Purple Butterfly

Несмотря на покладистое, на первый взгляд поведение, Феликс не собирался принимать свою участь. Он страдал первую неделю, мечтая о волшебном спасении или пробуждении от дурного сна. Но время шло, а обстоятельства не менялись. После первых суток, когда он думал уже прощаться с жизнью, потому что безумно хотелось воды и еды, стало понятно, что подобного рода наказание за плохое поведение может случиться снова, и хоть Уилл готовил отвратительно, без еды оставаться не хотелось. Заметив, что мужчина совсем не жалеет ничего для него и покорно исполняет, если только от него не просят столь желанной свободы, Феликс решил попробовать воспользоваться этим. Как такового плана у омеги не было, но у него была причина бороться за себя, свою жизнь и не только. На седьмые сутки, за очередными размышлениями обо всём на свете, омега вспомнил про коробочку с двумя тестами, которую положил в карман своего худи, незадолго до происшествия. Для него самого счёт времени был утерян, не видя дневного света, он понятия не имел какой сегодня день, ночь сейчас или утро, да и ему как-то поначалу было не до этого, как и не до того, что лежало в кармане. Достав помятую коробочку, он медленно встал с кровати и распечатал один из тестов, мысленно про себя молясь, чтобы Уиллу не пришло в голову посетить омегу в тот момент. Сделав всё необходимое, он сел на краешек кровати с тестом в руках и, не имея возможности засечь время, просто сидел и смотрел на бумажную полосочку в его руках с одной красной линией. Казалось, время тянулось вечно, ещё и тусклый свет, от которого болели глаза, он уже собирался убрать подальше от себя бумажку. Ведь с самого начала знал, что не на что надеяться. Как вдруг заметил еле выделявшуюся вторую полосочку, что становилась всё чётче и чётче, он проморгался несколько раз, потёр глаза и даже ущипнул себя. Как реагировать в этой ситуации, Феликс не знал. С одной стороны, произошло чудо вопреки прогнозам врачей, а с другой… он далеко от своего альфы, непонятно где, в адских условиях и без возможности отсюда выбраться. Он ещё раз проделал то же самое со вторым тестом, и при виде результата с глаз покатились слёзы. Две полоски. Теперь Феликс понимал всю остроту ситуации и что страдает не только он, а ещё и ребёнок. Он помнил все наставления врачей во время беременности с Ёнджуном и знал о последствии тех злосчастных лекарств, побочка которых — возможное бесплодие, поэтому сам себе составил список запретов и необходимого. Нервничать категорически запрещалось, поплакать он позволил себе только сегодня, с этого дня он обязан сохранять спокойствие, хорошо питаться и думать, как выбраться из этого ада. Всё шло по придуманному плану, Уилл исполнял омежьи прихоти в ответ на хорошее поведение. Феликс получал необходимое: еду, спокойствие и развлечение в виде книг. Он каждый день спрашивал о своей семье и не получал утешительных ответов первое время. — Твой альфа не пойми где шляется, а дети с кем-то дома сидят. Большего Уилл никогда не говорил из-за страха подойти ближе к дому, Феликс это прекрасно понимал. По описанию он узнал мать и Чонина, поэтому за детей отчасти был спокоен, однако больше всего хотелось, чтобы Хёнджин исполнял обязанности родителя и заботился о детях за них двоих, ведь Феликса рядом не было. Он немного злился на альфу из-за этого, но и безумно переживал. Они с Хёнджином зависели друг от друга, омеге было тяжело, а альфе, должно быть, ещё больше, он ведь не знает о Феликсе ничего. Омегу мучали мысли о семье и сильный токсикоз. Уилл понятия не имел, что происходит с ним, и часто подолгу сидел рядом, тревожа своим присутствием ещё больше. Как бы ни хотелось, Феликс не мог привыкнуть к нему, ему становилось мерзко, когда тот подходил слишком близко, и счастье таилось только в том, что его не трогали. Не трогали во всех смыслах. Его не интересовали причины «почему», главное, что они с малышом