Быстрее, чем сигареты

Утро было серым и каким-то грязным. Накрапывал мелкий противный дождичек, неприятно щекоча лицо. Антон шлёпал подошвами кроссовок по мокрому асфальту, направляясь в учебную часть и шмыгал подтекающим от холода носом. Он снова совсем не выспался — в голове застряла мысль об Арсении Сергеевиче, словно переводная татушка, не желающая отмываться с детской руки. С нею Шаст прометался несколько часов на влажных от пота простынях, то проваливаясь в тревожные сновидения, то видя обшарпанный потолок над кроватью. С нею он поднялся, когда пришло время собираться в универ, с испариной на лбу и противно-холодным, мокрым воротом футболки. С нею он выпил привычный утренний кофе, выкурил первую за день сигарету и с нею же вышел из общежития. Мысли о Попове все такие — холодные, липкие, влажные, неприятные. От воспоминаний о его блеснувшем сталью взгляде шёл холодок по холке. Тревога собиралась в комок посреди живота, заставляла сжиматься и переворачиваться внутренности. И, что самое противное — отдавала вниз и превращалась в позорное возбуждение, унизительное и всё такое же холодное, липкое, грязное. У главного входа Антон решил перекурить, зябко переминаясь с ноги на ногу. Он вспоминал ужин с мамой перед своим отъездом в Петербург. Вещи уже собраны — чемодан и спортивная сумка ждали его в коридоре. Смеркалось, ещё тёплый августовский вечер пах окончанием лета. За окном слышны только редкие юные голоса припозднившейся детворы и стрекотание кузнечиков. Он сидел перед тарелкой жареной картошки и кружкой с крепким сладким чаем. Смешная кружка. Старая, с диснеевскими Винни-Пухом и Пятачком и желтоватым сколом на краюшке. В ту секунду Шастун решил, что заберёт её с собой. Как последний осколок пролетевшего детства, как кусочек маминой заботы, как напоминание о тёплом доме, где его всегда будут ждать. Мама сидела перед ним, пока он ел, подперев подбородок рукой, и смотрела с какой-то особенно тоскливой, щемящей нежностью. Разглядывала его светло-русые непослушные кудри, нос с еле заметной родинкой на кончике. Он делал вид, что не замечал, запивая чаем застревающую в горле картошку. Имелось у неё какое-то труднообъяснимое свойство: быть очень вкусной, но при этом больно вставать поперёк горла и душить. — Тошенька… — мамин голос был тихим и чуть дрожащим. — Тош, ты уверен, что тебе стоит ехать туда? Большой город, совсем чужой… Как ты там один? Где ты будешь жить, чем будешь питаться? Кто о тебе там позаботится? В её голосе слышались неприкрытое волнение и страх. Она поднесла ко рту ладонь и еле слышно всхлипнула. — Жить — в общежитии, как и все. Питаться — едой. Мама, ну что за глупости? Мне не пять лет. Очень многие в моём возрасте уезжают учиться в большие города. — Тош… Но ты ведь такой замкнутый. Я понимаю, что вы с Илюшей вместе едете, но всё же… Кроме него у тебя там совсем друзей не будет! — А то тут у меня дофига друзей, кроме Макарова! Там много таких, как я. Наверняка найду каких-нибудь товарищей. Мама, вопрос решённый, я поеду. Я уже зачислен, глупо упускать такой шанс. Ну правда, не сидеть же мне всю жизнь в этом Воронеже? Что мне тут делать? Художественное образование надо получать в Питере. Там все возможности, все пути открыты! И знакомства, опять же, очень важны. — Ладно, Антош… Я всё поняла. Ты только звони мне почаще, сынок. Иначе я ночами спать не смогу, переживать буду, как там мой Тотошка… — Ма-ам, я же просил, не называй меня так! Антон наигранно нахмурился, но кончики его ушей загорелись, выдавая истинные эмоции, и он робко улыбнулся. Мама протянула руку и нежно взъерошила его волосы, а затем поправила их. — Красавец ты у меня, Антошка. Жених. Приедешь в Питер, а там за тобой все девочки бегать будут. — Ну ма-а-ам… — он густо покраснел, опуская глаза. — Что-то здесь, в Воронеже, я толпы девушек за собой не наблюдал. Откуда ж им в Питере взяться? Да и… Не нужны мне девчонки. — Как это не нужны, Тош? — Ну, в смысле… Не до девчонок мне, вот! — выкрутился он. — Я рисовать