Привычки Кимхана

      — А-арм, мне ску-учно, — тянет Кхун, сидя на полу и рассматривая росчерк решёток.       — Господин Танкхун, в вашем положении лучше помалкивать, не находите? — Арм старается сохранить невозмутимость в голосе, но он всё равно сквозит неприкрытым раздражением.       — Не нахожу! — выкрикивает он и бьёт кулаком по полу, — фу, какая грязь! Тан, вы вообще тут не убираете, что ли?       — Заткнись, псих! — выкрикивает высокий широкоплечий парень и обращается к напарнику, — Арм, если он не захлопнет свой грёбаный рот, я прострелю ему колено.       — О Будда, ты тоже ску-учный! Мне тут даже заняться нечем, принесите ноутбук, там как раз новая серия вышла, потому что вы…       — А-арм, — тянет Тан, сжимая пальцы на пистолете.       — Кхун, закрой рот! — гаркает телохранитель, глядя в глаза своему бывшему господину. Танкхун видит там что-то такое, что заставляет его замолчать и только пробубнеть под нос: «Никакого уважения».       Арм сжимает зубы и поглядывает на выход из подвала. Кхун’Корн на какой-то очень важной встрече. Тану должны позвонить, как только он вернётся и когда можно будет вести к нему Танкхуна. Телохранитель понимает, что к нему всё ещё осталось недоверие у главы мафиозной семьи, поэтому он поставил ему в напарники не привычного Пола, а этого заносчивого, высокомерного засранца Тана, которого очень хотелось приложить головой о стену.       Танкхун, наконец, замолкает и просто сверлит слегка расфокусированным взглядом противоположную стену. Если бы его спросили, о чём он думает, ответ был бы примерно: «А хуй его знает?», — потому что в голове не было ни одной связной мысли, сплошной хаос и переполох. Он зарывается пальцами в волосы и думает-думает-думает о том, что его ждёт. Нет, Кхуну не страшно, потому что сложно не разучиться боятся, когда ты ежедневно ждёшь нападения и того, что с тобой может произойти.       Поэтому когда в гробовой тишине раздаётся трель звонка, вздрагивает только Арм, слишком глубоко погрузившись в себя.       — Да, хорошо, — Тан внимательно слушает то, что ему говорят, — сейчас, господин.       Парень отключается и переводит взгляд на напарника:       — Открывай, нас ждут.       Телохранитель щёлкает замком и открывает решётку:       — На выход.       Кхун поднимается, отряхивает зелёного цвета штаны, усердно ударяя себя по заднице и визгливо, слишком громко спрашивает:       — И что, даже наручников не будет?       — Тебе бы, блять, рот кляпом заткнуть, — цедит Тан и вытягивает Танкхуна за воротник разноцветного пиджака в коридор и встряхивает, — совсем кукуха не работает, да? — а когда парень криво весело улыбается, телохранитель не выдерживает и выхватывает пистолет, до боли вжимая дуло под подбородок.       Арм напрягается, но остаётся на месте. Годами выработанный инстинкт защищать господина так просто не испарится и никуда не исчезнет, даже если очень сильно постараться от него избавиться.       — Пристрелить бы тебя как бесполезную крысу, которая осмелилась брыкаться против собственного отца, — он толкает пистолетом вверх, заставляя Кхуна зашипеть и запрокинуть голову, — и если бы Кхун’Корну не хотелось напоследок с тобой пообщаться, ты бы, — он наклоняется к уху и шипит, — ты бы уже медленно подыхал.       — Тан, — окликает его Арм, — нам нужно идти.       Телохранитель делает шаг назад и разворачивает Танкхуна, пихая пистолетом в спину, подгоняя к выходу. Арм тоже двигается следом, невольно сжав руки в кулаки и скрипнув зубами.

~~~

      Когда Танкхун, в сопровождении двух телохранителей, заходит в комнату, то видит сидящего за столом отца.       Корн сцепляет перед собой руки в замок и укладывает на них подбородок. На его губах — лёгкая добрая улыбка, будто сейчас перед ним не предатель, а нашкодивший, провинившийся ребёнок, которого няня поймала на кухне с куском праздничного торта.       — Тан, ты можешь быть свободен, — он небрежно машет рукой на дверь. Телохранитель кланяется и удаляется.       Корн снова переводит взгляд на сына:       — Кхун, скажи мне, пожалуйста, зачем тебе это было нужно? — прищур из-за улыбки становится ещё больше, наверное, для того, чтобы никто не смог рассмотреть в его глазах адскую непроглядную тьму.       — Ты о чём, па-а? — тянет он, импульсивно топнув ногой, — меня Арм притащил в вашу засратую темницу, теперь приволок сюда, тычут пистолетами, угрожают, — он начинает конючить, как маленький, и размахивать руками, — а я просто сидел и ничего…       Улыбка сползает с губ Корна, а на лице, впервые в жизни, отражается раздражение:       — Хватит, — гаркает он, — хватит нести всю эту чушь! Я терплю её уже столько лет, — а потом снова улыбается, — хватит, сын.       Кхун замолкает и замирает, вытягиваясь в напряжении словно струна. Всё его тело невольно прошивает разрядом тока, который прокатывается по венам и вызывает лёгкую дрожь, нет, не страха — предвкушения. Ожидания, что же будет дальше. Дурашливость уходит из его образа, опадая, словно морок, к его ногам.       — Ну, если хватит, тогда ладно.       Отец встаёт и выходит из-за стола, подходя ближе и пытаясь найти что-то в выражении лица и чужой позе, будто ищет ответы на свои вопросы. И не находит.       — Я понимаю трепыхания Кима, который оказался, на удивление, не бессердечным, — Корн приклеивает к губам этот добродушный оскал, но говорит такие вещи, от которых у нормальных людей должна в жилах стынуть кровь, — я в полной мере осознаю свою ошибку, которую допустил четыре года назад, когда позволил Чану убедить себя, что этот мальчишка настолько плевать хотел на мой бизнес, что его достаточно припугнуть, чтобы он не сунул нос не в свои дела, — он начинает расхаживать туда сюда, сложив руки на пояснице и, в лучших традициях злодейских фильмов, рассказывая о своих мыслях. Так просто говорит о том, что нужно было убить своего собственного отпрыска, восемнадцатилетнего мальчишку всего лишь из-за денег и власти, — кто же знал, что младший брат Порша так сильно расплавит ему мозги, что он забудет о любой осторожности.       Танкхун невольно хмыкает, но продолжает молчать, прекрасно зная, что у сегодняшнего дня всё равно один и тот же исход, а спешить на тот свет он не очень хочет. Хотя слова отца звучат отвратительно и мерзко, оседают в памяти пеплом боли и жгучей ненависти, плещущейся через край.       Кхун’Корн поворачивается и практически нежно, по-отечески проговаривает:       — Если ты думаешь, что я поверил в то, что он — мёртв, то ты очень плохо меня знаешь. Хотя жить ему оставалось не долго, — он поднимает палец вверх, будто что-то вспомнив, — а, и ты зря мальчишку не привёз с собой, его теперь тоже нет смысла оставлять в живых.       Танкхун напряжённо жуёт губу и болезненно жмурится, когда отец обращается к замершему изваянием Арму.       — Ты хорошо постарался, твои родители будут гордиться тобой. А ещё они будут в безопасности, — телохранитель кивает и кланяется, сложив руки перед собой в почтительном жесте, продолжая оставаться посторонним наблюдателем и не вмешиваясь ни во что. Свою часть работы он выполнил чётко и быстро.       — А ты, Кхун, слишком долго притворялся психом, что сам не заметил, как стал им на самом деле, — отец журит его будто за крохотную повинность, а не собирается пустить пулю в сердце. — Ты мог быть сильным, великим лидером, державшим в страхе весь Таиланд, я обучил бы тебя всему, что знаю сам и передал бы тебе компанию, весь бизнес. Всё, что принадлежит мне. А теперь что? — Корн смотрит на сына и делает шаг в его сторону. На губах — всё ещё обычная снисходительная улыбка, а в глазах — леденящая душу пустота. Там нет ничего: ни страха, ни любви, ни отеческой гордости, ни милосердия. — Вы заигрались, сын, в хороших полицейских. В добрых самаритян или кого-то там ещё. А добро побеждает только в фильмах и глупых детских книгах, которые ты вечно таскал из моей библиотеки.       — Да, пап, а ещё в моих любимых дорамах, — добавляет Танкхун, оставаясь, при этом умопомрачительно спокойным, что не укрывается от глаз мужчины.       — Неужели тебе не страшно?       — А чего мне бояться? — пожимает плечами Кхун, широко улыбаясь, — ну убьёшь ты меня, ну и что? — он продолжает говорить, а во взгляде больше нет безумия, только затапливающая, всепоглощающая боль, которая годами была заперта за семью замками и печатями, которая прожигала своей силой, кажется, саму душу и выжигала суть, — по твоему приказу меня били, пытали, унижали, выдирали клочки волос, потом снова пытали. Но ничего не пытались узнать или выведать. Потому что им было не нужно что-то знать. Они и так всё знали, знали, что именно со мной нужно сделать, — он смотрит в глаза напротив, но не видит там и толики сожаления, — это было испытание, да, папа? Испытание для будущего лидера? Подарок на день рождения? — широкая улыбка всё ещё озаряет его лицо, а из глаз бегут неконтролируемые крупные слёзы, срываются со скул и тонут в ткани пиджака, — а ты знаешь, что один из них пытался меня изнасиловать? Знаешь же, да? По глазам вижу, что знаешь. Но меня спасло только то, что я обмочился, ему стало мерзко и он передумал, представляешь, — Танкхун вытирает потёкший нос, улыбающиеся губы дрожат, выражая внутреннюю разрывающую на части истерику. — Так что убей меня и мы покончим с этим.       Арм стоит позади и хочет закрыть уши руками. Отчаянная боль Кхуна проходится словно нож по его собственному сердцу. За столько лет работы на него телохранитель видел его разным. Но таким — никогда. И это бьёт поддых, калечит, наносит раны, несовместимые с жизнью. Арму сложно представить, что должен чувствовать молодой парень, когда над тобой измываются, а ты осознаёшь, что так приказал твой собственный отец.       Корн же абсолютно никак не реагирует на его слёзы и слова, не собирается отрицать или оправдываться. А какой смысл? Эта правда никогда не покинет стены этого кабинета и не просочится наружу, обдавая грязью всех окружающих.       — Да, — кивает он, не меняя позы и не отступая, — и ты сломался как плаксивая девчонка, не смог пережить такую простую для будущего главы проверку. Показал себя слабаком и размазнёй.       Кхун сжимает руки на краях пиджака и дёргает его вниз, натягивая на плечах, будто ожидая, что появится ощущение поддержки, что он не одинок в своей внутренней агонии.       — Я не хотел быть главой, папа. Не хотел участвовать в этом всём мафиозном дерьме. Как не хотел этого и Ким, — но рядом нет никого. Слова вылетают, выскакивают без разбору и контроля, — Кинна ты тоже принудил к этому, привязал к себе с помощью Тавана, — Танкхун мнёт ткань, временами повышая голос и переходя на звонкие восклицания.       — И второй раз Таван прекрасно бы мне помог, если бы не разговоры разговаривал, а пристрелил бы этих двоих. И Кинн, наконец, набрался бы смелости убить щенка Вегаса, вечно путающегося под ногами, — Кхун’Корн снова садится за стол и откидывается на спинку кресла. Он сейчас ниже Кхуна, но умудряется смотреть холодно, беспощадно и свысока, — кто же знал, что Ким успел настолько потеряться в этой мелкой козявке, что пойдёт геройствовать, — он больше не пытается быть или выглядеть добрым дядюшкой, потому что это его действительно утомляет.       Ему, главе сильнейшей мафиозной семьи Бангкока, и так приходится играть благочестивого, дружелюбного, согласного на многие условия партнёра. И это, порой, так выматывает. А тут ещё шайка безголовых, безмозглых детишек решила показать зубки.       Он перебьёт их по одному. Заставит смотреть на смерти близких им людей и страдать, сгорать заживо в своей боли и ненависти, потому что ничем помочь они не смогут.       Первым он доберётся до Кимхана. Этот мальчишка доставил слишком много хлопот, хотя подавал такие надежды, имея неординарный ум и стоическое хладнокровие. Кинн по всем параметрам уступал своему более хитрому и смышлёному младшему брату. И если бы Киму хватило ума продолжать оставаться в стороне, делать вид, что его семейный бизнес не касается, то он бы, возможно, остался жив. И ведь Корн почти поверил, что Кима удалось прикончить, но один из якудза выжил и сообщил, что его ранили, но не убили. Ох, как же кричал и молил о пощаде предатель, позволивший Кимхану снова увидеть солнечный свет, как опускал веки перед окровавленными опустевшими глазницами. Ему глаза всё равно не помогли увидеть, что это отродье не сдохло и продолжало дышать, так что они были бесполезным для него аксессуаром, который люди Кхун’Корна благородно удалили.       Ничего, Корн намерен исправить свою ошибку. Одним махом сразу уничтожить всех. Арм хорошо постарался, буквально по нотам раскладывая и раскрывая каждый их шаг. Глупые, безмозглые дети снова решили ломиться напролом, устроить переворот. Он перебьёт их всех, сломает и уничтожит, пережевав, как большой злой дракон. Жаль, что он не сможет лицезреть, как развалится, раскрошится внутри Ким, видя, что люди Корна сделают с его самым ценным сокровищем — малышом Порчэем. Уж у Корна хватит фантазии придумать что-то такое, из-за чего Ким захлебнётся в собственной ненависти и бессилии, не способный помочь тому, которого сам втянул в эту адскую ловушку. Наверняка среди людей Кхун’Корна найдутся любители нежных мальчиков, готовые замарать и тело, и душу. А потом, когда от Кимхана останется только оболочка, ревущая раненым зверем, они добьют и его самого; не оставлять же после себя такую бомбу замедленного действия.       