Пыль и пепел

      — Эйка, привет, ты говорила звонить, если будут проблемы, — взволнованный голос Ханагаки вытянул ее из полуденного сна на кухонном диване, — так вот: у нас проблемы.       Внезапные вести о том, что половина командиров и большее число солдат Тосвы были нещадно отпизжены новой Йокогамской группировкой под названием «Поднебесье» после дневной дремы бодрило получше чашечки вьетнамского кофе.       Эйка подозревала, что с приездом в Токио у нее добавится проблем от друга Кейске, которому она опрометчиво предложила свою помощь в особо тяжких ситуациях, но не ожидала, что они начнутся так скоро после этого самого предложения. Спустя час судорожных сборов и поисков удобной одежды и оружия, от Такемичи пришло смс о том, что все довольно быстро закончилось. Позже в звонке он, не сумевший сопротивляться агрессивному голосу девушки, сообщил новую информацию — имя их, Поднебесья, главы.       Когда Вакаса несколько недель назад сообщил ей о том, что Изана базируется в Йокогаме — Баджи не сразу поняла, что он говорил не про одного Курокаву, а про целую чертову группировку под его командованием. Даже если тогда, в середине декабря, этой группировки еще не было — спустя месяц в ней насчитывалось, вроде как, несколько сотен человек. Большего она не знала — но надо было.       — Что значит нет информации? — ругалась она в телефон, резво бегая по кухне, — Вака, я ни за что не поверю, что ты действительно нихера не знаешь о группировке, которая заняла всю Канагаву меньше, чем за месяц.       — Так и есть, принцесса, — его безмятежный тон уже начинал раздражать, — у тебя наверняка остались связи с Тосвой — поищи там — они точно в курсе.       Прорычав в трубку отрывистое «блять», она скинула звонок и рухнула на стул — найти Курокаву оказалось тяжелее, чем она думала. Была, конечно, идея наведаться к ним на район и вылавливать всех подозрительных на вид личностей, пока одна из них не даст хотя бы какую-то внятную наводку, но насилие она в какой-то момент решила оставить на потом как крайнюю меру — как-никак, хотелось показать ему, что она пришла с миром. Однако с каждой прожитой минутой и сообщением Ханагаки она понимала, что выбора оставалось мало. Целые отряды по больницам, многие избиты до полусмерти, а все, что она сейчас могла сделать — расхаживать по дому, вертеть в руках короткую деревянную биту и думать о том, в каком же отвратительном положении они все (чертов сестринский инстинкт, и так душащий ее со знакомства с Мацуно, которому нехило досталось, уже гребет их под ее крыло) находятся.       Ближе вечеру, обдумав все трижды, она решила последовать совету Имауши и срочно добыть информацию, которая могла помочь найти хоть какую-то зацепку о местонахождении Изаны — и уже не была уверена, что хочет просто с ним поговорить. Курокава потихоньку переходил черту чистого человеческого, по-видимому, пытаясь развязать войну. Пахло это даже не жареным, а сожженным до черных сыпучих углей.       А Эйка все так же думала, что во всем, что с ним случилась, может быть виновата непосредственно она. В голове вертелось: «Ты должна была поговорить с ним перед тем, как бессовестно сбегать, потому что вы с Шиничиро всегда были с ним и он дорожил им как ничем другим — и, потеряв, явно не находил себе места, а тебя не было рядом»; «Если бы ты осталась — смогла бы помочь ему не сойти с ума, как об этом говорил Вака» и неизменное «Если с ним что-то случится — виновата будешь ты, так как добровольно называла его «маленьким братом», а потом беспощадно бросила».       Ханагаки был вне зоны действия сети и последним мостиком к тому миру, в котором есть крупицы этого сраного знания о группировке Изаны, оставался избитый, но оставшийся на ногах Чифую, который бессовестно отбивал ее звонки.       — Сука, Мацуно, подними сраную трубку, — кричала она все никак не прекращающимся длинным гудкам, — твою мать.       Быстро схватив оружие и собравшись выходить из квартиры, она, уже обуваясь, уперлась глазами в приоткрытую дверь их с Кейске комнаты. И осталась стоять.