люблю. Остальное мне неинтересно. Мама тяжело вздохнула, но снова погладила его по голове и кротко улыбнулась. — Ладно, сыночек. Это твоя жизнь… Смотри только, не проворонь счастье. Лови его за хвост, когда оно тебя найдёт. А какое уж оно будет, это счастье — дело твоё. Шаст скучал по матери. Звонил ей редко, потому что ненавидел врать. Врать, что хорошо ест, врать, что не мёрзнет и одет по погоде, врать, что не курит и не пьёт, врать, что денег, которых она присылает, на всё хватает. Он не мог сказать правду. Не мог подвести. Не хотел, чтобы мама нервничала и переживала. Пусть думает, что всё хорошо. Так для неё будет лучше. То, что жить самостоятельно в незнакомом мегаполисе тяжело — не сюрприз. Но представлять что-то и проживать на самом деле — совершенно разные вещи. И хотя сейчас, когда прошло уже чуть больше года, ко всем трудностям Антон более-менее адаптировался, некоторые вещи до сих пор заставали его врасплох. А появление на пути такого отморозка, как Попов, и вовсе ничего хорошего не предвещало. Он до сих пор не мог поверить, что подобное может происходить на самом деле. «Зачем он пишет мне? Будто кот, долго играющий с добычей, прежде чем сожрать. Если опустить самую страшную и при этом абсурдную догадку, будто он хочет меня убить… Что тогда остаётся? Неужели он меня… Пасёт? Чтобы потом склеить?» Шастун помотал головой. «Нет… Вариант с убийством и то правдоподобнее чем то, что кто-то захочет склеить меня. Это даже смешно.» Истлевшая сигарета неприятно обожгла пальцы, заставив вернуться в реальность. Он стиснул обугленный фильтр и швырнул его в стоящую рядом урну. Пора. Поправив сумку на плече, Шастун взбежал по ступенькам и вошёл в здание университета, с усилием отворив тугую, тяжёлую дверь.

***

День проходил вполне спокойно, если не считать того факта, что Антон постоянно шарахался, когда кто-нибудь окликал его или касался плеча. Он весь был натянутым, как струна, нервом, готовым вот-вот порваться с оглушительным звоном. Он ждал. Знал, что Попов собирается его отловить, и ждал. И вот, когда тревога слегка улеглась и появилась слабая надежда на то, что преподаватель забыл о своём обещании, они столкнулись прямо у выхода из мастерской. Арсений Сергеевич ухмылялся. Самодовольно и навязчиво. Стоял в привычном безупречном костюме, прислонившись к стене спиной и сложив руки на груди. А увидев свою добычу, тут же отмер. Приблизившись к ней, взял за шкирку, как провинившегося котёнка, и стал придирчиво рассматривать бледное лицо. Изучив синяки под глазами и их покрасневшие белки, Попов недовольно цокнул языком и покачал головой. — Антон, ну так не пойдёт… Что скажешь в своё оправдание? — он продолжал держать Шаста за шиворот, не отпуская, хотя тот даже не пытался вырваться или убежать. — Мы вроде договорились вчера, что ты выспишься. — А я бы выспался, если бы вы мне не написывали вечерами и ночами! Я всю ночь плохо спал из-за вас! Арсений цыкнул на него и быстро оглянулся по сторонам, проверяя, не обратил ли кто внимание на возмущения. Затем, всё так же за шкирку, поволок Антона в конец коридора. — Эй! Пустите меня! Я кричать буду! Помогите, насилу… — Попов зажал громкий рот шершавой ладонью и оттащил мальчишку в туалет, а затолкнув его внутрь, закрыл дверь. — Кто тебя насиловать-то будет, щенок? — толкнув Шастуна в плечо и тем самым припечатав к стене, прошипел он. Тот смутился, отворачиваясь. Помолчал, чувствуя, как Арсений Сергеевич рассматривает его с ног до головы, продолжая держать за плечо. Затем нахмурился и, взяв волю в кулак, посмотрел ему прямо в глаза. — Зачем вы меня сюда притащили? Арсений прыснул и еле заметно коснулся кончиком языка верхней губы, проводя по лицу и телу Антона тяжёлым взглядом. — Поиграть. Он положил широкую ладонь на солнечное сплетение и сжал в кулаке мягкую ткань худи. — Я кричать буду, — голос перед Поповым звучал так жалко, что Шасту самому стало противно, — громко. — Честно? Я бы с удовольствием послушал. Ореховые глаза в удивлении расширились, а