Purple Butterfly

Целоваться с Феликсом потрясающе и так правильно, что Хёнджин не в силах от него оторваться. Поочерёдно сминая губы, он наслаждается сладкими поцелуями со вкусом клубничного тинта, лёгкими поглаживаниями и туманящим разум запахом белого шоколада. Так и хотелось его испробовать, вылизать всего. Кардиган давно распахнулся, и омега сидел перед ним ничем не прикрытый, руки мягко блуждали по его слегка дрожащему от возбуждения телу, пересчитывали рёбра, с лёгким нажимом подушечек пальцев спускались вниз и, не доходя до ягодиц, плавно соскальзывали по косым мышцам на впалый животик, нежно оглаживая его, дразня, но не спускаясь слишком низко. Хёнджин из последних сил держался, когда чужой язык прошёлся медленно по нижней губе, давая понять, что хочется не просто детских невинных поцелуев, хочется большего. Приоткрыв немного рот, он сам себе подписал приговор, потому что Феликс без какого-либо стеснения вторгся внутрь своим языком, провёл по ровному ряду верхних зубов, затем огладил нёбо, коснулся языка и, почувствовав во рту что-то металлическое, удивлённо отстранился, прикусив нижнюю губу. — Что это? — он знал, что такое пирсинг, но никогда не чувствовал ни у кого металл во рту, да и у Хёнджина в прошлый раз ничего такого не было. Когда Хёнджин высунул язык, демонстрируя чёрную штангу, Феликс, кажется, получил микроинсульт. — Для чего она? — он понимает прокол ушной раковины, там… пупок, но чтобы язык… Придвинувшись как можно ближе, альфа прикусил проколотую мочку уха и томно прошептал: — Будешь послушным мальчиком, и я покажу тебе как-нибудь. А потом провёл чёрной штангой по белоснежным зубам, возбуждая и без того разыгравшуюся не на шутку омежью фантазию. Как-нибудь… его это не устраивает, хочется сейчас. — А если я буду непослушным мальчиком? Что тогда? — Непослушных мальчиков наказывают… — Вот так? — улыбаясь, спросил омега, перед тем как снова впился альфе в губы, поцеловал страстно, глубоко и сплёл языки. Эта штучка во рту забавляла и так приятно ощущалась во время поцелуя, хотелось касаться её снова и снова. Вырисовывая у Хёнджина во рту разные круги и восьмёрки, каждый раз обводя язык, омега не мог не поиграться со штангой, поддевая её своим языком, обводя вокруг и иногда немного оттягивая. Горячо и мокро, а ещё, кажется, у него встал, но спать с пьяным омегой даже в мыслях не было, потому что это Феликс… его Феликс. Небольшая ладошка вплелась в волосы и немного оттянула их. С губ слетел первый стон. Грань с реальностью становилась всё более размытой с каждым новым действием омеги, что и не думал останавливаться. Мозг плавился от желаний и переизбытка чувств, где-то на подкорке сознания горело красным слово «стоп». Он по-прежнему находился на дежурстве, и если кто-то в больнице их услышит… будет не хорошо, но все мысли в голове перемешались в кашу, стоило только другой ладошке опуститься на вставший в джинсах член и с небольшим нажимом его сжать. По помещению разлетелся ещё один стон, звонкий и мелодичный. — Ты так красиво стонешь, — разорвав поцелуй, Феликс поплывшим взглядом с восхищением посмотрел на своего альфу. «Такой красивый и только мой» Альфа плавился в его руках, пошло облизывал губы, пытался сфокусировать на нём свой тёмный взгляд. Зрачки увеличились настолько, что омега не видел радужки. Сердце билось в груди так, что Хёнджин мог с лёгкостью посчитать количество ударов в секунду, его омеге явно нравилось происходящее. — Хочу послушать ещё, — аккуратно огладив член, скованный тугими джинсами, снова легонько сжал своей ладошкой, звонкий стон оглушил на несколько секунд, а у Феликса под рёбрами от наслаждения забились бабочки. Пока Хёнджин пытался привести в порядок дыхание и свои мысли, омега, не теряя времени, забрался другой рукой обратно в волосы и оттянул