Следующими на очереди будут его дорогие племянники и бывший телохранитель, которого нужно было прикончить сразу и не играть в добродетель. А ведь Пит мог выжить, если бы принял предложение продолжить тайно работать на главную семью, передавать кое-какие необходимые сведения о передвижениях и делах Вегаса. Но этот недоносок отказался, ещё и перевёз свою драгоценную бабулю куда-то в другое место. Если у Корна будет достаточно времени, то он найдёт её, и Пит перед собственной смертью успеет побывать на её похоронах, а может и будет помогать собирать куски её тела по всему дому. В любом случае, отказ Пита не помешал планам Корна — у него были другие способы добыть информацию об этом бесполезном отродье, оставшемся после Кана и не оценившим уровень милосердия своего дяди. Вегас и Макао пожалеют о том, что родились на этот свет и посмели восстать против силы и мощи главы основной семьи Терапаньякулов. То, что произошло с Каном покажется им детским лепетом. Он будет убивать их медленно, отрезать кусочек за кусочком. Может даже собственными руками, если будет настроение.       Сложнее всего будет со старшим сыном Нампын дорогим и упёртым Поршем, но здесь уже должен помочь Кинн, который и сам видел, заметил, что Порш идёт против семьи (прямо как Таван), что все они состоят в сговоре, строят козни за их спинами, и нужно делать выбор в пользу того, кто всегда безоговорочно оставался на стороне Кинна, кто поддерживал после неудачных сделок, кто вытаскивал из отчаяния после расставания с Таваном. Кхун’Корн считает себя мессией для Кинна, билетом в далёкое будущее, и он наверняка знает, что средний сын уж точно сделает правильный выбор.       Корн уходит в свои мысли, в красках представляя смерть каждого предателя, посмевшего идти против него. Но Танкхун снова привлекает внимание своими словами:       — А разве Порш и Чэ не дети твоей любимой Нампын?       — Моя дорогая Нампын останется со мной в любом случае, не зависимо от того, что с ними случится. Мне проще их убрать, особенно когда они начали доставлять слишком много мороки, — Корн достаёт сигару и закуривает, выпуская в воздух едкий дым. А другой рукой берёт пистолет и направляет его Кхуну точно в сердце. Слёзы на его щеках подсыхают, образуя на коже плёнку. Он даже не дрожит, когда смотрит в лицо смерти, потому что её объятия кажутся тёплыми, и он готов в них утонуть.       — Последнее желание, сынок? — отец понимающе щурится, давая шанс начать умолять. Это, конечно, не поможет, но доставит ему массу удовольствия.       — Да, папа, есть, — Кхун широко, искренне улыбается, — гори в Аду.       В комнате звучит оглушительный выстрел, отбивающийся рикошетом от стен.

~~~

      Порчэ смотрит на экран огромными глазами и пытается осознать, что только что произошло. Арм оказался предателем? Арм, который буквально сдувал пылинки с Танкхуна и казался самым безобидным, но, в тоже время самым преданным? Этот Арм?       Чэ кажется, что с этой грёбаной мафией он прокатился на всех возможных эмоциональных горках и больше не хочет. Накатался, спасибо. Он уходит в себя настолько глубоко, что не слышит, как его зовёт Ким, пока не ощущает крепкую хватку на плече, и что его слегка встряхивают.       — Чэ, — он медленно поворачивается и смотрит в глаза Киму, — Арм на нашей стороне.       Порчэ думает, что запутаться ещё больше просто невозможно, но он успешно это делает.       — Какого чёрта, Пи’Ким? Я уже правда ничего не понимаю, — он взмахивает руками и откидывает голову назад, почти ударяясь затылком, но Кимхан вовремя успевает подложить ладонь.       — Чэ, от того, что ты побьёшься головой о стену ничего не изменится, — тихо усмехается Ким, — это представление отчасти для Кинна, но остальные тоже не совсем в курсе.       — Тогда они же сейчас всё испортят! — восклицает он, продолжая смотреть огромными шокированными глазами.       — У нас уговор, мы выполняем весь план от начала и до конца, не зависимо от того, что попутно будет происходить. Данные за Кхуна отправит Пол, — Кимхан перебирает пальцами чужие тёмные волосы и прикрывает глаза, — по сути это основная часть из того, что мы должны сделать: в кабинет отца напролом, когда он нас ещё и ждёт, попасть нереально. Пройти всю охрану, обойти все камеры и оказаться в кабинете в нужное время. Поэтому его, как минимум, нужно отвлечь, перетянуть внимание со всех нас на кого-то конкретного. В нашем случае, это Кхун. Это позволит остальным выиграть время и без спешки пробраться туда к назначенному времени. Верных ему телохранителей в доме осталась небольшая группа, но её тоже нужно вычислить и обезвредить постепенно, одного за другим.       Порчэ чувствует, что у него закипает мозг, а от напряжения перед глазами начинают мерцать световые мушки. Хочется взвыть и вернуться назад во времени, когда мафия была только в фильмах и рассказах друзей. Потому что это слишком. Друзья, враги, предатели, любимые — все эти люди смешались в голове, создавая хаотичный шум из лиц и событий. Ему хочется кричать и плакать от того, что он снова, снова, блять, ничерта не понимает. От объяснений Кима становится только хуже. Ещё и ситуации с Армом добивает, бьёт молотом по голове, отдаваясь болезненными импульсами в висках.       Чэ поворачивает голову к Кимхану и роняет её аккуратно на плечо, убирает его руку из-под головы и переплетает пальцы со своими. Ким целует в переносицу, да так и остаётся, прижавшись губами.       — Пи’Ким, почему твой папа верит Арму? Или почему вы верите Арму? — он жмурится и выдыхает, произносит тихо-тихо, — я так запутался, Пи’. Мне кажется, что я ничего не понимаю.       Кимхан трётся носом о лоб и сжимает в руке ладонь.       — У моего отца стиль правления: с улыбкой угрожать близким и родным, держать их на мушке. Но его проблема в том, что страхом не всегда можно заполучить верность. Арм, Пол и Пит стали телохранителями Кхуна сразу после его восемнадцатого дня рождения и похищения, после которого у него провисла крыша. И сразу получили задание: неукоснительно всюду следовать за моим братом и докладывать о каждом его шаге. Отец не зря столько лет на троне, он не мог до конца поверить в то, что Танкхун реально сошёл с ума, ему нужны были доказательства, — он рассказывает, методично, постепенно вываливает информацию, сжимая и разжимая пальцы, создавая ощущение поддержки. — Эта троица выполняла поручение, бегала с каждой мелкой и не очень крупицей данных. Доставалось им, конечно, от Кхуна знатно, — смешок Кима оседает на коже горячей волной, — первые пол года он придумывал всё более изощрённые задания для них. Однажды я приехал домой, а они сидят с удочками у бассейна.       — Что-о? Зачем? — в другой ситуации Чэ уже уснул бы разморенный теплом чужого тела, но сейчас напряжение гуляет по венам с перекатами животного страха.       — Потому что Кхун так приказал. А когда они, ожидаемо, ничего не поймали, он их наказал. Я думаю, им было в радость докладывать отцу, в надежде насолить свихнувшемуся господину. Но потом что-то между Кхуном и Армом произошло, — Порчэй открывает рот, чтобы спросить, но на его губы опускается горячая ладонь, а большой палец машинально гладит щёку, — я не знаю, что. Но после этого Арм признался в слежке. Сказал, что именно его отец сделал главным, и именно Арму постоянно приходилось докладывать Корну. Рассказал всё, чем они занимались и долго просил прощения.       Чэ целует в центр ладони и трётся о неё, пытаясь отвлечься и унять таким образом нервную дрожь. Кимхан убирает руку и кладёт на чужую грудь, потому что такие мимолётные ласки отвлекают от рассказа и подталкивают заняться чем-то более интересным. Но сейчас совершенно не время для этого.       — Так получается Пи’Арм просто перестал следить за Пи’Кхуном?       — Если бы он перестал, к Танкхуну приставили бы новых телохранителей и всё началось бы заново. Все трое исправно создавали вид слежки, а Арм рассказывал отцу всё, что он заранее обсудил с Кхуном, — Ким запинается, чувствуя как немеет плечо, — Чэ, встань, пожалуйста.       — Ой, прости, — Порчэ отстраняется и смотрит виновато, снова забыв о ранении. Он собирается сесть подальше, чтобы Ким продолжил свой рассказ, но их пальцы всё ещё переплетены, и Кимхан тянет их руки ближе к себе:       — Ложись на другую сторону, я подвинусь, — он неловко ёрзает, проскальзывая по простыням, а Чэ перелезает через него, перекинув ногу. Секундная вспышка воспоминаний мелькает у него в голове, и он краснеет, умащиваясь рядом на выставленную в сторону руку. Ким видит расцвёвший румянец и сразу понимает его причину, но не комментирует, просто слегка улыбается. Он не устаёт удивляться, как в этом парне уживаются милый скромняжка и развратный мальчишка. Ким делает глубокий вдох, приводя мысли в порядок. Как только или когда всё наладится, он вдоволь насладится обеими сторонами этой прекрасной медали.       Порчэ отвлекает его, снова втягивая в разговор:       — А Пи’Арму не страшно быть, скажем так, двойным агентом?       — Арм — младший ребёнок в бедной семье и единственный, кто добился высокой должности с хорошей зарплатой. Ему было адски страшно, — еле ощутимо касаясь, он гладит плечо Порчэ, — страшно за то, что подведёт своих братьев и сестёр, страшно, что из-за него они могут пострадать. Да и именно, как ты выразился, двойным агентом, который начал в обратную докладывать Кхуну о том, что говорит отец, он стал всего года полтора назад. Пол и Пит не знали об этом.       — Он перестал бояться за семью? — Чэ приподнимает голову и заглядывает Кимхану в глаза.       — Нет. Он стал бояться за них ещё больше. Но Арм слишком хороший человек для этого хренового мира. И он не смог позволить снова похитить Кхуна. Ему было приказано не засиживаться с братом допоздна и уйти спать. Он так и сделал, но подговорил остаться Пита и Пола, — Ким делает тяжёлый вдох, утомившись от этого рассказа, но понимая, что глупо было бы прервать его сейчас, — технически — это была миссия Арма, и он её выполнил, но опасение за близких заставило его прийти к Танкхуну с вопросом, как ему дальше быть. А Кхун уже обратился за помощью ко мне.       — А чем ты мог помочь, Пи’Ким? — Порчэ трётся скулой о плечо и жамкает в руках чужую футболку на животе, пытаясь унять тремор.       — Этот прохвост знал, что у меня на тот момент уже были свои люди, поэтому он попросил присмотреть за семьёй Арма, в случае чего.       — Пи’Танкхун на самом деле не сумасшедший, да?       — Ну, все мы немного поехавшие, — Ким скомкано пожимает плечами, — но я… я не знаю, Чэ. Мне иногда кажется, что даже сам Кхун не сможет ответить на этот вопрос. То ли потому что этот образ уже намертво к нему приклеился, то ли те события правда сломали ему психику, — Кимхан слышит «пилик», прозвучавший на телефоне Чэ, и договаривает, пока Порчэ кряхтит и пытается достать его из кармана достаточно узких джинс, — но он точно не дурак, и наверняка знает, что делает.

~~~

      Пуля глухо влетает в тело, пробивая плоть и кости. Арм пытается устоять на слабеющих ногах, продолжая прикрывать Кхуна. На лице Корна — неподдельный шок. Он действительно не верит тому, что видит. Не понимает, как такое может быть. Как такая мелкая, ничтожная пешка могла пойти против него. Но потом он замечает, каким взглядом телохранитель и его сын смотрят друг на друга, и его прорывает на смех. Забавные всё же штуки эти их привязанности. Забавные и бессмысленные в беспощадной жестокой жизни мафиози. Он кровожадно широко улыбается, давая себе немного времени перед вторым выстрелом и испытывая истинное наслаждение от чужих неприкрытых страданий.       Арм таки присаживается на пол, одной рукой зажимая рану на груди, а второй удерживая запястье Танкхуна. Он опускается рядом на колени и смотрит огромными от шока глазами, в уголках которых стремительно скапливаются слёзы. Когда телохранитель начинает крениться в сторону, он подхватывает Арма под спину и ловит на себе затуманенный болью взгляд.       — Господин Танкхун… — он тянет руку к его лицу и оставляет на щеке кровавый след.       — Я приказывал тебе меня не спасать, — Кхун говорит непривычно тихо, с надрывом, смаргивая набегающие слёзы. Ему хочется кричать, звать на помощь, сделать хоть что-нибудь, чтобы из раны перестала течь тёмно-алая кровь.       Арм улыбается, а зубы окрашиваются в красный, вытекая со слюной из уголка рта:       — Вы же сами… кха, — ему не хватает дыхания договорить предложение, но он же, сука, упрямый, — сами говорили, что я… я, в отличие от Пи-ита, постоянно ослушиваюсь…       — Замолчи, дурацкий Арм! — выкрикивает Танкхун, обнимая телохранителя за плечи и прижимая к себе, — просто замолчи.       — Надеюсь, — его слова сложно разобрать из-за булькающих звуков и хрипа, — надеюсь, я выиграл достаточно времени, — рука Арма напоследок нежно гладит чужую скулу и падает безжизненной плетью на пол.       Кхун плачет, баюкая тело своего телохранителя, ожидая с надеждой пулю для себя. Потому что теперь уж точно его никчёмная жизнь не имеет смысла.       — Как интересно, — тянет Корн, снова поднимая пистолет, устав от представления, — насколько сильно такая чушь как любовь делает вас слабыми.       Он смотрит на сына и чувствует отвращение перед чужой беззащитностью и уязвимостью.       — Ну, повторим, — и наводит дуло, прицеливаясь во второй раз.       В этот момент с грохотом распахивается дверь и в комнату вваливаются сначала три телохранителя Корна, а за ними, с оружием наизготове, заходят Порш и Вегас.       