Часть 16
17 августа 2022 г., 14:17
Два месяца спустя.
Сокджин бесшумно открывает дверь в темную детскую. Останавливается в дверях и с умилением наблюдает за своими спящими малышами. Света из коридора достаточно, чтобы разглядеть родные мордашки. Элли крепко прижимает к себе куклу, Алекс что-то бурчит во сне. Сколько было сомнений и страха перед неизвестностью, когда почти пять лет назад они с мужем заговорили об усыновлении. Как сложно было им, однополой паре, посещать курсы будущих приемных родителей и доказывать всем вокруг, что они не извращенцы и что смогут справиться с детьми, а главное полюбить их не хуже обычных мам и пап. Как много было непонятных документов и споров о поле будущего ребенка. Намджун хотел усыновить мальчика, Джин мечтал о дочке. Паника улеглась, все сомнения были развеяны и негласно был достигнут компромисс, когда им позвонили из детского дома и предложили взять годовалых двойняшек. И пусть не родные по крови, Элли и Алекс стали самыми любимыми в мире. Джин еще какое-то время смотрит на них теплым взглядом, после чего выходит из комнаты. Босиком проходит по коридору и входит в спальню, освещенную лампой на прикроватной тумбочке. Намджун лежит на спине, подложив руку по голову и смотрит в потолок. Сокджин проскальзывает под одеяло и Джун сразу же обнимает его сзади, крепко прижимая к груди. — Спят? — тихо спрашивает он, уткнувшись носом в затылок мужа. Джин кивает. Еще в детской на его лице была улыбка, сейчас он тщетно пытается сдержать слезы. Четыре года назад в их семью пришли двое, два месяца назад их семья стала на одного человека меньше. Намджун слышит его прерывистое дыхание и еще ближе притягивает Сокджина к себе. — Плач, малыш, я рядом, — с болью в голосе говорит он, целуя волосы Джина, — нужно время, чтобы свыкнуться с этим. — Я смирился, — сквозь рыдания шепчет тот, — но у меня сердце разрывается, когда я смотрю на Юнги. Он ведь даже не ест, сам как ходячий труп. — Брат сильный, он справится, — в который раз пытается успокоить Намджун и супруга, и себя. — Я боюсь, что он уйдет за Хосоком, — озвучивает Сокджин то, о чем они оба боялись говорить вслух. — Мне страшно вспоминать, — произносит Джун, разворачивая мужа лицом к себе и укладывая его голову на грудь, — как на прошлой неделе пришли токсиколог и реаниматолог и сообщили, что надежды больше нет, и Чона пора отключать от системы жизнеобеспечения. — Ага, — сквозь слезы улыбается Джин, — а Мин послал их обоих в жопу и захлопнул перед ними дверь палаты. — Знаешь, малыш, — шепчет Намджун, поднимая указательным пальцем за подбородок заплаканное лицо Джина, — Юнги безоговорочно верит, что Хосок очнется, и мы тоже не имеем права сдаваться. — Здесь, любимый, дело не в вере, — перебивает Сокджин, целуя его ладонь, — вся терапия, которая могла помочь ему, уже проведена. Никто бы не заговорил об эвтаназии, если бы у Чона оставался хотя бы один шанс. — Я все понимаю, но это же Хосок, а он тот еще упертый баран! — стоит на своем Джун. — Хотя я сам каждый раз с ужасом реагирую, когда звонит телефон. — И я, — шепчет Джин, глотая слезы, и снова укладывается на плечо мужа. Пропуская сквозь длинные пальцы темные пряди волос Намджуна, он думает о том, что Юнги, явно, требуется помощь психотерапевта. Ведь он фактически прописался в реанимации. Днем он разговаривает с Чоном, рассказывает ему последние новости, постоянно держит в курсе подготовки к юбилейному выпуску шоу, которая продолжается только благодаря Мину. Он ведет дела дистанционно, оборудовав себе место прямо в ногах Хосока. А ночью спит на одной кровати с Чоном, крепко обнимая того. И плачет, горько плачет, когда думает, что его никто не видит. Обладая очень тонкой интуицией, Джин уже много лет назад догадался о том, что Юнги любит Хосока, поэтому сейчас он даже представить себе не может, что чувствует Мин. Тишину в спальне нарушает вибрация. Намджун тянется через супруга и берет с прикроватной тумбочки телефон. — Малыш, это из больницы, давай, я отвечу, — глядя