назад, оголяя белоснежную шею. Провёл холодным кончиком носа по железе, источающей ароматный запах, вдохнул полной грудью и испробовал на вкус, широко лизнув языком. Он полностью владел альфой, и это заводило ещё больше. Такой сильный альфа, который в любой момент может проявить доминирование, ещё совсем недавно злился и был немногословен, сейчас дрожит от возбуждения и желания, но остаётся сдержанным и разрешает творить забывшему о чувстве стыда омеге всё, что вздумается. — Джинни, ты такой вкусный. Феликсу нравится эта власть, нравится прикусывать кожу, зализывая оставленные следы от зубов, нравится оставлять расцветающие на шее и ключицах засосы, нравится чувствовать, как пульсирует чужой член в штанах, нравится целовать мокро, глубоко, когда захочется и как захочется, ему нравится запах кофе с феромонами, который он чувствует, нравится, какое влияние производит на альфу. Остатки здравого смысла, пытающегося докричаться до омеги о том, что ещё рано, были полностью проигнорированы. Он провёл три ужасные в своей жизни течки и всю жизнь, мечтая об этом альфе. Настолько желанном, что он готов отдать всё ради него… — Малыш, нам нужно остановиться, — нехотя Хёнджин отстранился от чужих ласк, с каждой минутой держаться становилось только сложнее, кожа горела от прикосновений и поцелуев, дыхание сбилось, как и сердечный ритм, член болезненно упирался в ширинку, требуя к себе внимания, а от омеги сладостно благоухало белым шоколадом, сильнее, чем раньше, что говорило об одном — Феликс потёк. — Ты разве не хочешь меня? — ёрзая попой на мокрой ткани, впитывающей вытекающую смазку, Феликс без остановки облизывал губы, сохнущие без увлажнения. Низ живота неприятно стягивало, внизу пульсировало колечко мышц; ощущения, похожие на течку, но в сотню раз слабее, даже немного приятные. Хёнджина хотелось очень сильно, если не в себе, то рядом. Завяжите кто-нибудь глаза Хёнджину, потому что смотреть, как пошло проводят языком по губе, затем прикусывают её и смотрят взглядом невинного ангелочка, — невыносимо. — Успокойся, омега, у меня полгода не было секса, не хочу сделать тебе больно, — этот рык… сейчас он имел обратный эффект и совсем не успокаивающий. — Можно мне… — огонёк, промелькнувший в глазах напротив, ясно давал понять, что вечеру не суждено закончиться только поцелуями. — Можно что? — чужой взгляд метался из стороны в сторону и никак не мог найти одну точку, этот контраст Хёнджина забавлял. Сначала горячо целует, выходит за рамки приличия, просит постонать, хозяйничает у него во рту, а после включает режим стесняшки. — Говори, омега, — почему-то сейчас, в такой обстановке, «омега» звучит слишком интимно. — Можно мне тебе… подрочить? — как-то жалобно получилось, но этого оказалось достаточно, чтобы альфа забыл, как дышать. Перед ним сидит голый Феликс и предлагает ему подрочить. Даже во снах он такого не видел. Это точно тот Феликс, который подарил Хёнджину свой первый поцелуй и был самой невинностью? — Не пожалеешь потом? — чтобы омега к нему притронулся, хотелось невыносимо, но желание и состояние его самого были куда важнее собственных. — Я люблю тебя, — вот они те самые сердечки в глазах, о которых говорил Джисон. — Я тебя тоже, цыплёнок, — с этой милой мордашкой и влажными блондинистыми волосами его мальчик действительно был похож на цыплёнка. У Феликса каждый раз под рёбрами взрывалась маленьким салютиком одна бабочка от этих сказанным Хваном: «малыш», «омега» и «цыплёнок». Притянув к себе обратно альфу для нежного поцелуя, он одним движением скинул с себя на подоконник кардиган и лопатками впечатался в холодное стекло, покрываясь щекочущими кожу мурашками, но не прекратил своих действий. Подцепив белый свитер, плавными движениями снял с желанного тела. Он видел, как подобное заканчивается