***

      Когда телефон Чифую затрезвонил в первый раз, он извинился и перевел его на беззвучный.       С первой серии громких вибраций на него начали коситься.       Третью, уже порядком достающую, он отбивал с красным лицом, пока не него, не стесняясь, оборачивались все присутствующие.       — Может ответишь? — прорычал раздраженный Дракен, на что Мацуно покачал головой и снова извинился. На всякий случай Кен решил уточнить: — кто?       — Баджи, — сразу ответил парень, опуская голову. Услышав недоуменные шепотки за спиной, чуть погодя добавил: — Старшая.        Рюгуджи, обычно спокойный, как удав, закатил глаза. Такемичи, стоявший рядом с Чифую, еще какое-то время смотрел на его карман, прикидывая, что сейчас творится у Эйки в голове. Свой телефон он непредусмотрительно не зарядил — наверняка она не могла ни до кого дозвониться — и как бы это не вылилось во что-то непоправимое.       Когда собрание спустя несколько минут закончилось, Майки подозвал этих двоих к себе.       — Чего она от тебя хотела? — скучающе спросил он, смеряя их отсутствующим взглядом. Ответил Ханагаки:       — Я сообщил ей о произошедшем днем, — он виновато опустил глаза — наверняка ему за это достанется. — Она просила звонить, если что-то случится, и я думал, что она сможет помочь, когда нас было мало, но она не успела до того, как мы там закончили.       — Зачем?       — Что?       — Сообщил. — Глава схватил любезно протянутые Кеном уже остывшие дораяки в пластиковом контейнере и принялся есть, так и не взглянув на них. В этом был весь Майки — никто никогда не понимал, что творится у него в голове, но все знали точно — на первом месте там всегда были еда и сон.       Мацуно решил вмешаться в разговор, чтобы друг не отдувался в одиночку:       — Я когда-то рассказал Такемичи о том, что она сражалась вместе с Драконами. Вы знаете ситуацию, Глава, если бы не двое Кавата, мы могли не уйти оттуда на ногах, — и добавил: — у нас плачевная ситуация. Ни один человек, умеющий драться, не станет лишним.       Манджиро посмотрел на Кена. Во взгляде Дракена читалась явное раздражение, но он не отрицал, что в нынешнем состоянии банды был готов поддержать идею Чифую, но Сано знал — те времена, когда Эйка Баджи сражалась бок о бок с представителями первого поколения Черных Драконов, давно ушли. Никто не мог точно сказать, не потеряла ли она хватку, а смерть еще одного Баджи, как и любая смерть на их стороне, не сыграет на руку. Слишком рискованно, слишком бессмысленно, слишком опасно для них всех. И было еще одно но:       — Она не встанет на нашу сторону. Кен говорил с ней, она не желает иметь дел с Тосвой.       — Она не знает, как на самом деле умер Эд, — парировал собеседник, — я не говорил, что там был замешан Казутора — лишь то, что он сделал это, чтобы вы не убили нашего друга. Возможно, она возложила вину на вас.       — Что? — взгляд Майки приобрел новую эмоцию — гнев.       — Она бы убила его. — Чифую тоже начал терять самообладание, побаиваясь состояния главы, но старался говорить уверенно и решительно. — Вы знаете, что это правда. Пусть он остался отбывать наказание, чтобы искупить вину, она бы подняла любые связи, если бы понадобилось — сама бы подстроила что-то и села, только чтобы отомстить.       Взгляд Манджиро прояснился. Значит, вот в чем была проблема — Эйка не на пустом месте начала осуждать или ненавидеть его — она просто не знала, что произошло.       Пусть никто и не видел, но когда боль от потери Кейске начала понемногу утихать и он узнал, что старшая Баджи приехала в город — он ждал, что она заедет; что придет и поплачет на его плече. Как было тогда, два с половиной года назад, в августе две тысячи третьего — они оба потеряли самого дорогого им человека, и когда ее выписали из больницы, она проводила дни, призраком шатаясь по додзе Сано, чтобы просто быть рядом и напомнить, что они не одни и избавиться от собственного всепоглощающего одиночества. Ее пожирало изнутри, она была сломлена, но все равно оставалась под боком — потому что так было нужно. Потому что справляться вместе было проще. И до того как, уже в сентябре, Майки принял на себя роль старшего брата и вдолбил ей в голову, что если она не может жить без Шина — пусть живет так, как он хотел бы, она не находила в себе сил смириться, но после — уехала, поняв, что в доме появился новый, сильный и стойкий Глава.       — Понятно… — он все еще находился где-то глубоко в своих мыслях, но закрытый вопрос немного прояснил ситуацию. — Пусть делает, что хочет.       И Кен с Майки уехали, оставляя Чифую и Такемичи на площадке.