в застывшие в ожидании фатальной новости глаза Сокджина, говорит он. — Нет, я сам, — отвечает шепотом тот. — Это по работе. Точно по работе. Хотя они оба знают, что Джину никогда не позвонят среди ночи в выходной, не имея на то вескую причину. Джун протягивает сотовый. Пальцы Сокджина дрожат, когда он принимает вызов. Слушая собеседника, он поднимает глаза на мужа и начинает конвульсивно вдыхать. Молча заканчивает разговор, телефон падает из его рук на пол. — Иди ко мне, — Намджун заключает его в крепкие объятия, чувствуя как плечи Джина вздрагивают от сдавленных рыданий. — Пусть земля ему будет пухом. Сокджин неожиданно начинает так громко хохотать, что Джун даже пугается. Это все от шока, успокаивает он себя, еще сильнее прижимая мужа к себе. Тот седлает бедра Намджуна, наклоняется и целует его лицо солеными от слез губами. — Любимый, похороны отменяются, — шепчет он между поцелуями, — пол часа назад Хосок пришел в себя!***
Первое, что он чувствует, очнувшись — аромат Юнги. От подушки, от волос, от больничной пижамы. Только потом приходит боль. Голова раскалывается, тело ноет. Тошнит. Вокруг галдят, что-то раздражающе пищит. — Добро пожаловать обратно, — слышит он звонкий женский голос, — тут вас уже заждались. Чон чувствует, как его лицо протирают влажной салфеткой и подносят к губам трубочку. — Пейте, только немного, — говорит тот же голос. Хосок делает осторожный глоток, которого так ничтожно мало для пересушенных голосовых связок. Пытается что-то сказать, но горло саднит как при ангине. — Все хорошо, — уже мужской голос. — Меня зовут Пак Чимин. Я ваш лечащий врач. — Почему я здесь? — хрипит Чон. — У вас возникла отсроченная аллергическая реакция на один из компонентов аяуаски, — терпеливо объясняют ему, — напитка, который вы приняли в Перу. Была сильно поражена печень, в следствии чего два месяца назад вы впали в токсическую кому. — Мы уже, если честно, потеряли надежду, — произносит тот же женский голос. — Благодарите Бога, что все обошлось! Хосок медленно разлепляет веки и тут же жмурится от яркого света. — Надо потерпеть, — замечая его болезненную гримасу, говорит врач. Он светит фонариком в глаза Чона, проверяя реакцию зрачков. — Это реанимация, здесь всегда такое освещение. Через сутки, если все показатели будут в норме, мы переведем вас в палату. Записав данные приборов в историю болезни, он прощается и выходит. Чон переводит взгляд на девушку и вспоминает Лили, напарницу Джина. — Я уже позвонила Кимам, — тепло улыбается она, поднимая спинку его кровати, чтобы он мог сесть. — Они скоро приедут. Она поправляет на нем одеяло и выходит вслед за врачом. — Спасибо, — благодарит Хосок, провожая ее взглядом. Не было встреч с Лили и Агат. Будучи без сознания он сам расставил все по местам. Его подсознание, пока он находился в коматозном состоянии, открыло ему глаза на то, что он многие годы себя обманывал. Не было письма, которое он писал на террасе, прощаясь навсегда. И очень хотелось верить, что его любимая татуировка на месте и спина Мина не изуродована. Из-под прикрытых век катятся слезы. Юнги всегда был его тихой гаванью, куда он вновь и вновь возвращался, чтобы вдохнуть полной грудью и почувствовать себя дома. И Чон своими собственными руками разграбил и выжег это священное место до тла. — Ты не спишь? — в палату заглядывает Сокджин. — Он уже выспался на год вперед! — за Хосока отвечает Намджун, подмигивая тому из-за спины мужа. Кимы подходят и встают по разные стороны кровати. Хосок не может вспомнить, когда в последний раз был так рад видеть их. Он заразительно улыбается и совершает совсем несвойственный для себя прежнего поступок. Широко раскидывает руки и притягивает к себе друзей, которые крепко обнимают его в ответ. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Джин, присаживаясь рядом с ним на кровать. Намджун занимает кресло рядом с изголовьем постели. Чон неопределенно пожимает плечами: — Как будто бухал всю ночь. Все болит и тошнит. — Это последствия интоксикации, — объясняет Сокджин, — скоро пройдет. — Ты не знаешь, когда меня выпишут? — вздыхает Хосок. — Ты час как находишься в сознании, и уже надоело? — смеется Намджун. — Я уже переговорил с твоим лечащим врачом, — отвечает Джин, сжимая ладонь Чона. — Завтра тебя планируют перевести в палату. Если не будет осложнений, через несколько дней выпишут. Но все не так просто. У тебя была токсическая кома. Организму нужно восстанавливаться. — Сколько? — нахмурившись, спрашивает Хосок. — Все, конечно, индивидуально, — отвечает Сокджин. — Месяца три будешь заниматься с физиотерапевтом. Год с психотерапевтом. — Зачем нужен мозгоправ? — перебивает мужа Намджун. — Было диагностировано повреждение центральной нервной системы. Без помощи специалистов не обойтись. У тебя так же могут быть сенсорные нарушения, — обращаясь к Чону, говорит Джин. — Это как? — с недоумением смотрит на него тот. — Проблемы со зрением, слухом, — перечисляет Сокджин. — Вроде нет, вижу и слышу отлично. — Ты мог перестать различать вкусы и запахи, — добавляет Джин. Он встает с кровати, какое-то время копается в шкафчике у стены, потом возвращается и протягивает Хосоку прозрачный стеклянный бутылек. — Вот, попробуй, — предлагает он. Чон делает небольшой глоток и морщится от боли в горле. — Вода? — спрашивает он Сокджина, после чего переворачивает бутылочку в руках и вслух читает: — Глюкоза 40%. Твою мать! — Чем пахнет здесь? — разводит руками Джин. — Ничем, — помолчав, отвечает Хосок. — Здесь до тошноты воняет медикаментами и, уж прости, друг, твоим немытым телом, — поджав губы, говорит Намджун. — Я не чувствую, — шепчет Чон, прикрывая глаза. Но ведь когда он очнулся, он точно слышал аромат Юнги. Или нет? — Еще могут быть проблемы с памятью, — с сожалением глядя на него, произносит Сокджин, — нас ты помнишь, но что было, например в ранней юности… — Джун лишился девственности в пятнадцать лет с парнем из старшего класса, — не задумываясь, выпаливает Хосок то, что первое приходит на ум. — К последнему курсу у него было около двадцати любовников, а точнее восемнадцать, даже одна девушка. На пробу. Но ему не понравилось, — уже тише добавляет он, замечая хаотичные телодвижения Намджуна. Тот проводит большим пальцем по горлу, без слов обещая устроить Чону новую кому. Затем резко вскакивает из кресла и вылетает за дверь реанимации. — Прости, — обращается Хосок к Джину, который сидит с каменным лицом, сцепив зубы. Плечи его начинают мелко подрагивать. Он пару раз глубоко вдыхает и выдыхает, после чего закрывает лицо руками и начинает хохотать. — Ким Сокджин, ты меня пугаешь! — с улыбкой произносит Чон. — Я все это знаю, — вытирает слезы Джин, — он рассказал мне после мальчишника. — Пьяный? — А то! Он в ту ночь так много выпил, что на утро даже про свадьбу забыл, — продолжая смеяться, говорит Сокджин. — Почему ты промолчал? — Ну, стараюсь держать его в тонусе. К тому же, я давно мечтаю о новом браслете из белого золота от Картье. — отвечает тот. — Мы пойдем, тебе нужно отдыхать. Джин поднимается с кровати, но Хосок за руку тянет его обратно, и глядя куда то в сторону, тихо произносит: — Я был влюблен в твоего мужа. — Это я тоже знаю, — Ким ласковым жестом поправляет отросшие волосы Чона и гладит того по щеке. — За это тоже прости, — шепчет Чон, прижимая ладонь Сокджина к лицу. — Дорогой, это честь для меня, что Джун является предметом обожания половины страны, как мужчин, так и женщин. При этом я на 100% уверен, что он любит и всегда будет любить только меня. К тому же, — добавляет Ким, склоняя голову набок, — я точно знаю, что сейчас в твоем сердце другой человек. — Малыш, я хочу объяснить, — Намджун с виноватым видом возвращается в палату. Джин, игнорируя мужа, крепко обнимает Хосока и говорит: — У меня завтра дневная смена. Ближе к обеду я приду и искупаю тебя. — Было бы неплохо! — отвечает Чон, ловя уничтожающий взгляд Джуна. — Быстро за мной, престарелый блядун! — подмигивая Хосоку, говорит Сокджин и направляется к