находились в безопасности хотя бы в этом плане. О своей беременности омега решил не сообщать, Уилл как-то разоткровенничался и поведал о том, как он привлёк его с первого взгляда, и о том, как разозлился, узнав об альфе, о щенке под сердцем. Феликс знал, что в Moon детей альф и омег называли щенками, но почему-то из его уст это звучало грубо и отвратительно. В страхе за своего малыша приходилось молчать, врать и прятать под подушкой таблетки, что каждый вечер ему подсовывал Уилл, уверяя, что это просто витамины. Он выдал себя не так скоро, но тогда омега понял природу лекарств и обрадовался, что прятал их в наволочке. — Почему эта дрянь никак не сходит, я же… Феликс сразу понял, о чём шла речь, мужчина всегда с ненавистью и отвращением смотрел на метку, оставленную на шее Хёнджином, и, по всей видимости, нашёл способ от неё избавиться. Таблетки. Такие таблетки находились только в Moon, в этом проклятом самим Богом месте. Теперь он знал немного о своём местоположении и знал, что могло случиться, выпей он хоть одну таблетку. Он не только потерял бы метку, но и ребёнка. По прошествии двух недель Уилл сообщил, что Хёнджин снова дома и занимается детьми, это помогло почувствовать небольшой прилив сил. Феликс стал получать почти каждый день короткие видео с прогулок Хёнджина с детьми, или когда они завтракали, они подобно кислороду позволяли омеге прожить ещё один день. Всё это время, находясь под землёй, Феликс мечтал побывать наверху, вдохнуть свежий воздух, увидеть солнечный свет, принять тёплую ванну и увидеть хоть что-то, кроме четырёх стен и кровати. То ли из-за хорошего поведения, то ли над ним сжалились, но Уилл пришёл в один день с верёвкой в руках и поставил условие: — Я позволю тебе выйти отсюда ненадолго, чтобы ты смог принять ванну, но только со связанными за спиной руками. Несмотря на дикость условия, Феликс обрадовался, ему представилась возможность хоть и ненадолго, но покинуть это место. Он покорно завёл руки за спину и позволил их туго связать. Выйдя за пределы комнаты, ему впервые удалось разглядеть кухонку. Мужчина шёл чуть впереди, ведя за собой его, что позволяло метать взгляд в надежде найти хоть что-то, что может пригодиться. Так Феликс разглядел засов, на который его закрывали, и если хорошенько расшатать дверь, то его можно открыть; заприметил местоположение ножей на тумбе. Выйдя в гараж, он и вовсе потерял дар речи, противный ком подкатил к горлу, и казалось, он вот вот вырвет. Повсюду находились бабочки… мёртвые бабочки… те самые бабочки, которые сопровождали Феликса всю жизнь. Они валялись на полу давно иссохшие, среди разбитого стекла, парочка стояла в рамке на стеллажах, а ещё живые бились о стёкла банок и различных прозрачных посуд. Феликсу их поистине жаль, ведь они такие же пленники, как и он. Только их много, а он один, ещё и нёс ответственность за ребёнка под сердцем. Сам особняк в Феликсе не вызвал никаких чувств, его радовала только возможность принять ванну. Он и не особо смотрел по сторонам, внутри не оказалось ничего полезного, кроме… Омегу уже заводили в ванную комнату и развязывали руки, когда он в комнате напротив увидел женщину, что с сожалением на него смотрела. По её взгляду стало всё понятно, ей хоть и жаль его, но она не поможет. Оставшись внутри в одиночестве, Феликс впервые за долгое время расслабленно выдохнул и, отбросив всё ненужное из мыслей, включил воду, желая поскорее набрать ванну и погрузиться в тёплую воду. Звук струящейся воды из крана оказывал расслабляющий эффект, он медленно стянул одежду и встал перед небольшим зеркалом над раковиной, но его вполне хватало, чтобы увидеть себя по пояс. Вид у него стал весьма болезненным: кожа приобрела сероватый оттенок, яркие веснушки померкли, появились мешки под глазами, волосы потеряли свой блеск, тело сильно исхудало. Здешняя еда ему не пришлась по вкусу, а точнее еда Уилла, ещё и сильный токсикоз со слабостью из-за