протянув руку сквозь время

Я накидываю на плечи толстовку, тихо открываю дверь. После девяти вечера меня обычно не беспокоят, это повелось с давнего времени, когда мне исполнилось тринадцать. Мама была против, но отец настоял на том, чтобы я сам распоряжался своим временем и учился всё планировать. В противном случае меня ожидало наказание — не такое уж и жестокое, я выносил его очень просто, однако мои друзья относились к отцовским методам с некоторой опаской. Молодая девушка, прислуга, очень некстати встаёт на пути. Смотрит ласково, заигрывает, должно быть, хочет попросить о чём-то, но я при всём желании ничем ей не помогу. Если её руки ещё только раз коснутся меня, или она зайдёт в мою спальню без разрешения, точно скажу её уволить. Ёнхо продолжал написывать, спрашивать, как долго я ещё собираюсь тащиться до него, но я упорно игнорировал бесконечную трель телефона, шёл вниз по узенькой улице. Мне там, на этой тусовке, где будет полно девочек из средней школы и дешёвого алкоголя, совсем не место. Меня ждёт Канмин, а Ёнхо позвал меня только ради того, чтобы поиздеваться над нами. Над Канмином, у которого вечно возникают какие-то проблемы из-за его больных, на голову отбитых ухажёров. Я поднимаюсь на третий этаж, засунув руки в карманы толстовки, попутно обречённо гляжу на место, где должна быть лампочка, освещающая тесный подъезд. Однако на её месте зияла лишь дыра. Вздыхая, я вслепую нахожу квартиру друга, негромко стучу. По идее меня бы не услышали, но музыка играла подозрительно тихо — наверное, сварливые соседи снова пригрозили вызовом полиции. Когда дверь открывается, я вижу Канмина — с растрёпанными розовыми волосами и весь покрасневший, он тут же кидается мне на шею, практически душит, но я покорно обнимаю его в ответ. Мне даже не понадобилось заходить туда. Канмин, как только наконец отошёл от меня, прошептал осипшим голосом: — Подожди, я сейчас. В коридоре появляется растерянный Ёнхо, смотрит на нас с улыбкой и явно зазывает к себе. В комнате всё залито неоновым блеском, слышится заливистый смех, но Канмину там явно не очень понравилось. Он наспех скидывает вещи в рюкзак, надевает тонкую рубашку поверх майки и напоследок, перед тем, как со всей силы захлопнуть дверь, показывает Ёнхо средний палец. — Пошёл ты! Словно ураган, он уносится вниз по ступеням, весь распалённый, злой и невероятно резкий. Мне лишь оставалось молча последовать за ним — на улице уже довольно прохладно, не хватало ещё, чтобы эта нежная фея простудилась. — Эй, подожди! Я не поспеваю за ним, сам уже начинаю выходить из себя, потому что такой Канмин — самое раздражающее, что только можно найти на белом свете. Ему плевать, что он кого-то может ранить, он спускает собак на всех, кто по несчастливой случайности оказался рядом. А потом роняет слёзы, пытаясь выпросить прощения. Мне приходится напрячься, чтобы всё-таки догнать, схватить грубо (я не хотел) за локоть и развернуть к себе. На его глаза уже наворачивались слёзы. Он тяжело дышал и смотрел на меня со страхом, будто я тоже собираюсь ему навредить. — Где тебя носило? — Прости. Ёнхо позвонил совсем недавно. Наверное, чтобы я забрал тебя. Он ударил меня в грудь, захрипел. Словно разочаровавшись, опустил взгляд, а затем я вздрогнул — никогда не слышал, чтобы он так кричал. — Этот твой Ёнхо — мудак, самый настоящий! Как ты вообще с ним дружишь?! Почему… — Канмин, пожалуйста… — Почему он вечно ко мне лезет?! Уже увидев однажды этот блеск сумасшествия в широких зрачках, я долго успокаивал его. Качал на руках, как ребёнка, потому что он себя ненавидел. Уже тогда, год назад, он на полном серьёзе говорил о том, что не должен жить. Я сглатываю. По спине пробегают мурашки, потому что мне совершенно нечего сказать. До меня только доходит, что Канмин околел от холода — я снимаю куртку и аккуратно накрываю его сутулые плечи. — Проводи меня до дома. Я устал. — Слушай… Он уже развернулся, но потом остановился. Слова застревают в горле, я беспомощно гляжу в его спину и вдруг выдаю: — Мне жаль. И я сделаю всё, чтобы… «Чтобы он больше никогда тебя не трогал» Канмин фыркает, оборачивается ко мне, а затем находит силы подарить несмелую, блёклую улыбку. — Да понял я, хён. Пошли уже. *** Тусклый, посеревший из-за повисшей в небе дымки диск солнца создаёт на моей парте паутинку из теней от ветки пышного дерева за окном. Листва практически опала, от скуки даже можно сосчитать оставшиеся листочки, что тоже в любой момент сорвутся с ветки и полетят вниз. Ветер прибьёт их к обочине, и они, совершенно одинокие, затем исчезнут весной… — Эй, Ёнсын-а. Голос знакомый, но звучит он почему-то очень неуверенно. Я поднимаю на СынУ взгляд и с удивлением обнаруживаю, что он без своей свиты. Сейчас идёт длинная перемена, должно быть, его преданные друзья ушли без него гонять в футбол. Остальные тоже куда-то подевались, что пробудило слабым уколом внутренний страх — в кабинете мы были совершенно одни. — Что? — Ну, это… Наверное, мне стоит