***

      Прошло в районе пяти минут, а она все так же стояла в одном ботинке и смотрела на приоткрытую комнату, метаясь между желанием забить и поехать искать ребят на месте сбора Тосвы и желанием пройти внутрь и посмотреть, как все изменилось — валяются ли по полу вещи, цела ли ее старенькая гитара, добавилось ли царапин на их общем столе для занятий.       «Принцесса, пора мысленно дать себе по лицу и перестать бояться прошлого», — однажды сказал ей Шиничиро, — «Оно прошло, его больше нет. Есть только здесь и сейчас — поэтому собери волю в кулак и делай то, что считаешь нужным».       И этот голос, внезапно сам собой всплывший в голове, дал ей сил. Разувшись, она почти подкралась к двери — и, чуть постояв в нерешительности, все-таки открыла ее и нажала на выключатель. Загорелась тусклая лампочка под потолком.       Две кровати по разные стороны небольшой комнатки были аккуратно застелены. На той, что принадлежала Кейске, были на удивление аккуратно сложены несколько темных толстовок, которые он так редко носил; иногда казалось, что он держал их в гардеробе лишь для того, чтобы старшая сестренка могла какую-то из них утащить с собой во время очередного приезда домой на праздники — они оба знали, что «случайно» закинутые в ее чемодан его вещи оказывались там не потому что это была ошибка, а потому что надевая что-то с плеча Кейске она не будет чувствовать себя одинокой в чужом городе.       Было чисто. Не было разводов от кофейных чашек на столе, которые Эйка всегда безобразно оставляла во время рисования и работы над рефератами; пол был подметен, мусорное ведро — выкинуто. Шкафы не были выворочены, как обычно — в комнате было аккуратно и прибрано, за исключением тех самых толстовок на кровати и двух белых листов на столе.       Стоп.       Подойдя ближе, Эйка распознала в них два письма. Они смотрелись невероятно контрастно на черном лакированном столе в окружении сложенных стопками учебников и тетрадей. И оба были подписаны таким кривым, но родным почерком — на одном было выведено «Чифую», на втором — «Песенка». Раздалась громкая трель звонка, заставившая девушку вздрогнуть и резко отступить от стола, выхватывая из кармана мобильник — звонил Мацуно.       — Я думала, ты в отключке. Ханагаки цел? — спокойно проговорила она и, получив короткое «в порядке», отрезала: — говори, где ты сейчас. Есть дело.       Схватив со стола оба письма и достав из коридорного шкафа любимый шлем, она обулась и выдвинулась к названному месту — им явно было о чем поговорить.