отсутствия альфы рядом. Омега в период беременности нуждался в альфе, его заботе и присутствии, особенно омега Феликса. С последней течки прошло три месяца, а это значило, что и малыш в нём уже развивался три месяца, и, на удивление, живота совсем не было видно, это немного пугало, потому что с Ёнджуном он стал понемногу округляться уже со второго, не совсем заметно, но всё же была маленькая выпуклость, но в то же время его отсутствие приходилось на руку и не выдавало его положения. Погрузившись в ванну, почувствовав каждой клеточкой кожи тёплую воду, Феликс был неимоверно рад, как и тому, что смог подышать, хоть и совсем немного, свежим воздухом, когда его вели от гаража к дому. На улице холодно и свежо, и это так прекрасно. Прикрыв тяжёлые веки, он совсем потерял счёт времени, надеясь, что останется тут надолго. Но по мере остывания воды, росло беспокойство Уилла, дожидавшегося по ту сторону двери. Мужчина еле прождал минут тридцать и принялся стучать в дверь, нарушая чужой покой. Спустя пару минут омега отворил дверь, будучи полностью одетый, молча повернулся спиной, заводя назад руки. С мокрых, отросших чуть ниже плеч волос стекала вода, пропитывая влагой одежду, но Уилл даже не обратил на этом внимание. Феликса уже почти вывели на улицу, если бы тётушка Уилла не прониклась жалостью и, рискуя своим спокойствием, не выбежала из комнаты. — Уилл, постой, — женщина быстро спустилась по лестнице и остановилась в паре шагов от племянника, волочащего за собой парня, увидев предупреждение в его глазах. — У него голова мокрая, на улице холодно, да и внутри там… дай я его просушу, заболеет ведь. Мужчина осмотрел внимательным взглядом омегу, а затем, тяжело вздохнув, произнёс: — Ладно, но без глупостей, — он подтолкнул омегу в сторону гостиной, куда вбежала тётушка за полотенцами, и, провернув замок во входной двери, ушёл в другую комнату вместе с ключом, перед этим бросив: — Но руки ему не развязывай. — Заходи, присаживайся, — женщина указала на диван, расположенный возле камина, подкинула в огонь несколько поленьев и укутала омегу в одеяло, стоило тому присесть. — Не бойся меня, я промокну тебе волосы полотенцем, и ты немного здесь посидишь. Феликс мысленно её поблагодарил, он догадывался, что Уилл внимательно слушает, и не следует говорить чего-то лишнего. Возле камина тепло и хорошо, а ещё сильно хотелось спать, но он держался. Нежные прикосновения женщины ещё больше расслабляли, и он всё же ненадолго прикрыл глаза, пока тётушка, занятая тем, что промакивала волосы сухими полотенцами, тянула время его пребывания в доме. Очнулся Феликс уже у себя на кровати, запертый снова в четырёх стенах, что не могло не опечалить. Но с того дня его стали чаще водить в душ, выгуливали в саду на свежем воздухе, разрешали приготовить себе еду самостоятельно на кухне, пока Уилл сидел на стуле неподалёку, его даже иногда могли оставить наедине с тётушкой в гостиной — и это лучшие моменты, потому что он имел возможность поговорить с кем-то, с кем-то намного приятнее Уилла. Женщина относилась к нему хорошо, рассказывала разные истории, легенды, веками ходящие в Moon, всегда кутала в мягкое тёплое одеяло и усаживала возле камина, стараясь отогреть. Феликс рассказал ей о своей жизни, казалось, всё, и отчего-то уверенный в том, что это останется только между ними, доверял, и не зря, потому что она не собиралась с этим с кем-либо делиться. Она не меньше парня мечтала, чтобы Уилла рассекретили и парень смог попасть домой. — Вы мне поможете? — шёпотом как-то поинтересовался омега, со временем ему становилось только хуже, и это её беспокоило. — Милый, единственное, чем могу тебе помочь, не мешать, — с сожалением ответила тётушка, она знала, что племянник вышел из дома, закрыв их внутри, и, пользуясь моментом, продолжила говорить. — Но если ты планируешь бежать, я сделаю вид, что ничего не вижу и не буду мешать. — Боюсь, это скоро будет мне не