извиниться, ты так не думаешь? — Лучшим извинением будет, если ты от меня раз и навсегда отстанешь. Он громко вздохнул и сел на мою парту, заставив отдалиться. — Да брось, Ким Ёнсын. Я не такой уж и негодяй, вообще-то. На, держи. Он протягивает телефон, ждёт, пока я его возьму и напишу свой номер. Наверное, его он и хочет увидеть, но, когда я возвращаю телефон, набрав всего восемь цифр, с лица СынУ вмиг исчезает улыбка. — Что это? Я хмыкаю, смотрю со скучающим видом в окно. Солнце как будто стало ещё бледнее. — Телефон консультации по психическому здоровью. Зубы СынУ отвратительно заскрипели. Он явно взбешён, но делать что-то здесь, в классе, особенно после разговора с директором, ни за что не рискнёт. Он наконец отходит от меня, и я чуть успокаиваюсь. На этом всё должно было закончиться, но СынУ, этот ублюдок, всё-таки раздобыл мой номер. Складной беседы у нас не получилось — он как будто честно пытался выполнить какое-то домашнее задание и подружиться со мной, но слишком нервничал и нёс околесицу — ему жаль, он просто хотел получить внимания, и вообще — я должен быть ему благодарным за то, что меня избили. «Это урок жизни, я просто наблюдал» «И как? Интересно было?» «Нет, потому что тебя спасли. Это просто везение» Я иду по узенькой улочке вверх, домой. Мама наверняка снова разозлится — мне пришлось задержаться по очень глупой и нелепой причине. «Кстати, я хочу показать тебе кое-что. Будет очень интересно~~» У меня нет никакого права ему верить. Но когда он скидывает геолокацию, я останавливаюсь. Внимательно всматриваюсь в экран телефона и понимаю, что до места, обозначенного на карте, не так уж и далеко. Буквально за поворотом был мой дом, унылый и почему-то выглядящий особенно вычурно в собственном сиянии. Я, словно ухватываясь за призрачный шанс что-то поменять в жизни и побороть клубившееся в теле возбуждение, сворачиваю на дорожку ещё уже. Он не один. Когда я прохожу мимо тёмной подворотни, на меня уставляется несколько пар хищных глаз. Я замираю, словно действительно вижу вселяющих ужас монстров, но лицо Сыну всё же смягчается — он выпрямляется, подходит ближе и хватает меня за плечо, куда-то (или к кому-то) тащит. Его речь в это время кажется неразборчивой и всё такой же несвязной. — Видишь ли, я хочу поиграть с тобой… Парень, на которого он наступает, мычит. Я не вижу его лица, и, может, оно и к лучшему. Я всегда теряюсь, когда вижу слабого в беде — сколько раз так происходило с Канмином. Прямо передо мной происходили ужасные вещи, но я весь леденел, как будто издеваются не над моим другом, а над совершенно посторонним человеком. — Во что… Глаза СынУ загораются. Он облизывает губы, широко улыбается, а затем кивает на юношу, что валялся в его ногах. — Спаси его. Этот педик, наверное, потом будет так благодарен, что с радостью отсосёт тебе. Его стая вновь гогочет, кто-то зычно стонет во весь голос. Я выдыхаю, сжимаю челюсти — теперь уже возбуждение становится яростью. Так хочется испепелить этих животных взглядом, но, увы. — Убери ногу. — Я же сказал. Спаси его. Я не умею драться. Или не умел. Не знаю. Но почему-то меня вмиг поглатывает волна адреналина. Подскочив к одному из ближайших ко мне парню, я хватаю его за шею и бью головой в стену. Глухой звук перекрывается гулом зарождающегося хаоса — парень падает навзничь, а на шероховатости, до этого светлой, остаются еле заметные пятна. СынУ в испуге пятится, и я рывком поднимаю его добычу на ноги. Он вскрикивает, но всё-таки идёт за мной, в голубовтый, рассеянный свет фонарей. Их вопли становятся всё тише, мы отдаляемся от опасности, но не останавливаемся. Даже когда я пытаюсь это сделать, парень противится и тянет за собой, вцепляясь в мою ладонь. Снова меня тащат, снова насильно заставляют обернуться. Я хочу посмотреть в его лицо, хочу услышать голос, потому что можно выдохнуть — он бы наконец отдохнул, привалившись к стене… По дороге мы спускаемся вниз, к моей школе — так я обычно туда добираюсь. В некоторых участках она больше похожа на узкие тропы лабиринта из-за невысоких стен с гаражными воротами. Если посмотришь наверх, то точно наткнёшься на зелёные ограждения и бесконечную рассаду, принадлежащую задним дворам местных. Здесь не спрячешься от изучающих взоров, если ты не отсюда, но люди больше равнодушны и не стремятся обсуждать и сплетничать обо всех, кто впервые оказался в лабиринтах из кирпичных стен и извилистых дорожек. Словно понимая, что нам ничего не угрожает, он сбавляет шаг. Сгибается пополам, хрипит, а потом затихает. Его окровавленная рука со сбитыми костяшками прижимается к рёбрам, и он улыбается. — Вот же… Столько скрывался и в итоге всё-таки нарвался… Этот голос. Этот томный взгляд. Тот, кто спас меня когда-то от СынУ и его расправы, явился передо мной раненым зверем. Все те разы, когда я представлял нашу встречу, вдруг превратились в невероятную глупость, ведь слова благодарности, произнесённые в душном воздухе, стали бы жестоким издевательством.