Symbol Excelsitas

      — Я представлял Намджуна! — кричит Хосок, отрывая руки Мина от себя. Он грубо толкает того в обнаженную грудь и вылетает из студии. Юнги падает на острые осколки, чувствуя спиной невыносимую острую боль, и закрывает глаза.       Он и сам точно не понял, когда многолетняя дружба переродилась в любовь к сильному, целеустремленному, великолепному мужчине. Это было для Мина таким естественным и правильным, что даже одержимость Хосока Джуном не могла искоренить его чувства.       Он никогда не сомневался, что Чон его так же искренне любит, пусть и как друга. Смиренно принимая эти платонические отношения, в глубине души он отчаянно верил, что однажды Хосок переболеет, переживет, освободится от своей детской влюбленности. И пускай он никогда не посмотрит на Юнги другими глазами, тому было достаточно просто быть рядом и знать, что Чон счастлив.       В какой-то момент все априори решили, что он натурал. А он мысленно называл себя Чоносексуалом, потому что все остальные люди, будь то мужчины или женщины, его просто-напросто не привлекали.       Не имея возможности открыть свои чувства, он рассказал о них в татуировке на спине. Цветки папоротника — как символ тайной любви. Знак бесконечности — как обещание безграничности этой любви. Symbol Excelsitas — значение имени Хосок («символ великолепия») на латинском языке.       А якорем был сам Мин. Он хотел стать для Чона тихой гаванью, в которой в бурном водовороте жизни он всегда сможет найти покой.       И когда он окончательно смирился с позицией близкого друга, на свадьбе брата судьба преподнесла ему бесценный подарок. Мин получил доступ к желанному телу. Хосок был его первой любовью и стал первым в постели. На следующий день Юнги страшился смотреть ему в глаза. Но смотрел, прямо и с надеждой, ожидая его решения по поводу их дальнейших отношений. Тогда он не мог предположить, что жизнь подставит ему подножку. Он сразу догадался, что сам, решив облегчить таблетками состояние Чона на утро, стал невольным виновником того, что тот напрочь забыл, как сделал его своим.       В студии нет окон, и Юнги не знает, сколько часов он неподвижно лежит на холодном полу. Жестокие слова Хосока бесконечным потоком крутятся в его голове. О том, что, занимаясь сексом с ним, он видел перед собой Намджуна. О том, что Мин ничего бы не добился за эти годы и остался бы никем, если бы не Чон. О том, что тот никогда его не полюбит. Не в силах больше терпеть боль в спине, он перекатывается на бок, прижимает колени к груди и до глубоких вмятин кусает ладонь, стараясь сдержать слезы. А они бусинами-предателями все равно блестят на лице.       Но сейчас, в луже собственной крови, на осколках своего разбитого сердца, он знает, что будь у него возможность вернуться на пять лет назад и снова встать перед выбором — остаться в шале с Хосоком или уйти, он, не задумываясь, выберет первое.

***

      Чон какое-то время носится по цокольному этажу торгового центра, и, уже отчаявшись, находит, наконец, стеклянные двери.       Женщина сидит на полу, перебирая сушенные травы и ягоды.       — Готовите зелье для очередной жертвы? — пытаясь отдышаться, спрашивает Чон       — Я ждала тебя раньше, — говорит женщина, игнорируя его вопрос.       Хосок размахивается и точным слэм-данком отправляет вазу той прямо в руки.       — Осторожнее с этим, — говорит она, аккуратно отставляя хрустальный сосуд на журнальный столик, — не жалко, если она разобьется, ты должен беречь то, что внутри.       — Я даже вникать не буду, — говорит Чон, падая в кресло, — сейчас мне нужно, чтобы вы вернули все обратно.       — Вчера ты был уверен в своих словах! — парирует она.       — Я считал, что говорю с законченной шизофреничкой! — отчаянно кричит Хосок.       — Ох, ты не первый, кто называет меня так, — спокойно реагирует она, пересаживаясь в кресло напротив него, — но давай разберемся. Ночью я обещала исполнить твое самое сокровенное желание. И, если мне не изменяет память, ты, ни минуты не сомневаясь, сказал, что хочешь быть с Намджуном.       Чон тяжело вздыхает, прикрывая глаза. Еще несколько часов назад он был абсолютно уверен, о чем просить, однако проведя рядом с Джуном всего пол дня, он растерялся. И дело было даже не в детях, которых обожал Сокджин, в то время, как Хосок не знал как к ним подойти; и не в работе мед брата, в которой он ничего не смыслил. В аэропорту Намджун его поцеловал. И поцелуй, которого Чон покорно ждал годами, оказался пресным, безвкусным. Хосока не тянуло к Джуну, не перехватывало дыхания, когда он смотрел на него, сердце продолжало ровно стучать в груди.       — Я просила тебя определиться, чего ты действительно хочешь, — перебивает его внутренние размышления женщина.       Хосок молчит, его уже не удивляет тот факт, что она все видит и чувствует, совсем как шаман в Перу. И впервые за долгие годы он начинает сомневаться не только в своих чувствах к Намджуну, но и в том, что мистики на самом деле не существует.       — Готова спорить, не о Джуне ты думал весь день, — уверенно продолжает она.       Чон чувствует, как учащается пульс.       — Не о нем, — соглашается он, — вчера я сделал больно очень дорогому мне человеку.       — Тебе пора, — неожиданно она встает из кресла и передает ему вазу.       — Верните все на свои места! — снова требует Хосок, покорно забирая из ее рук все еще непонятный для него предмет.       — Ты пока не готов, — уклончиво отвечает она. — Но когда придет время, ты сам поймешь, как это сделать.       — Как вас зовут? — уже в дверях спрашивает Чон.       — Агат, — улыбаясь, отвечает она, — как минерал.       — Никогда не слышал такого имени, — удивляется Хосок.       — Если ты чего то не видишь или не слышишь, это не значит, что этого не существует, — многозначительно отвечает она, пересаживаясь на пол, и возвращается к своему прерванному занятию. — А теперь иди, ты нужен в клинике.