торчащие уши стали алыми как лосось. Попов расплылся в довольной улыбке и провёл рукой по впалому животу, скрытому одеждой. — Вы же знаете, что это называется домогательство?.. — выдавил Антон. Его охватило то самое липкое, противное чувство, скапливающееся внизу живота, которое возникало у него при мысли о преподавателе, только теперь оно было гораздо сильнее. Уши и щёки пылали, хотя по холке пробегал зябкий холодок, колени подрагивали, а пальцы судорожно перебирали по кафельной стене сзади. — Домогательство? Я пока что тебя «там» не трогал, — Арсений шептал, глубоко и хрипло, так, что у Шастуна по спине шли мурашки, — Хочешь? Он зажмурился до белых мушек перед глазами и встал на цыпочки, пытаясь отдалиться от Арсения Сергеевича, от его голоса, запаха. Очень желательно было бы провалиться сквозь землю. В животе будто стянулась пружина, которая вот-вот лопнет. — Не хочу! — выкрикнул Антон, резко толкая Попова в плечи и снова вжимаясь в стену. — Не трогайте меня больше! Не подходите ко мне! Арсений угрожающе прожигал его взглядом. Кажется, у него даже заходили желваки на скулах. Какое-то время он не двигался, весь напряжённый и замерший, словно дикий зверь перед броском. И только когда он снова двинулся навстречу, Шаст сорвался с места и, увернувшись, вылетел из туалета, заставив тяжёлую деревянную дверь оглушительно удариться о стену коридора. Он бежал долго, в страхе, что Попов настигнет его, догонит, поймает, разорвёт. Бежал, пока совсем не выбился из сил на первом этаже учебного корпуса и не сполз по стене, задыхаясь. Разгорячённые лёгкие и горло обжигал холодный воздух, по виску скатилась капелька пота, а коленки и руки тряслись так сильно, что пришлось сжаться в комок, лишь бы хотя бы немного успокоить их.

***

В пустом туалете гулко раздавался стук разбивающихся о раковины капель. Абсолютно все краны протекали и звучали вразнобой, от чего у Арсения Сергеевича начинал дёргаться глаз. Прошло около пяти минут, как Антон сбежал. Арсений не стал гнаться за ним. Лишь раздосадованно ударил по кафелю кулаком и теперь стоял недвижимый, словно статуя, уперевшись ладонями в холодную плитку. Кровь всё ещё стучала в висках, бурлила в жилах, билась веной на шее за безупречно белым, удушающим воротником рубашки. Попов отступил от стены и, расстегнув верхнюю пуговицу, ослабил галстук. Дышать стало легче. Открыв один из надоедливых кранов с ледяной водой и плеснув ею себе в лицо, он облокотился руками о керамические бока раковины. — Ебучий Шастун, — просипел Арсений, поднимая глаза к зеркалу. — Бегай, бегай сколько влезет. Вечно бегать не получится. Закрыв кран и утерев лицо, он вышел из туалета.

***

Антон просидел на полу около получаса, закрыв голову руками, пока кто-то легонько не хлопнул его по спине. Он автоматически дёрнулся в испуге, подумав, что это может быть Арсений Сергеевич, но, подняв глаза, увидел знакомое бородатое лицо. Это его приятель, Илья Макаров, который так же приехал из Воронежа учиться и поступил на архитектурный факультет. В родном городе они обучались вместе в школе и общались настолько близко, насколько вообще Шастун мог близко общаться с людьми. Какое-то время после переезда они продолжали помогать друг другу и ходить в гости, но, в конце концов, перестали, ведь Макара поселили в другом общежитии, и, к тому же, они сильно завертелись в учёбе и других делах. Приятель смотрел обеспокоенно, заметив странную реакцию, и аккуратно погладил по плечу. — Ты чего, Антох? У тебя случилось что-то? Почему ты испугался? — Да ты… Это… Не обращай внимания, всё нормально, Илюха. Просто не ожидал, что кто-то подойдёт. — Может, тебя кто обидел? — Илья посерьёзнел. — Ты не молчи, я, если что, разобраться могу. Мне несложно. — Да нет, всё нормально, правда… Просто устал, наверное. Нервы ни к чёрту. Ты-то сам как? — Да я-то в порядке. Потихоньку. Задолжал по учёбе правда немного, но это не большая проблема. А ты вот правда нехорошо выглядишь. Слушай, может, развеяться хочешь? Мы с тобой так