в порно, а одежду пачкать не хотелось, достаточно валяющихся на полу в ванной собственных мокрых вещей и пропитавшегося смазкой кардигана, на котором он сейчас сидит. — Вау, — первое, что слетело с губ, стоило только чужому свитеру приземлиться куда-то на рабочий стол. Подтянутое, в меру накаченное тело, пресс, а самое главное очередной пирсинг, от которого Феликс не мог свести глаз и отказать себе в желании потрогать. — Больно было? — рука медленно потянулась к одному из проколотых сосков и аккуратно сжала. — Очень, — Хёнджин не помнит, как их проколол, помнит только, что ему было восемнадцать и ту невыносимую боль. — Нравится? — Очень, — томно выдыхая, сказал Феликс, не прекращая любоваться, он словно завороженный теребил между пальцев металлическое изделие, доставляя своими действиями неистовое наслаждение. — Я бы тоже хотел… — Тебе нежелательно такое делать. — Почему? — искренне не понимая, спросил Феликс. — Ты омега, — Хёнджин мягко улыбнулся и заправил выбившуюся блондинистую прядь за ушко. — Тебе ещё выкармливать наших детей. У Феликса от этих слов перехватило дыхание… их детей… он точно это сказал или у него галлюцинации от перевозбуждения. Вдоволь наигравшись руками, омега припал губами к другому соску и стал проворачивать те же фокусы, только языком, слушая мелодичные стоны, срывающиеся с припухших от поцелуев губ, что так ласкали слух. Его альфе хорошо с ним… Не отрываясь от чужого тела, Феликс медленно поднялся поцелуями к багровой шее, на которой красовалось его творчество, и, в очередной раз лизнув железу, мокро поцеловал, не забывая про свои игры с чёрной штангой в языке. Сильные руки схватили за разведённые ноги и притянули настолько близко, что чужое возбуждение коснулось омежьего вставшего члена и на джинсах появилось мокрое пятно от предэякулята и смазки, омега тёк обильно для своего альфы и заполнил всё помещение сладостным запахом. Руки впились в ягодицы, сжимая их в больших ладонях. Феликс, чувствуя альфу рядом, его тепло, его желание, возбуждение и руки на своей заднице, испытывал непередаваемые словами чувства, его омега ликовал внутри, пока собственные ладони скользили по горячему телу вниз, огладили кубики пресса и остановились на ремне брюк. Ловко расправившись с металлической бляшкой, он полностью её стянул и откинул куда-то на пол, не медля, расстегнул ширинку и стянул джинсы вместе с боксерами, высвобождая пленника наружу. Прохладный воздух коснулся разгорячённой плоти, и, со стоном оторвавшись от мягких губ, Хёнджин облокотился о чужое плечо, пытаясь привести сбитое дыхание в порядок и наблюдая за дальнейшими действиями омеги, что без стеснения разглядывал его тело и чья ладошка так аккуратно и правильно легла на его член. Феликс не мог налюбоваться чужой красотой, и, как оказалось… у Хёнджина прекрасно абсолютно всё. Начиная с макушки и заканчивая кончиками пальцев на ногах. Он легонько погладил большим пальцем багровую головку, размазывая предэякулят, провёл пальчиками по каждой венке и, немного сильнее, чем прежде, сжав кольцо из пальцев под головкой, провёл вниз-вверх. Дальнейшая картина, представшая перед Хёнджином, размазала его в ничто. Поняв, что скольжения недостаточно, Феликс приподнялся и рукой провёл по расселине, собирая свою смазку и возвращаясь обратно к пульсирующей плоти, возобновляя свои фрикции. У Хёнджина перед глазами искорки мелькали от перевозбуждения и осознания, что вообще сейчас приходит. Его омега дрочит ему, смазав член собственной смазкой. Пожалуй, Хёнджин готов кончиться как человек оттого, насколько ему сейчас хорошо. В голове мелькает лишь один вопрос — где он такому научился и каких мультиков пересмотрел. В одном он уверен точно — они не диснеевские. — Тебе нравится? — нотки страха проскользнули в голосе. Феликс действительно