выходу. — Мне еще тридцати нет, — возмущается Намджун, нашкодившим котом следуя за супругом. — То есть, то что ты блядун — ты не отрицаешь?! — уже из-за дверей слышит Чон. Он с помощью пульта опускает спинку кровати и прикрывает глаза. Мин был прав, когда говорил, что ему не следовало участвовать в том эксперименте в Перу. Вот к чему привела его жажда успеха и всемирной известности. Но с другой стороны, если бы он не поехал туда и не выпил тот напиток, он, возможно, никогда бы не вспомнил и не узнал, что кто-то там наверху преподнес ему бесценный дар — любовь Юнги. А Хосок в ответ только обижал и причинял боль. Глядя в окно, за которым рассвет окрашивает первое утро его новой жизни, Чон думает о том, что готов смиренно отказаться от всего, чего достиг за последние годы, ради прощения своего сладкого мальчика. Который не пришел.***
Когда через несколько часов появляется его лечащий врач, Хосок не спит. К радости последнего, перевод в палату не отменяют, и уже после обеда Чон с помощью Джина принимает душ и покидает реанимацию. До вечера его возят из кабинета в кабинет для диагностики. Анализы, магнитно-резонансная томограмма, консультации различных специалистов. Затем Хосок знакомится с физиотерапевтом, которому мысленно обещает оторвать руки и засунуть в его же задницу. Потом его навещает огнедышащий дракон Намджун, который заявляет, что Чон должен ему двадцать тысяч долларов за браслет из белого золота. Все эти события настолько выматывают Чона, что он боится уснуть, так и не дождавшись Юнги. Который не пришел. Уже ближе к полуночи к нему заглядывает медсестра. Обнаружив, что Хосок не спит, она делает ему укол снотворного. Утром, проснувшись, Чон, которому диагностировали полное отсутствие вкусовых способностей и обоняния, опять чувствует на себе аромат Мина. Как и на следующее утро. Как и каждое последующее утро. Юнги приезжает только через пять дней на выписку. Он проходит в палату с небольшой дорожной сумкой в руках, ставит ее в кресло, подходит к Хосоку и молча обнимает его. Крепко прижимая к себе своего мальчика, Чон вдыхает родной аромат и боится, что как ребенок может расплакаться от счастья. В обоюдном молчании, которое в первый раз в тягость для Хосока, они получают рекомендации лечащего врача и едут домой, где Мин помогает занести вещи Чона в квартиру. Юнги неподвижно стоит и смотрит через французские двери на город, не зная куда себя деть и что сказать. Хосок какое-то время пристально наблюдает за ним, потом подходит сзади и, наконец, произносит хриплым шепотом: — Прости меня. За то, что я делал и говорил в студии. За то, что забыл. Ему так хочется снова уткнуться носом в волосы Мина, прижать к себе, стереть поцелуями печаль с его лица. — Ты тоже прости, что сразу не рассказал тебе, — устало отвечает Юнги, пальцем выводя на стекле одному ему понятный рисунок. — Друзья так не поступают. Вот так без суда и следствия Чону вынесен приговор — они друзья. Он делает несколько шагов назад и падает в кресло. — Мы были пьяны, были одиноки. Предлагаю забыть, то, что произошло на свадьбе Кимов, — продолжает Мин, поворачивая голову. — Я искренне рад, что все обошлось и ты пришел в себя. Со своей стороны обещаю тебе поддержку и любую помощь в восстановлении, Хосок. Смертный приговор — теперь он даже не Хоби, он просто Хосок. — Сейчас мне надо вернуться в студию, редакторы заканчивают черновой вариант юбилейного выпуска, — говорит Юнги, сверяясь с часами на экране телефона. — Я пришлю его тебе по почте. — Я думал, работа над выпуском приостановлена, — вскидывает голову Чон. — Нет, двадцать пятая серия в производстве, — улыбаясь уголком губ, отвечает Мин. — Но ведь я мог и не проснуться, — произносит Хосок, на мгновение замечая во взгляде Юнги боль, но потом он становятся снова прежним. Чужим. — Я вечером привезу еду, — игнорируя слова Чона, говорит Мин. — Чего ты хочешь на ужин? «Тебя!», — думает Хосок. Но вслух произносит: — Все равно. Выбери сам. Юнги кивает и молча выходит из квартиры.