***

      Рев мотора и свист ветра звучали музыкой — сознание постепенно очищалось, мысли приходили в порядок, а агрессия сходила на нет. Внезапная находка — два чертовых белых листика — прощальные письма самого лучшего в мире друга и брата — были спрятаны в нижней кофте, совсем рядом с сердцем, и фантомно согревали, успокаивая. Эйка знала, что им нужно прочитать их одновременно, и была на тысячу процентов уверена, что они оба будут плакать. Но время для слез они найдут потом — для начала нужно было все-таки решить проблему с Курокавой.       Когда Баджи подъехала к площадке, где Мацуно ждал ее, вокруг уже стояла непроглядная тьма. Одинокая, побитая фигура с ярко-желтой шевелюрой резко выделялась под теплым светом фонаря, словно светясь изнутри.       — Ты как? — сразу спросила она, снимая шлем после парковки байка. — Сильно потрепали?       — Терпимо, — улыбнулся Чифую, — уже почти не болит. Что за дело?       — Выкладывай все, что ты знаешь про «Поднебесье», — не стала церемониться Баджи.       — Зачем тебе? — он впился в нее взглядом, который Эйка расценила, как неуверенный. Но было в нем гораздо больше — страх не оправдать доверия Кейске, просившего проследить за тем, чтобы сестра не натворила дел, и страх за нее саму.       — Если я могу что-то сделать и помочь остановить всю эту вакханалию — будь уверен, Мацуно, я непременно воспользуюсь случаем, — съязвила та в ответ на высказанное недоверие.       — Подумай еще раз, — пытался он ее вразумить. — Что ты одна можешь сделать против группировки, в которой насчитывается как минимум три сотни человек?       — Ничего, пока не буду знать о ней ровно нихрена, — девушка уселась на бетонную ступень и похлопала рядом, — поэтому прекрати строить из себя крутого перца, пытающегося отгородить непонятливую девчонку от жестокого мира, и выкладывай все, что тебе известно.       «Бездонная упертость», — подумал Чифую. — «Их чертова семейная черта».       — Поднебесье — группировка из Йокогамы, — со вздохом он сел на указанное место и начал свой рассказ. — Еще совсем молодая — не знаю, есть ли им месяц, — в верхушке у них все Ужасное Поколение кроме Ясухиро Муто — он сейчас с нами; и друг детства Такемичи — Какуче. Глава — Курокава Изана, солдат предположительно около трехста, но мы думаем, что может быть еще больше.       Где же она, черт возьми, слышала про это «Ужасное поколение»?       — Постой, — решила уточнить Эйка, — ужасное поколение?       — S62. Компания ребят восемьдесят седьмого года рождения, вместе мотали срок. Курокава Изана, Ясухиро Муто, Мадараме Шион, Канджи Мочидзуки и двое Хайтани. Говорят, что они умудрялись проливать реки крови, будучи запертыми в четырех стенах, — и это именно те люди, к которым я не хочу, чтобы ты совалась, — парень тяжело на нее посмотрел. Баджи даже увидела в его глазах… угрозу?       — Подробнее. Все, что знаешь о каждом из них.       — Ну, — Мацуно старался выудить из памяти информацию с сегодняшнего собрания, — могу точно сказать, что Мочидзуки бывший глава группировки «Джюгенму» и силен, как буйвол — он нас сегодня уделывал; двое Хайтани — по старшинству Ран и Риндо — держат Роппонги. По одному их свисту соберется сотня человек, а Мадараме Шион — бывший глава девятого поколения Черных Драконов, — сердце Эйки пропустило удар, — кровожадное чудовище, которое заставило наших ребят собирать кости по асфальту. О Курокаве мы еще ничего не знаем.       — Зато знаю я, — Баджи безуспешно пыталась успокоиться и переварить всю полученную информацию — получалось так, что она собирается не просто вторгнуться в логово зверя и заливать ему про правильный путь со своими извинениями, а ворваться в чертов варьер с дикими голодными львами, выбивая решетку своей тонкой кошачьей лапкой, и попытаться вырвать клыки вожаку стаи, задорно мяукая. — Но я сделаю все, чтобы он успокоился и они ушли восвояси, даже если мне придется жопой на углях скакать.       — Ты слишком много на себя берешь, — Чифую развернул ее к себе за плечо, заставляя заглянуть ему в глаза, — для тебя одной это заранее проигранный бой. Как бы то ни было, ты можешь встать на нашу сторону, и мы будем сражаться вместе. Так будет больше шансов победить.       — Ты не знаешь, о чем просишь, Мацуно, и не понимаешь, о ком мы говорим. Это касается только меня и Изаны, и я буду разгребать свое дерьмо сама.       «Конечно, блять, не знаю,» — взорвался он мысленно. — «Ты же, блять, нихуя никому не рассказываешь»       А вслух лишь негромко произнес:       — Эйка…       — Закрыли тему, — Баджи полезла во внутренний карман и выудила из него два конверта, один из которых протянула сидящему рядом. — Я нашла это сегодня в комнате. Они лежали на столе, видимо, с октября.       Чифую взял конверт и прочитал на нем свое имя. Без ошибок выведенные два кривых иероглифа со съехавшими косыми не оставляли сомнений в личности отправителя. Глаза обожгло.       — Читай, — попросила девушка. — А я буду свое.       По темным улицами Токио гулял холодный ветер. Снег, внезапно посыпавшийся с неба — маленькие белые водяные кристаллики, что ни один друг на друга не похож — добавляли моменту последнего «прощай» чертовой драматичности, ложась на бумажки и тут же тая. Под светом фонаря было тяжело понять и так практически нечитаемый почерк Кейске, но они оба старались из-за всех сил — и с тем же упорством пытались не зареветь.       Конверт лег под заляпанный чернилами белый лист и Эйка принялась медленно водить глазами по столбцам, представляя добрый баритон брата, вещающий ей свои последние, еще живые, слова.