боялся того, что делает что-то не так. Серьёзно… он ещё и спрашивает об этом, когда Хёнджин на его плече буквально умирает от переизбытка чувств и эмоций, сладостно стонет и гортанно порыкивает, а он ещё и сомневается. — Будет ещё лучше, если и тебе будет хорошо. Подтянув к себе ближе немного отдалившегося омегу, Хёнджин, видя непонимание в глазах напротив, взял его руку в свою и, соединив, обхватил оба члена. Не убирая своей ладони с омежьей, стал двигать, совершая поступательные движения. Он совсем позабыл позаботиться о своём мальчике, что обильно тёк не только сзади. Ловя каждый стон своими губами, Хёнджин ускорял движения, целовал и вылизывал каждый сантиметр тела, куда дотягивался, желая доставить как можно больше удовольствия, шептал на ушко различные пошлости, нежности, хвалил и называл своим. Крепко обнимая свободной рукой, пытался держать омегу как можно подальше от холодного окна. — Такой чувствительный, такой желанный, мальчик мой… продолжай двигать рукой, не останавливайся, мой хороший… вот так, умничка… Я люблю тебя, ты даже не представляешь, насколько сильно… — тело в руках начинало сильнее дрожать с каждым сказанным словом, признанием в любви, — Как же сильно хочется вылизать тебя, войти в твоё тело, заполнить собой, сделать только своим, навсегда… пометить, чтобы никто больше не смел прикасаться своими грязными лапами к тебе, чтобы ты пах только мной… ммм… хочу повязать тебя, наполнить своими щенками… Ликс, мальчик мой, хороший мой… — словно находясь в бреду, стал шептать альфа, пока Феликс всё больше погружался в неведомое им ранее удовольствие, вслушивался в каждое слово и всё больше терял связь с реальностью, этот альфа сводит его с ума, — …мой омега… только мой… Находясь на пике удовольствия, Хёнджин, еле сдерживая свой порыв поставить метку, аккуратно мазнул языком по пахучей железе, чувствуя восхитительную сладость, и немного поцарапал кожу острыми клыками. Так чертовски сильно хотелось пометить, но ещё не время… Пары минут хватило, чтобы кончить и довести до оргазма Феликса. Хёнджин уже успел расслабиться, но очередной своей выходкой омега решил его добить, чтобы потом альфу собирали по запчастям. Поднеся испачканную ладонь в их семени и собственной смазке, Феликс облизал её, смотря прямо Хёнджину в глаза, и, притянув за подбородок к себе той же рукой, провёл большим пальцем по нижней губе, размазывая влагу, надавил и оттянул, завороженно любуясь тем, как облизали его палец. Так грязно, но так восхитительно красиво… Прильнув своим телом к другому, размазал смешанное семя на животах и впился в губы, на этот раз мягко, аккуратно, давая почувствовать вкус смеси их жидкостей. — Я люблю тебя, — оторвавшись от губ со звонким чмоком, Феликс обвил шею своими ручонками и стал засыпать, сам то не контролируя. Тело обмякло, и, если бы не крепкие объятия, он уже давно упал с подоконника. Подхватив своё чудо на руки, Хёнджин отнёс его на диван, обтёр влажным полотенцем начисто. Навряд ли ему будет комфортно проснуться с засохшим семенем на животе и влагой между ног. Он уже видел как-то его голым, тогда на пирсе, когда Феликс потерял сознание, но не разглядывал его так, как сейчас. «Он так исхудал». Выпирающие слишком сильно тазовые косточки, ключицы и просвечивающие рёбра, создавали болезненный вид, так и хотелось с утра пораньше впихнуть как можно больше каши в этого омегу. Проведя мокрым полотенцем по впалому животу, оставил влажную дорожку, что остудила кожу и заставила неприятно сжаться мышцы. С Феликса можно рисовать картины… Огладив в последний раз живот мокрой тканью, Хёнджин легонько подул на него и, ласково улыбнувшись с реакции омеги, любовно чмокнул чуть ниже пупка. Надев на него свой мягкий белый свитер, накрыл тёплым одеялом и, поцеловав спящего омегу в лоб, ушёл, обещая