под силу, — Феликс в очередной раз за вечер кашлянул, — мне день ото дня становится худо. — Может, ты приболел, — женщина склонилась над омегой и потрогала лоб, — температуры нет, уже хорошо. Феликс долго думал, насколько безопасно говорить, но посчитав, что срок уже приличный и вот-вот станет и так заметно, положил руку на свой округлившийся живот и, еле улыбнувшись, проговорил на одном дыхании, повергнув своими словами женщину в шок: — Я жду ребёнка, — почувствовав першение в горле, он снова кашлянул, но в этот раз сильнее обычного. — Какой срок? — так же шёпотом прозвучал вопрос. — Когда попал сюда, был на втором. — Бог ты мой, — женщина зажала рот руками и уставилась на омегу в удивлении, — пятый. Пятый, наверное, месяц, но омеге было не до размышлений, он провалился в сон, где ему посчастливилось увидеть свой дом, любимого мужа и детей, там ярко светило солнышко и красиво пели птицы, возле дома распустились сладко пахнущие бутоны роз, и омега предпочёл скорее его реальности. Несмотря на сроки, животик округлился, но недостаточно сильно, его ещё можно спокойно прятать под мешковатыми худи. Уилл по-прежнему ничего не подозревал, даже не обращал внимание на ухудшающееся чужое самочувствие, он довольствовался тем, что имел власть над омегой, мог им любоваться в любое время, и его покладистости. Правда длилось это три месяца и ровно одну неделю. Милость сменилась на гнев, стоило только омеге один раз проявить истинные чувства и желания. Это был самый обычный вечер и день, когда омегу отводили в дом принять ванну. Всё как всегда: связанные за спиной руки, короткая прогулка по саду, во время которой Феликс наслаждался летним вечерним воздухом и пением птиц, сидящих на ветвях деревьев, ванна с тёплой водой. Но, спускаясь по лестнице, омега заприметил топор, покоящийся в углу между ступенями и стеной, открытую настежь входную дверь, и ко всему в придачу Уилл почему-то не связал ему руки. Сердце в груди бешено забилось, а внутренний голос твердил, что вот она, идеальная возможность. Пользуясь отсутствием внимания мужчины к себе, Феликс, спускаясь с последних ступеней, медленно наклонился за топором, подошёл поближе, затаив дыхание и резко замахнувшись, ударил обухом по голове. Уилл упал, но в ту же минуту, ухватив чужую ногу, повалил и омегу. Одним движением отобрал топор и отвесил несколько сильных пощёчин, толкнул в сторону перил, о которые не посчастливилось приложиться блондинистой макушке, переворачивая на бок, и перевязал руки, настолько сильно, что верёвка впилась в нежную кожу. Феликс не помнил, как его затолкали в его личную клетку и швырнули на постель, голова раскалывалась, сильно мутило, по бледным щекам скатывались обжигающие слёзы, наполненные злостью и обидой. Злился, потому что не хватило силы вырубить мужчину, обижался, потому что знал, что завтрак ему никто не принесёт, и оказался прав. Он прорыдал всю ночь, обнимая свой живот, пытался утешить себя надеждами на спасение чудесным образом, в которое мало со временем верилось, но ничего не выходило. Слёзы без остановки катились с глаз, пока сон не овладел им от покинувших тело сил. Уилл не появился ни тем вечером, ни утром, ни в обед. Он пришёл следующей ночью, беглым взглядом осмотрел не реагирующее ни на что тело, швырнул на постель пару бутылок с водой и поставил на табурет возле кровати поднос с кашей. От него сильно разило гневом, но Феликс не нашёл в себе сил даже на страх, так и продолжив лежать неподвижно, лишь иногда открывая опухшие глаза. Отношение к омеге в корне изменилось, и все дозволенности сошли на нет, более того, Уилла он перестал интересовать как обожаемый объект. Феликс уже давно не казался тем ярким, сияющим светом и красотой омегой, которого хотелось оберегать ото всех. Всё сияние потухло, а вместе с ним изменился и запах, он стал приторно малиновым, самым обычным. Его больше и не огорчало наличие чужой метки на бледной тонкой