      Песенка, я знаю, что ты скорее всего винишь себя за то, что я опять влез в лютую передрягу, а тебя не было рядом, но это письмо — доказательство того, что я знал, что все этим закончится, но все равно пошел на это.

      Это правда был только мой выбор — и все, о чем я заранее жалею, так это о том, что оставляю вас с Чифую. Ну и, конечно, маму — присматривай за ней, хорошо? Во всем остальном я не пожалею ни о чем — если меня убьют, как сказал Такемучи, то я оставлю что-то после себя и все будет в порядке, а если нет — я приду домой и выброшу эту бумажку. Но если ты это читаешь — я, видимо, еблан:)

      Но правда — не вините никого, я сам эту кашу заварил и последствия тоже мои. И только попробуй ебнуть Майки или Казутору — оскорбишь мою память. Ты же помнишь, что тот случай с Шиничиро был несчастным?

      Я знаю, что ты его любила, Песенка. И он тебя любил. Поэтому мы с ним обязательно подружимся и пробьем в кулак за нашу любовь к крутышке Эйке Баджи. Но я уверен, что он бы хотел, чтобы ты перестала ночами плакать о нем и закрываться ото всех (мужчин особенно — даже я, блять, уже устал от твоего одиночества) — он бы точно желал тебе счастья, так что прекращай загоняться и найди себе друзей и кого-то достойного на роль примерного муженька. И чтоб потом привела ко мне и я одобрил! Если птицы насрут — бросай его, так я решил.

      Не переживай за меня, мне точно будет лучше, чем вам там. Следи за Майки и Чифую, доверяй Такемучи и прищучь Кисаки, если я еще не.

      А еще я очень надеюсь, что у тебя получится все, чего ты хочешь. Хоть танцули танцуй, хоть ебла бей, главное — будь счастлива, сестренка. И не забывай меня, окей?

      P.S. Есть еще одно письмо, оно для Чифую — проследи, пожалуйста, чтобы он его внимательно прочитал, а то я дам вам обоим пизды.

      P.P.S. Присмотрись к нему, может, когда вырастет — он станет твоим типажом?

      P.P.P.S. Шучу.

      P.P.P.P.S. Я щас обоссусь от смеха.

      P.P.P.P.P.S. Я не умею писать письма и все такое, но главное — без хуйни, ок?

      Порыв холодного ветра обжог мокрые щеки, но Эйка улыбалась. Было много вопросов — при чем тут ебанный Казутора и кто такой этот Кисаки, но все это она позже выпытает у Мацуно. Наверное, с концом этого письма закрылась дверь в очередную потайную комнату ее мыслей, где на косяке сверху было написано «Тысяча вин Баджи Эйки. Кейске», потому что дышать стало действительно легче — она все еще скучала по нему так сильно, что сердце давилось в плоский блин; она все еще любила и будет всю жизнь любить его как своего единственного родного брата — потому бесповоротно жалела обо всем недосказанном и непрожитом; но осознание того, что вот он там, в треклятом холодном октябре — знает, на что идет, и все равно идет — не ради себя, ради своих дорогих людей, позволяло многое прояснить и, возможно, даже в чем-то его понять.       Наверное, Кей был прав — чувство вины и сожжение на костре самоненависти и тоски по ушедшим ни к чему хорошему не приведет — надо жить здесь и сейчас.       Поэтому, намотав сопли на кулак и собрав всю свою обиду, злость и желание все исправить, Эйка завтра же направится в Йокогаму и исправит то, что пока что еще возможно — как она считает — исправить. И больше ни одно внезапно всплывающее на пути дерьмо ее не остановит.