавать правду, окунаясь в воспоминания. Цзян Чэн хватался за любую соломинку, только бы Небеса отозвались на горькие мольбы дать почувствовать хотя бы тень тонкого шлейфа аромата, так знакомый с детства. И только закончив с ритуальными формальностями, Ваньинь позволял себе аккуратно положить руку на холодный камень. Иногда ему казалось, что тот начинал полыхать жаром, словно Вэй Ин отвечал ему. Словно он был рядом. В такие моменты юноше становилось очень тепло и уютно, словно Ци альфы бережно укрывала от всего мира в своих объятиях. Уже и не сосчитать, сколько было совершено бесполезных попыток дотянуться до ускользающей из памяти Ци, сплести с собственной. Но все это всегда оставалось лишь пустым желанием и воображением воспаленного ума.
- Мне тебя не хватает, - прикусывая губу, шепчет Цзян Чэн, подсаживаясь ближе. – Мне никогда не искупить вину отца перед тобой. Сколько бы я не раскаивался в совершенном грехе, ты уже никогда не простишь. Да, должно быть, ты невероятно зол, раз даже во снах никогда не поворачивал ко мне своего лица. Но, гэгэ, я тоже вправе обижаться. Ты оставил меня совершенно одного на растерзание этим животным. Мне уже почти восемнадцать, и отодвигать предложения о браке более не возможно. Все те мужчины и женщины, что хотели взять меня в мужья, любят во мне исключительно внешность и статус, но не более. Никто не пытался узнать меня получше. Знаешь, меня нарекли строптивцем и гордецом, хотя я всего-то противился судьбе, где нет тебя, - горько усмехаясь, Ваньинь обращает свой взор на водную гладь.
Совсем скоро что-то должно измениться. С каждым днем непонятное ноющее чувство в груди предвещало непонятные перемены. Они казались совершенно непонятными и даже где-то опасными. Хотя, положа руку на сердце, после всего произошедшего, Ваньинь к любым переменам, только если они не были сделаны именно им, воспринимал с опаской, страшась их как огня. Боялся, что и без того шаткий мир, с таким трудом восстановленный после нескольких лет отчуждения, вновь разобьется с оглушительным треском. Омега, не смотря на всю свою внешнюю силу и волевой стержень, внутри оставался невозможно хрупким и беззащитным перед гнетом обстоятельств. Вся его «свобода» была лишь иллюзией, а желания и мечты - глупой верой в сказку. А виновниками всему были двое: Фэн Дин У и Вэнь Жохань. Они разрушили его жизнь и продолжают рушить до сих пор. К сожалению, противостоять им он не мог. Что может сделать одна несчастная омега, пусть и являющаяся первой среди прочих в заклинательском мастерстве, против устоявшейся за несколько лет системы? Определенно ничего. Увы, новые законы в отношении омег стали сильно ограничивали свободу и права юных особ, вплоть до строжайшего контроля за самосовершенствованием. Некогда равные альфам, теперь их величали всего лишь представителями слабого пола, позволяя развивать Ядро не более чем до уровня замедления увядания. Слишком жестокая кара за не знамо какое прегрешение. Для любого уважающего себя заклинателя нет ничего хуже, чем идти бесплатным дополнением к супругу, не имея возможности даже возразить. Цзян Чэна искренне оскорбляла такая система в отношении его вторичного пола. И еще больше он не понимал то вполне внушительное большинство самок, неожиданно поддержавших этот бред. К огромному удивлению и несказанному разочарованию для юноши оказалось принятие новой правды со стороны старших братьев. С их потенциалом и мастерством, те покорно приняли судьбу, оставляя мечи пылиться в оружейных. Братья неоднократно призывали и его оставить глупые затеи, следовать за прошлым. Но Цзян Чэна воротила сама мысль, что он станет послушной куклой в чьих-то руках. Нет, он не для этого столько лет усердно тренировался, поглощая премудрости, как сладкие леденцы, чтобы в итоге становиться разрисованным пугалом в вульгарно расшитых, неуместно огромных нарядах. Как бы то ни было, молодой человек при любом раскладе не планировал подчиняться установившимся законам нового мира. А потому скрупулезно откладывал собственные сбережения, честно заработанные танцами и тайными охотами. Ваньинь не признавал и не собирался признавать никакого другого альфу, кроме Вэй Ина. И даже если истинный мертв, это не значит, что он по щелчку любого более-менее состоятельного господина ляжет и счастливо раздвинет ноги. Нет уж, увольте! За право принадлежать самому себе Цзян Чэн готов стоять на смерть, достигая девиза Ордена любым возможным и невозможным способом.
Позволив себе еще недолго насладиться тишиной и безмолвной компанией покойного спутника, Ваньинь трепетно целует надгробие, каждый раз молчаливо обещая вернуться вновь. Уже давно не было тяжело вот так вот уходить, оставляя за спиной свое прошлое, настоящее и будущее. Ведь из всего, что у него осталось, только жалкие крохи прошлого, с каждым годом тускнеющие. Даже дорогой сердцу образ уже не столь ярок в памяти, приобрел мутные очертания, за исключением пронзительных дымчатых глаз и ласковой улыбки. Увы, в этом мире ничто не вечно. С грацией гордого хищника Ваньинь с легкостью взбирается на лошадь и, не давая себе возможности на лишние чувства, дергает за поводь, пуская гнедую вскачь. Юноша никогда не скажет прощай этому месту. Ведь он вечный узник несчастной любви.