вернуться как можно скорее. Убирать было особо нечего, только разбросанные вещи. Надев в ванной чистые боксеры со спортивками, он собрал все грязные вещи и поставил в стирку на полчаса. На телефоне высвечивается сообщение Минхо, оповещающее о потенциальной угрозе и настаивающее на том, чтобы его величество Хван (как написал Минхо) оставил ненадолго своего красавчика и явился в регистратуру. Во всём теле присутствовала приятная усталость после оргазма. Хёнджин ещё никогда не чувствовал себя так хорошо. Феликс мирно посапывал на разложенном диване, от него ярко пахло альфой, и ничего лучше сейчас не придумать. Порывшись в небольшом шкафчике, он чудом нашёл чёрную футболку и, захватив чистенький халат (прошлый остался в машине), поспешил покинуть кабинет, не забыв выключить свет, оставив только включённой настольную лампу, и закрыть дверь на замок, чтобы никто не смел потревожить сон его мальчика. — Ты чего улыбаешься, как придурок? — издалека увидев друга, поинтересовался Минхо. На самом деле он очень переживал, чтобы между этими двумя снова не случилось очередной драмы, все его старания тогда шли коту под хвост. Но стоило Хёнджину приблизиться, как улыбка чеширского кота расплылась на лице. — Хотя можешь не отвечать. — Сильно слышно было? — если кто-то подумает, что ему стыдно — нет, абсолютно нет. Он сейчас стоит перед Минхо и довольно лыбится, словно урвал самую дорогую конфету из магазина за просто так… выиграл в лотерее. — Под дверью твоего кабинета не стоял — не знаю, но от тебя воняет сексом… не совсем им, но им, — Минхо немного нахмурился, пытаясь понять, что он только что сказал. — Короче, подпишись вот здесь и вали. — Что это? — Хёнджин заинтересованно покрутил листок с подписями в руках. — Мистер Джеймс сказал подписаться всем, кто присутствует на дежурстве, а не халтурит, я думаю, ты ещё неделю такой работы не потянешь… — Увольте меня лучше. Быстро подписавшись рядом с подписью (читать как каракулями) Минхо, Хёнджин вернул лист и, возвращаясь в кабинет, пересёкся с заместителем главврача. Кратко поздоровавшись, как ни в чём не бывало, хотел пройти мимо, но был окликнут начальством. Джеймс остановился в нескольких шагах и принюхался. — Что за духи такие? — беты не могли определять, кому принадлежат запахи и чьими являются, ароматы альф и омег они чувствовали не так ярко, но во время секса феромоны так сильно выделялись, помечая запахом партнёра, что его невозможно было не услышать даже бете, а Хёнджин весь пропах Феликсом. — Отец с Кореи прислал, — улыбнувшись самой довольной улыбкой, он вернулся в свой кабинет, закрывая за собой двери и оставляя мужчину в непонимании. — И чего это он такой довольный? — вопрос повис в воздухе, мужчина, развернувшись, пожал плечами и пошёл по делам, даже если этот ненавистный ему Хван Хёнджин что-то натворил, сейчас ему нет дела, потому что другие два идиота не досчитались наркотических препаратов. К моменту возвращения Хёнджина, стирка завершилась, и, закинув вещи в сушку, он улёгся в постель, притягивая как можно ближе к себе спящего омегу и заключая в свои объятия. Всё-таки хорошее решение отец принял, когда делал перепланировку в больнице и почти в каждом кабинете была ванная со всем необходимым, если они задерживались на работе или оставались на дежурство. — Я тебя тоже люблю, мой хороший, — вспоминая сказанное омегой признание, перед тем, как отключиться, ответил Хёнджин. — Безумно люблю. Раньше он и подумать не мог, что кто-то услышит от него эти слова, кроме родных… А ещё… он, кажется, не собирался спать с пьяным омегой… вот вообще не собирался… главное, чтобы Феликс утром не пожалел о содеянном… Но самое главное — он сейчас рядом, дышит запахом Хёнджина, тыкнувшись носиком в железу, и крепко обнимает, словно альфа вот-вот испарится.