шее. Всё теперь связанное с ним казалось незначительным и неважным. Теперь уже точно нет. Последняя капля терпения иссякла в момент нападения омеги, вся жалость к нему пропала, и Уилл больше не собирался идти у того на поводу, позволяя вольности и покупая дорогие продукты и витамины. Теперь Феликс сидел безвылазно запертый в четырёх стенах, ел пустую рисовую кашу, если посчастливится два раза в день, потому что Уилл теперь больше времени проводил в поселении, работая. Он больше не заходил просто так, не рассказывал всякой ерунды, кажущейся ему важной, и вовсе иногда забывал о чужом существании. Лишённый живого общения, свежего воздуха и дневного света вновь, Феликс чах день ото дня, кашель, раздирающий горло, становился только сильнее, и омегу покидали последние силы. Он стал больше спать и совсем лишился чувства голода. Сны казались настолько сладостными, что не хотелось просыпаться и видеть жестокую реальность. С той ночи омега больше не проронил ни слезинки, казалось, он выплакал все слёзы. Уилл на слова о плохом самочувствии поначалу никак не реагировал, считая, что омега придуривается специально, желая вновь подловить момент и напасть. Из-за отсутствия не замечал и кашля. Так прошло ещё три недели, пока в один день он не пришёл по утру, перед уходом, и не застал омегу в ужасном состоянии. Тот лежал, свернувшись на постели, что-то шепча про солнце и свежий воздух, его щёки покраснели, и сам он тяжело дышал, периодически надрывисто кашляя. У Уилла от увиденных на чужой ладошке, ранее поднесённой ко рту, нескольких капель крови в глазах помутнело. Он тотчас подхватил лёгкое тельце на руки и отнёс в дом, уложив на диван в гостиной. — Распахни шторы, хочу увидеть солнце, — прохрипел омега, его глаза, большую часть времени прикрытые веками, были мутными и при первом же попадании солнечного света зажмурились, но на лице появилась счастливая улыбка. — Как давно я этого желал. — Что ты натворил? — с ужасом в глазах завопила женщина, прибежавшая на звук кашля, раздирающего внутренности. — До чего ты его довёл, Уилл, он умереть так может, ему срочно необходимо к лекарю… — Нет, — громче обычного рыкнул мужчина, проделывая дыру взглядом в тётушке. — Да он весь горит, — женщина ещё больше запаниковал, дотронувшись до чужого лба, ей приходилось видеть схожие случаи, и ничем хорошим они не закончились. — Ничего, пусть тут полежит и придёт в себя, — утешал скорее себя, чем тётушку, здравый разум его говорил о необходимости показать его врачам в поселении по ту сторону врат, воротить домой, избавиться хоть как-то, но страх, что омега всё всем расскажет, запрещал. — Я буду в гараже, если что, зови. — Да как ты так можешь! — женщина рванула следом, забыв про собственный страх. — Ты его похитил, запер в подвале, лишил нормальной жизни и семьи, заставил страдать, а теперь ставишь под вопрос жизнь его и нерожденного щенка. — Какого ещё щенка? — окутавший ранее страх, вмиг рассеялся, уступая место непониманию и зарождающемуся гневу. — Уилл, у него под сердцем ребёнок, — ей казалось, что не всё потеряно в племяннике, всё же есть хоть капля человечности. — Этого быть не может… не может… это не правда… ты врешь… это ложь… не правда. В промежутках между фразами, всё, что попадало под руку, летело в стену, периодически он зарывался пальцами в волосы, оттягивая больно корни, продолжая бубнить себе под нос, измерял шагами, сопровождаемыми хрустом мёртвых бабочек под подошвой, помещение гаража. Уиллу казалось, он всё проверил перед тем, как присвоить омегу, всё досконально, и тот не мог находиться в положении. Просто не мог. Не сдержавшись в очередной раз, он схватил посудину, накрывавшую где-то один десяток бабочек, и метнул в стену. Замахав своими крылышками, обрадовавшиеся даруемой им свободой, они вспорхнули вверх под потолок и, образовав маленькую стаю, вылетели разом, покидая это место. Тогда Уилл и не догадывался, что сотворил.