Корн встаёт и оглядывает их цепким взглядом. Не совсем такого появления этих двоих он ожидал, но, по большому счёту плевать, смертники пришли на собственную казнь. Готовьте помост и верёвки — будет представление.       — Порш, — он одаривает его своей обычной улыбкой, — племянник, — бросает взгляд на Вегаса.       — Кхун’Корн, нам их убрать? — спрашивает Тан, снимая предохранитель.       — Подожди. Мне интересно узнать, на что они рассчитывали, — он подходит ближе, оставаясь позади телохранителей, — Вегас, неужели тебя ничему не учит жизнь? Опять с оружием в мой кабинет. Ты же не думаешь, что я снова тебя пожалею?       Вегас криво улыбается, и они с Поршем выходят чуть вперёд, прикрывая всё ещё непривычно тихо плачущего Танкхуна и Арма. Порш бросает мимолётное:       — Кхун, забирай его и уходи, — продолжая изучать взглядом ненавистное лицо. Сколько же боли и страданий этот человек принёс его семье. Они перерыли столько информации, встречались и говорили с таким количеством людей, но нашли телохранителя, который был в их доме с Корном и Каном в день смерти их с Чэ отца. И теперь он точно знает, кто был его убийцей. Этот стоящий напротив безжалостный монстр, которому ближе всего власть и сила, ради которой он готов пожертвовать всем на свете, даже своими собственными детьми. Порш ненавидит его всем сердцем и с удовольствием посмотрит, как его мозги разлетятся по стене, образуя хаотичный рисунок из крови, костей, серого вещества и ошмётков кожи с волосками.       Танкхун не сразу понимает, что обращаются к нему, но второй раз уже гаркает Вегас:       — Шевелись, блять!       Этот возглас словно будит его после долгого вязкого оцепенения, он встаёт и на руках тащит Арма в коридор. «Ему нужно попытаться помочь. Его можно ещё попытаться спасти. Дурацкий, придурочный Арм».       — Господин…       — Он всё равно далеко не уйдёт, оставь их, Тан, — улыбка Корна становится до неприличия широкой, уже совсем не похожей на его обычную. Дьявольская сущность рвётся наружу, и он больше не видит повода удерживать её на поводке, — ваши никчёмные барахтанья только забавляют меня. Что у вас есть против меня? А я скажу — ни-че-го. Даже если телохранителю Кхуна не хватило мозгов просто постоять в сторонке, это не значит, что он не раскрыл мне все ваши планы.       — Все наши планы? — хмыкает Вегас, передразнивая дядю. — То есть ты в курсе, что прямо сейчас взрываются все твои тайные, — он выделяет слово, — склады, да?       — Или знаешь, что все твои партнёры, уже совсем не твои? — добавляет с жёсткой улыбкой Порш.       — Порш, он сто процентов в курсе, что у нас на руках все его переписки с тайванцами, — Вегас с нескрываемым удовольствием наблюдает за тем, как у Корна на лице еле заметной тенью сначала проскальзывает удивление, — неужели, дядя, ты думаешь, что меня жизнь ничему не учит? — а после следующих слов и злость. Нет, не так — неприкрытая ярость.       — Что ты несёшь, щенок? — больше нет ни улыбки, ни расслабленной позы. Он понимает, что перед ним — реальные, подготовленные противники, — убрать!       Прежде чем до него доходит, что происходит, два телохранителя синхронно поворачиваются и, отработанным движением стреляют в отродье Тана: одна пуля в голову, другая в сердце, и становятся лицом к Корну, не опуская оружие.       Вегас впервые в жизни видит растерянность на лице своего «дорогого» дяди. Он и Порш делают два шага вперёд, чтобы поравняться с мужчинами. Порш забивает последний гвоздь в крышку гроба Корна:       — И ты вот определённо знаешь, что среди твоих людей, реально твоих, осталась небольшая группа, — он даже не пытается улыбнуться, потому что в жилах кипит ярость в перемешку с ликованием, — это тебе, мразь, за мою семью, — он уже готов выстрелить, когда в кабинет вламывается Кинн.       — Порш!       Корн смотрит на своего среднего сына и не может не чувствовать облегчение. Во всяком случае, пока не слышит следующих слов:       — Я хочу сделать это сам.       — Кинн? — Корн ждёт, что сейчас сын направит оружие на Порша или Вегаса, что станет на его сторону, потому что ему казалось, что Кинна он отлично слепил под себя, сделал из него гибкую жёсткую марионетку, которая пойдёт за него на всё. На любой шаг. Но то, с каким выражением на лице Кинн подходит, доказывает, что и здесь он проебался. Или недооценил влияние Порша на его сына, не смог разглядеть в этом мальчишке реальной угрозы. Дети Нампын испортили, испоганили его сыновей, изменяя их до неузнаваемости, вытаскивая на свет то, что было скрыто где-то там под костлявой бронёй.       — Папа, — он подходит впритык, заглядывая отцу в глаза, — ты слишком сильно поверил в то, что всесилен, что держишь весь мир и всех нас в своих руках. Что никто не сможет тебе помешать, — как же больно ему было говорить всё это, смотря в глаза человеку, которому верил и доверял больше всех на свете. К чьему мнению он безоговорочно прислушивался. Кого считал ориентиром в своей жизни.       — Кинн, вы, никто из вас не способен управлять всем этим бизнесом. Ни один из партнёров не пойдёт за тобой. Если ты отправишь компромат на меня, то выроешь яму всей семье Терапаньякул, — Кхун’Корн цедит, бросает каждое слово, — без меня вы — безмозглые букашки. Один заигрался в цирк уродов, второму главное брынчать на гитаре, а тебе — ты глух и слеп, не видишь того, что у тебя перед носом. Если бы ты был чуть осмотрительнее, Таван не смог бы тебя переиграть. Он был обычным, жадным до денег мальчишкой, не особо хитрым и умным, но он легко обвёл тебя вокруг пальца, — Корн наклоняет голову и смотрит как на глупого заигравшегося ребёнка, — отступи и я тебя пощажу. Потому что после моей смерти — вам тоже не жить.       Кинн слушает и не может понять, как он и правда мог быть таким слепым, как не заметил то, что его отец всегда был гнустным мерзким чудовищем. Если Кан бил детей, причинял физическую боль, то Корн был в миллион раз хуже — он ломал сыновей изнутри, искажая и уничтожая саму суть, вылепливая их под себя.       — Мы выживем, — он жёстко улыбается, направляя пистолет прямо в сердце, — все твои партнёры ждут доказательств твоего предательства. Многие сделки, которые ты собирался провалить нарочно, мы смогли урегулировать и спасти, и все люди, которых ты собирался кинуть, теперь, по сути, мои партнёры.       Корн дёргается, а его лицо перекашивается до неузнаваемости.       — Ах вы, сучьи дети…       — Я так сильно тебя ненавижу, — шипит Кинн, пальцы на курке дрожат, а голос срывается, — лучше бы ты убил нас ещё в детстве…       — Вегас, данные!       Порш отвлекает всех и даёт время Корну сделать выстрел, он попадает племяннику в тоже плечо, в которое когда-то стрелял Пит.       — Fuck! — шипит Вегас и кидается к компьютеру, а на фоне звучит ещё один выстрел.       Из ослабевших пальцев Кинна выпадает пистолет.