давно вместе не зависали. Антон задумался. Развеяться действительно хотелось. Убежать от страхов, забыться. Отдохнуть и получить наконец-то хотя бы какие-то положительные эмоции. Он коротко кивнул Макарову, и тот, всё поняв, протянул ему руку, чтобы помочь встать. Они отправились в небольшой бар недалеко от университета. Друг знал, что Шаст не любит лишних шума и ушей, так что они сели за столик в дальнем углу. Им довольно быстро принесли выпить, вроде джин-тоник или что-то типа того. — Ты не хочешь рассказать всё-таки, почему был так напуган? Антон облизнул пересохшие губы и порядочно отхлебнул из стакана. В приглушённом свете лиц друг друга почти не было видно, так что рассказать всё здесь будет гораздо легче. — Короче… Меня препод один… Не знаю даже, как назвать. Достаёт он меня, короче. — В смысле? — Макар нахмурился и сощурился, тоже отпивая из стакана, а затем вытирая свои светлые усы. — На парах валит что ли? — Да нет же! Боялся бы я его из-за этого, конечно, — с сарказмом пробурчал Шастун. — За кого ты меня принимаешь? — А как тогда? Что он делает? — Да понимаешь… Сначала у нас с ним просто была пара стычек, не особо приятных. Я ему нахамил, а он мне угрожал. — Угрожал? Это ненормально. — Подожди, это ещё не всё… Потом он где-то нашёл мой номер, вчера дважды мне писал. Вечером спрашивал, почему я не пришёл на наброски, якобы он хотел меня увидеть. А ночью доебался, типа, почему я не сплю, и сказал, что если я буду невыспавшийся сегодня в унике, то пожалею. — Так?.. — ожидая продолжения, кивнул Илья. — Ну, я пожалел. — В смысле? — Он меня схватил в коридоре и затащил в туалет… А там… К стене прижал. Брови Макарова снова нахмурились. Взгляд расфокусировался, будто бы мозг обрабатывал поступившую информацию. А затем, посмотрев на Антона, друг произнёс: — Фу… Он педик, что ли? — Да нет, не знаю, может и педик, кто ж его разберёт… — затараторил Шаст, краснея от кончиков ушей. — А ты прям вот не любишь педиков, да? Плохо к ним относишься? — Да как-то не очень… Не знаю. Почему ты спрашиваешь? — Да так… — отвёл глаза Антон, нервно сглатывая. — Слушай, а вот… Ну, чисто гипотетически, конечно. Если к человеку вот так пристают, а он… Ну… Реагирует на это определённым образом, значит тоже… Педик? Илья уставился на Шастуна, и, резко посерьёзнев, долго рассматривал сконфуженное лицо. Его зрачки бегали, будто ища, за что зацепиться. — Антох, ты гей? Тот не знал, что ответить. Он опустил голову, пряча своё лицо от осуждающего взгляда. — Эй, ты чего… Правда, что ли? Антон кивнул. В носу предательски защипало. Он был готов расплакаться и даже не знал, отчего. Оттого ли, что боялся порицания своего единственного, как ему казалось, друга или оттого, что он, наконец-то, сам для себя признал свою «порочность». Не понимая ничего до конца, Шаст заплакал. Слёзы полились по щекам, горячие и солёные, против его воли, а он зашмыгал носом как можно тише, пытаясь скрыть, что он ревёт как девчонка. — Антоха… Ну ты чё… Эй… Я… — Макар растерялся, не зная, как успокоить друга, и даже встал со своего места, возвышаясь над столом. — Если ты педик — то я нормально отношусь к педикам, понятно?! Мне всё равно, педик ты или нет! Ты мой друг! Ты это, главное, на меня не засматривайся, и всё пучком! Шаст прыснул от смеха сквозь плач и, вытерев лицо рукавами толстовки, поднял голову. — Не беспокойся, ты не в моём вкусе, — в последний раз всхлипнув, он понизил тон. — Макарыч, незачем так орать, а то каждый официант тут узнает, кто я такой. — Ты хочешь сказать, я не привлекательный? — Илья посмотрел на Антона так, будто его это в правду задело. — Привлекательный. Но не для меня. Ты классный парень, и отличный друг. И ты принял меня, хотя даже я сам себя пока не принимаю. Я дорожу этим. Он задумался, а затем легко улыбнулся. — Может, тогда повторим? — он махнул официанту, чтобы тот принёс им ещё выпить. — Расскажи мне теперь нормально про этого препода. И теперь Шастун, как на духу, рассказал всё в подробностях. О том, как они