~~~

      Порчэ и Ким готовы лезть на стену от неизвестности. Первое, что они узнают от Сато: все склады уничтожены. Это не говорит о том, что у них получилось, но хотя бы частичную победу они могут записать на свой счёт.       Чэ ходит по кругу, представляя, что может случиться с Поршем, если всё пойдёт через жопу. Если среди них и правда был крот. Если Кинн выбрал Кхун’Корна. Если телохранители остались верны своему господину. Если, если, если. Так много «если», что его начинает тошнить.       Ким устаёт от его мельтешения и перехватывает на середине хрен знает какого круга, прижимая к себе и жёстко целуя, прикусывая губы. Порчэ мычит и пытается его оттолкнуть, упираясь руками в грудь. Но Кимхан не отпускает, вылизывает языком чужой рот, пытаясь добиться ответа. Чэй напрягается, не понимая, как можно в такой момент отвлекаться на поцелуи, но тело, предательское тело сдаётся, и он подаётся вперёд, обхватывая ладонями чужую скульптурную шею. Они увлечённо целуются несколько минут, сталкиваясь языками и прикусывая губы друг друга, а потом Ким отстраняется, лижет напоследок уголки рта и сипло спрашивает:       — Успокоился?       Порчэй прислушивается к себе и понимает, что часть напряжения действительно уходит из его тела, оседая тяжёлым комом внизу живота. Он гладит чужой затылок и выдыхает:       — Спасибо, Пи’.       А потом тишину прерывает оповещение, упавшее на телефон Кимхана.       На экране светится всего одна фраза:       «Мы победили».       Уже через полчаса они оба летят в Бангкок.

~~~

      На кремации Корна не присутствует никто. Потому что прощаться с тем, кто принёс в жизнь столько зла каждому из них, не захотел ни один из сыновей.       Данные, кропотливо собранные Сато и Армом, разлетаются вовремя и доходят до необходимых людей, окончательно доказывая, что Корн всегда и со всеми вёл двойную игру.       Склады сгорают дотла и спасать на них нечего, об этом уж точно успевает позаботиться Пит, даже спасателей подкупает в этих районах, чтобы они особо не спешили тушить пожар.       В кабинете, отмытом и очищеном от крови и остатков человеческой ДНК, они собираются на следующий день после кремации. Кинн сидит за столом главы, но в глаза бросается то, что на его пальце нет перстня. На подлокотнике, сложив руки на груди, примостился Порш, выглядящий напряженным и уставшим. Вчера, сразу после кремации он решает разобраться ещё с одним делом. Его невероятно напрягает состояние матери, а так как Корн в своей жизни без лжи называл только своё имя, то он решает отправить её на дополнительные обследования. У него есть подозрения, что она находится под действием каких-то веществ, которые погружают её едва ли не в вегетативное состояние или что-то близкое к этому. Но он надеется, что всё станет чуть яснее, когда придут результаты.       Порш обводит собравшихся взглядом и видит, что у всех состояние не лучше его собственного, но напряжения в воздухе больше нет и можно спокойно выдохнуть.       Чэ и Ким умащиваются на диване, соприкасаясь бёдрами и прижимаясь друг к другу плечами, а Пит и Вегас занимают кресла. Все прекрасно знают, почему отсутствует Танкхун, и никто не может его в этом винить. Порчэ горько думать о том, что переживает Пи’Кхун, и он обязательно сходит, чтобы обнять его и поддержать. Чэ и сейчас предпочёл бы быть не здесь, не обсуждать какие-то дела, а просто закрыться в квартире Кима и выдохнуть, наконец, понимая, что над их шеями больше не висит гильотина.       Кинн прокашливается и выравнивается, окидывая всех сосредоточенным взглядом. Он не выдаёт ни словом, ни жестом, какая буря происходит у него внутри. Один Порш становится свидетелем его слёз и истерики, которая произошла за закрытыми дверями, в их спальне. Где он кричал и плакал, до сих пор чувствуя тяжесть пистолета и отдачу, когда он выстрелил в голову собственному отцу. Он не сможет ещё долго выбросить из памяти отвращение, с которым на него смотрел Корн в последние секунды своей жизни, обдавая его презрением и ненавистью. Но это то, что Кинн замкнёт глубоко внутри себя, не впуская за эту дверь никого.       — Сегодня я собрал всех вас для важного совещания, — Кинн смотрит серьёзно и даже не вздрагивает, когда на его плече сжимается чужая ладонь.       — Меньше пафоса, брат, — встревает Вегас, сетуя на то, что не принял лишнюю таблетку обезболивающего и чувствуя, как возвращается набегающими волнами боль. Кинн кидает на него убийственный взгляд, а потом вздыхает.       — Меньше, так меньше. Порш, — он переводит взгляд на парня, и тот молча бросает что-то Вегасу. Он перехватывает предмет в воздухе и смотрит на свою раскрытую ладонь — на ней металлическим грузом лежит перстень главы второй семьи. Вегас приподнимает бровь и смотрит на Кинна, ожидая пояснений. Внутри зудит не радость, нет, но что-то такое, что ему сложно описать словами. Он, наконец, официально станет лидером для своих людей. Он сможет снова почувствовать власть, но теперь у него есть тот, кто сможет помочь ему не утонуть в ней и не захлебнуться. Пит дотягивается к нему и накрывает его ладонь своей рукой, крепко сжимая.       — Они всё равно слушаются только тебя, — наигранно беспечно бросает Порш, готовый прыгать от радости, что ему удалось избавиться от этого невероятного груза.       Кинн тяжело вздыхает, понимая, что ему тоже нужно высказаться:       — Я знаю, что у нас с тобой не лучшие отношения, — он обращается к Вегасу и смотрит в глаза, — но наша с тобой конкуренция была навязана нашими отцами. Я надеюсь, что мы не повторим их ошибок и сможем договориться. Мне с тобой нечего делить, — кузен просто зажимает фамильную ценность между своей ладонью и ладонью Пита, и кивает, понимая, что он согласен с Кинном. Ему тоже нечего с ним делить. — Я готов полностью разделить бизнес или распределить сферы влияния таким образом, чтобы каждому из нас было более привычно работать, — добавляет Кинн, смотря прямо и цепко, может ожидая увидеть какой-то протест.       Вегас криво улыбается и получает незримую поддержку и одобрение от Пита.       — Я думаю, мы найдём способ решить наши вопросы. В случае чего.       Их командная работа показывает — они и правда найдут способ. Во всяком случае, должны будут постараться, чтобы их любимые люди перестали страдать.       Кинн кивает и переводит взгляд на младшего брата, который настороженно смотрит на него. Когда они сталкиваются глазами, Ким подбирается, зная, что услышит от брата и чеканит:       — Нет.       — Кимхан Терапаньякул, — жёстко проговаривает Кинн, — только ты способен стать лидером этой семьи. Пусть это будет не сегодня и не через месяц. Но подумай об этом. Ты единственный, кто все эти годы незримо противостоял отцу, пока Кхун… — он запинается, не зная, как правильно выразиться на его счёт, — старался отгородиться от всего этого своими способами. А я слепо шёл за отцом, видя в нём только хорошее.       Чэ ошалело смотрит то на Кима, то на Кинна, а потом пересекается взглядом с Поршем. Брат отворачивается, не выдерживая тех эмоций, которые плещутся в глазах цвета жжёной карамели. Ощущение, будто они бросают Кима под пули во второй раз. Хотя, так и есть, если выражаться метафорически.       — Нет, Кинн, — Кимхан не удивлён, совсем нет, но он был готов к этому разговору, — я вообще собираюсь уйти из мафии и вытащить отсюда Чэ.       Вегас ухмыляется и вставляет:       — Из мафии только выносят. Вперёд ногами.       — Чэ, — Кинн обращается к младшему брату Порша, — ты готов всю жизнь скрываться и прятаться? Готов жить как на пороховой бочке?       — Я…       — Кинн, не вмешивай его.       — Ким, ты же умный, ты знаешь, что даже у тебя не получится, — Кинн видит, что Кимхан весь сдувается, даже не находя аргументов. Но потом он снова смотрит, а решительностью сквозит каждый взгляд и жест.       — Тогда я предпочту, чтобы мы остались от семейных дел как можно дальше. Подавись, Кинн, своим кольцом. Мне, кроме Чэ, ничто и никто не нужен, — Кимхан говорит это, не стесняясь и не скрываясь, напрямую, честно признавая свою безграничную любовь к одному единственному человеку. И эти слова согревающим одеялом оборачиваются вокруг плеч Порчэя. Ради Кима он даже готов остаться в этом мафиозном мире, если им правда разрешат как можно дольше оставаться в стороне.       Кинн видит, что Ким непреклонен и переубедить его невозможно. Хотя он готов подождать, а время расставит всё по своим местам.

~~~

      Танкхун уже ненавидит этот отвратительный монотонный писк. Он понимает, что пищит аппарат, который поддерживает в человеке жизнь, но ожидание убивает его. Он через силу заставляет себя есть, спать, надевать эту яркую одежду. Даже безумные идеи практически перестают посещать его голову, потому что среди того вороха мыслей, им просто нет места.       С каждым новым днём в нём все быстрее угасает искра надежды. Он не верит в сказочные исцеления и волшебные лекарства, но ранение Арма не такое серьёзное, чтобы молодой организм не смог с ним справиться. Напрашивается один единственный неутешительный вывод — он просто не хочет просыпаться. Не имеет для этого повода или причины.       Кхун не помнит, когда последний раз он был в таком состоянии. Наверное, после похищения, которое окончательно поделило его мир на «до» и «после», убеждая, вдалбливая в мозг: выжить в этом мире могут только психи. И он стал психом, по ночам тщательно продумывая и выстраивая свой образ, выдумывая сумасшедшие идеи и задания для телохранителей.       Ему было забавно наблюдать за тем, как эта троица силилась не послать его на три весёлые буквы, когда он придумывал для них очередную чушь. И всё шло так, как ему и нужно было. Без нервов и проблем, размерено и весело, пока не случилось это.       Был один из тех дней, когда он заставлял телохранителей пересматривать ненавистную ему самому дораму в шестой, кажется, раз. Предыдущие разы было смешно наблюдать за их страданиями, но теперь было муторно и нудно, хотелось веселья. Идея выпить чего-то горячительного не казалась ему сомнительной ровно до того момента, пока он не обнаружил себя сидящим на коленях Арма и жарко целующим его. Из-за выпитого алкоголя в памяти остались только мутные отрывки, в которых всё было сладко, горячо и немного больно. Танкхун никогда не думал, что его первый секс будет именно таким, но он не собирался жаловаться, потому что ему было умопомрачительно хорошо. Арм оказался прекрасным любовником, и даже в состоянии алкогольного опьянения заботился об ощущениях партнёра, двигаясь аккуратно и трепетно целуя. На следующий день было видно, что Арму неловко. Он мялся, не смотрел в глаза и просил разрешения забыть и замять, потому что он работник, а Кхун его господин, и он до ужаса не хотел, чтобы кто-то из них чувствовал себя странно. Танкхун легко согласился, криво и широко улыбаясь и не видя, на самом деле, другого выхода. Сложно было притворяться психом, когда голова занята не алгоритмом дальнейших действий, а воспоминаниями о чужих прикосновениях. А ещё на следующий день Арм рассказал о том, что отец следит за каждым его шагом. И хоть Кхуна это не удивило ни капли, он был безмерно благодарен парню за смелость, и в признательность оставил невесомый поцелуй на чужой щеке.       С этого момента их отношения неуловимо, еле осязаемо изменились. Ситуации с выпивкой не повторялись, потому что им больше не обязательно было напиваться, чтобы заняться сексом. Арм всегда был одинаково чутким, нежным и трепетно аккуратным, поэтому однажды Танкхун просто попросил трахнуть его. Он не ожидал, что у его телохранителя так сорвёт тормоза от одного простого слова. Арм брал его, сжимая руки на лодыжках и толкаясь жёстко, умопомрачительно правильно. Без очков он был невероятно, просто дьявольски красив. Кхун готов был кончить только от этого. Ну, и ещё от его восхитительного члена внутри.       Они больше не говорили на тему «забыть», потому что между ними ничего такого не проскакивало, а хороший секс забывать не особо хотелось.       А потом в мыслях начало всё чаще всплывать имя Арма с приставкой мой. Танкхун не обманывался на этот счёт, но между ними всё ещё ничего не было, и он точно не собирался быть тем, кому разбили сердце своей нелюбовью.       Дальше случилось непохищение, после которого Кхун чувствовал зудящее под кожей желание защитить этого очкастого гения и невероятно красивого парня в одном лице. Но из доверенных людей у него была только эта блаженная троица, и ему пришлось обратиться за помощью к младшему брату, впервые в жизни на самом деле полагаясь на кого-то, кроме себя самого.       И теперь сидя у постели Арма, он отчётливо вспоминает заплаканные больные глаза Чэ. «Да, — признаёт он, — это невероятно больно, малыш Чэ». Смотреть на дорогого для тебя человека и не иметь ни малейшего представления, как ему помочь.       Две недели комы вытаскивают из него весь здравый смысл и желание жить. Ему кажется, что итогом станет настоящее, не наигранное сумасшествие. Но он будто готов к нему, будто ищет в нём спасение, когда сжимает чужую руку и шепчет:       — Я люблю тебя.       Он не верит в сказки и волшебство, иначе где его единорог, но когда пальцы сжимаются в ответ, Кхун готов поверить во что угодно.