столкнулись в первый раз, и о том, как Арсений Сергеевич угрожал, что убьёт его. Показал все смс-ки, что тот прислал, и пересказал, что конкретно он говорил сегодня в туалете. — Ну… Что я могу сказать, Антох. Он точно гей. — А ты знаток, как я погляжу! — Да нет, блин… Тьфу на тебя! Сам посуди. Он проявляет нездоровое внимание, зажал тебя в туалете, так ещё и намекал на всякое… — Так может он маньяк просто? Изнасиловать меня хочет и убить. Или наоборот. — Ну, если и маньяк, то всё равно маньяк-гей! Тут уж пришлось согласиться. Антон примолк, покачивая стакан в руке и наблюдая, как там плещется жидкость. «Он гей… Я гей… Он преследует меня и мне это… Нравится? Подсознательно, видимо, да… Но в то же время мне страшно. Он заставляет меня чувствовать себя жертвой, напуганной ланью, убегающей от него по коридорам университета. Это мне не нравится.» — А что ты сам про него думаешь? И вообще… Ты думаешь про него? — вопрос Макарова вывел Шаста из раздумий и даже заставил вздрогнуть. — Ещё бы я про него не думал. Он же меня преследует. — Я не в том смысле. Ты ведь сам сказал, что «отреагировал», когда он тебя зажал… — Я скажу так, Илюх. Если бы он вёл себя адекватно, я бы даже тайно влюбился в него, наверное. Я отрицать этого не буду, он красив, и, видимо, в моём вкусе. От него приятно пахнет, у него наверняка отлично сложенное тело, и в нём как-будто есть какие-то тёмные тайны. Это притягивает. Но из-за того, что он делает… Я просто боюсь его. Тут уж не до симпатии. Антон сделал приличный глоток, и, слегка стукнув стаканом по столу, вздохнул. — Блин, Илюха… Давай тему менять. Я хотел развеяться и отвлечься от мыслей обо всём этом, если честно, а получилось… Ну сам видишь. Ты вот лучше расскажи, у тебя-то как дела? С учёбой, с работой… С девушками там. — Да с девушками никак. Нету у меня времени на девчонок заглядываться. Учусь да работаю. Вот недавно взяли на проект дома одного загородного, чертежи им делаем с приятелем. Мы цены ниже рыночных ставим, студенты всё-таки, так что иногда к нам обращаются. Макар рассказывал долго. Про этот проект, про какие-то курьёзные случаи на предыдущем, про заказчиков, потом просто травил байки. Шастун же в это время стремительно напивался, стакан за стаканом, прося официанта повторить чаще, чем следовало бы. В какой-то момент он резко почувствовал, что перед глазами всё плывёт, его тошнит, а когда попытался встать, чтобы пойти в туалет, вдруг оказалось, что ноги отказываются нормально двигаться. Сильные руки подхватили его подмышками и провели до нужного помещения, где он основательно проблевался, а затем Илья умыл его лицо и рот ледяной водой. Было так погано, что Антон начал плакать, пытался кусать себя за запястья, попутно извиняясь за то, что, как обычно, испортил вечер и приносит одни неудобства и проблемы. Макаров же просто поднял его, зарёванного, с пола и взвалил на себя, чтобы вынести на воздух. На улице оказалось противно и холодно, и Шаст, вмазанный, чуть было не сел в лужу, когда Макар его отпустил. Но тот вовремя подхватил его за локоть, усадил на скамеечку возле бара и стал заказывать такси. Антон ещё что-то бормотал, просил прощения, снова плакал, упираясь шаткими локтями в дрожащие коленки. А после того, как такси приехало, его завалили на заднее сиденье, и стало так тепло и тихо после шумной, ветреной улицы, что больше он уже ничего не помнил. То ли уснул, то ли отключился. Не помнил, как Илья довёз его до общаги. Не помнил, как тот умудрился протащить его мимо вахты. Не помнил, как его допёрли до комнаты и уложили в постель, заботливо стащив худи и грязные штаны. *** Проснувшись с отвратительным привкусом во рту и в мокрой от пота майке, Антон ничего этого не помнил. Но сразу же догадался, что всё так и было. И что он, как обычно, остался в долгу у своего самого верного и надёжного друга. Шастун стоял в душе уже около двадцати минут, пытаясь смыть с себя весь стыд вчерашнего вечера. Пары безбожно проспаны, в блоке никого, поэтому торчать в ванной можно было сколько влезет. Он не понимал, текут ли по его лицу слёзы или просто капли воды. Обнимая себя руками, Антон провёл пальцами по своим рёбрам, оцарапывая их и снимая лишний слой дермы чуть отросшими ногтями. Заглянув в мобильник сразу после пробуждения, Антон не увидел там ничего, кроме сообщений от Арсения Сергеевича, который вчера вечером оказался проименован им в контактах как «маньяк-гей».        