~~~

      Терапаньякулы и Киттисаваты живут эти две недели в тумане вместе с Кхуном. Кинн пытается разгрести тот пиздец, который они наворотили, проводя по три, а то и четыре встречи за день и не беря с собой на них Порша «чтобы не отвлекал», поэтому Порш благополучно кочует между медицинским крылом, оборудованным специально для Арма, и комнатой Порчэ, который проводит последние спокойные дни перед началом учёбы в университете.       Порш жалуется на Кинна, всеми силами стараясь отвлечь младшего брата от тяжёлых мыслей, потому что Чэ так сильно волнуется за Кхуна, что практически сам впадает в анабиоз. Порш понимает такую реакцию брата, Чэ сам недавно прошёл через подобное, но загонять себя так сильно тоже нельзя. Хотя, признаться честно, за Арма волнуется почти каждый человек в этом доме, да и не только в этом (Пит больше здесь не живёт, но от этого менее переживающим он не стал).       В доме побочной семьи тоже не всё спокойно. Вегас учится чувствовать себя полноправным хозяином, руководить людьми и, при этом, не впасть в агонию гнева, в которой частенько пребывал Кан. Он методично, шаг за шагом учится жить по-новому, вести дела с Кинном, а не соперничать с ним. Ему непривычно от того, что больше не нужно пытаться перетянуть одеяло и что-то кому-то доказать, а можно просто мирно сосуществовать, разделяя сферы и области влияния.       Ким, по словам Чэ, сутками пропадает на студии, восстанавливая былые навыки игры на гитаре и навёрстывая упущенное, потому что плечо иногда его ещё беспокоит, а запись песни для нового альбома отсрочили неприлично надолго.       И вроде все чем-то заняты, но ощущение того, что время остановилось никак не хочет покидать каждого из них. Будто они мышата, бегающие в колесе и удивляющиеся, почему вокруг ничего не меняется.       А потом по особняку лавиной прокатывается новость о том, что засранец Арм, наконец, пришёл в себя. Когда доктор разрешает посещения больше, чем для одного человека, вокруг его койки собираются Терапаньякулы (кроме Вегаса, ему плевать), Киттисаваты и Пол с Питом. Все поздравляют телохранителя с тем, что он не кинул их, Пол счастливо и аккуратно, но крепко обнимает друга, сообщая шёпотом, что: «Я бы не вынес господина в одиночку». На что Арм слабо и хрипло смеётся, слегка ударяя его в плечо.       Следующим лезет обниматься Порш, но спотыкается и под дружный смех валится прямо на Арма, выбивая из него хриплое «о-ой» и получая громкий шлепок по заднице от негодующего снова гиперактивного Танкхуна.       Кинн ведёт себя сдержано и отстранённо, как и положено главе семьи, но он пожимает телохранителю руку и произносит:       — Спасибо, что защитил моего брата.       На что Арм просто отвечает, глядя Кинну в глаза и ощущая на себе взгляд единственного важного для себя человека:       — Я не мог поступить по-другому.       Они ещё перебрасываются несколькими фразами, а потом приходит врач и выгоняет всех, сообщая, что больному нужно отдыхать.       В палате остаётся только Кхун, который смотрит на свои слегка подрагивающие руки. Когда они с Армом спали, он и близко так не волновался, как сейчас. Хорошо, что он хоть не слы…       — Я тоже вас люблю, господин Танкхун, — негромко, но чётко проговаривает он, улыбаясь краешком губ, — давно люблю. Но мне казалось, что я вас не достоин, — Арм прикусывает нижнюю губу и нервно её жуёт, ожидая ответа. Но вместо него Кхун присаживается на край его кровати и прижимается губами к губам, нежно целуя, а потом шепчет:       — Ну и придурок же ты, Арм, — после чего телохранитель сам накрывает его рот своим.

~~~

      Порчэ наконец-то отпускают переживания всех предыдущих дней, ещё и Ким сегодня рядом и не собирается никуда уходить. Только выглядит он нервным и дёрганным, будто произошло или должно произойти что-то из ряда вон выходящее.       Чэ ловит его за руку и тянет на балкон, подышать свежим воздухом (если это вообще возможно в Бангкоке), но на улице удивительно свежо и хорошо, потому что только недавно закончился дождь и воздух ещё не успел прогреться до невыносимо высокой температуры.       Кимхан облокачивается спиной на перила и раскрывает руки для объятий, в которые Порчэ с радостью влетает, укладывая подбородок на чужое плечо и соединяя руки на лопатках. Ким гладит чужую спину и поясницу, оставляя невесомые поцелуи на щеке и шее, наслаждаясь теплотой и нежностью кожи. Этот мальчишка столько всего пережил за такой короткий срок, а Ким не смог выполнить то, о чём говорил на полном серьёзе. Хотя, в глубине души, он знал, что про уход из мафии — это импульсивные слова, которые не имеют под собой никакой основы. Если бы это было возможно, Кимхан давно бы свалил в великие дали, помахав рукой отцу.       Но от другого, данного уже себе самому обещания, он отказываться не намерен.       Ким прихватывает тонкую кожу на шее губами и всасывает в рот, оставляя засос и слыша томный выдох.       Кимхан кивает сам себе: да, он правда к этому готов.       Он немного отстраняется и опускает ладонь на щёку Чэ, большим пальцем гладя крылья носа и губы. В глазах Порчэ целая эмоциональная вселенная, готовая выплеснуться через край, и Ким не может поверить, что таким взглядом можно смотреть на него, всё на того же мафиози, убийцу, лжеца и эгоиста, что именно с ним Порчэ раскрывается, показывая себя с новых, совершенно ещё никому не известных сторон. Он может быть милым, нежным, страстным, дерзким, жёстким и даже жестоким, но это всё — его любимый Чэ, до последней родинки на скуле, до реснички на глазах, до морщинки на лбу. Это всё — цельный образ одного человека, в котором Ким беспросветно и окончательно утонул, без возможности выбраться, выплыть. Но ему и не нужно, потому что он больше не боится любить и знает, что его любят в ответ ничуть не меньше.       Чэ млеет под родными, нежными, ласковыми прикосновениями и от прекрасной улыбки, озаряющей родное лицо. Ему всего восемнадцать, но он так сильно влюблён, что от этого становится больно в груди и хочется плакать. Он тянется вперёд за поцелуем, но Кимхан накрывает его губы рукой и неотрывно смотрит в глаза.       — Чэ, у меня есть для тебя предложение, — Ким запинается, делает вдох, волнуясь так, будто от ответа Порчэ зависит его жизнь. Хотя, она зависит, и он от этого уже никуда не денется, — я хочу, чтобы мы жили вместе в моей квартире, — а затем добавляет, спешит, боится не успеть что-то сказать, — если она тебе не нравится, можем найти другую. Или дом. Или…       По мере того, как Кимхан произносит это всё, глаза Чэ расширяются и он мычит в чужую ладонь, а потом убирает её от своего лица и обнимает Кима за шею, впечатываясь, вжимаясь всем телом, и стараясь соприкоснуться душой. Он улыбается широко-широко, понимая, как сложно Кимхану впустить кого-то в свой мир на постоянной основе. Когда будут и тихие вечера, и война за ванную, и ссоры, и жаркие примирения, и опустошение, и нежелание говорить хоть с кем-нибудь. Потому что они — люди, со своими тараканами и тараканищами, с заморочками, с симпатиями и антипатиями, с переменчивыми непостоянными чувствами. Но они справятся, если постараются, Чэ уверен.       Он готов завизжать от переполняющих его эмоций:       — Да, конечно, хочу, Пи’Кимхан! — Порчэ душит его в своих объятиях, выкрикивая слова на ухо, прокатывая по нервным окончаниям до сих непривычно звучащее имя. А Ким и не против, гладит по голове любимого мальчишку и просит у вселенной, чтобы она сделала так, чтобы они были счастливы, несмотря ни на что.