МАНЬЯК-ГЕЙ С кем ты ушёл вчера из университета? МАНЬЯК-ГЕЙ Сейчас же ответь, Шастун МАНЬЯК-ГЕЙ Какого чёрта ты не на парах, щенок? Внутри тут же всё перевернулось, и Шаст подумал, что лучше бы ему вообще никогда больше не приходить в здание института. Тем более на пары к Попову. «Он опять следил за мной…» — подумал Антон, всё ещё стоя в душе под горячей водой. Тело краснело от неё, как панцирь у рака, и было больно, но терпимо. Самое то для утреннего самобичевания. Он уже не задавался вопросами, зачем Арсений преследует его, да почему. Нравится ему и всё тут. Нравится смотреть на беспомощность, на то, как жертва в тревоге ищет пути отступления, когда он рядом. Нравится мучить, запугивать, играть. Он не хочет понравиться. Он хочет свести с ума. Больше всего сейчас мучила вина перед Макаром. Мало того, что Шастун совсем не слушал друга вчера, так ещё и нажрался так, что тому пришлось его чуть ли не на руках тащить. К тому же обблевался… Это один из немногих моментов, которые запомнились чётко. Вид унитаза и черной желчи из желудка, плавающей внутри. Потом холод улицы. Потом асфальт и, наконец, тепло такси, в котором Антон отрубился. Досталось Илюхе вчера проблем, ничего не скажешь. Выйдя из душа замотанным в полотенце, Шаст пришёл в комнату и стал вызванивать друга в надежде попросить прощения. И только после пары десятков гудков вдруг стало понятно, что Макар сейчас, в отличие от него самого, на парах, а не прохлаждается дома после пьянки. Он тут же укорил себя, ведь если телефон друга стоит не на беззвучном, то тот вполне мог получить замечание или минус из-за звонка. В этот момент смартфон завибрировал, и на экране высветилось уведомление из чата. МАНЬЯК-ГЕЙ Я еду в твоё общежитие. Если ты не там, я достану тебя из-под земли, и будет только хуже. У тебя 15 минут, чтобы придумать себе оправдание.

***

Крепко сжимая руль, Арсений Сергеевич мчался по дороге к общежитию. Пришлось бросить пару с третьим курсом и оставить их решать тест, чтобы поехать к этому засранцу. Попов не очень понимал, зачем к нему едет и что будет с ним делать, но был так зол, что думать абсолютно не хотелось. Сводило скулы, и под ними ходили желваки из-за неосознанно сжатых челюстей. Он резко крутанул руль, чтобы свернуть на углу. В университете он успел выхватить того парня, с которым вчера видел Антона. Илья Макаров, кажется… Допросив его с пристрастием, узнал, что Шастун вчера надрался в сопли. А также, надавив, убедился, что его никто не «трогал». Арсений не хотел, чтобы кто-то другой касался Антона. От мыслей об этом внизу живота что-то скручивалось в гордиев узел. «Арсений, тебе уже давно даже не тридцать, ты чего с ума-то сходишь? Из-за прошлого своего студентика ты так не парился…» — насмехался внутренний голос, пока его хозяин сжимал руль до побелевших костяшек. Действительно, предыдущая жертва в целом была ему безразлична, и приставал он к ней больше для забавы, чем из большой страсти или симпатии. Да, у того тоже было смазливое личико, худое тело и оленьи глазки, но чего-то недоставало… Может, характера и непослушания. Слишком покладистый рохля. Уже подъезжая к зданию общежития, Арсений Сергеевич всё-таки задумался, что же делать с несносным мальчишкой. Взять за горло? Бросить на скрипучую казённую кровать? Интересно, во что он будет одет… Хорошо бы, чтобы забыл про штаны. Выпадет возможность посмотреть на его тощие коленки. Заглушив машину у входа и выдохнув, Попов, на секунду задумавшись, открыл бардачок, и, порывшись в нём, выудил оттуда тюбик со смазкой. «Мало ли… Может, этот щенок наконец-то сломается…» — с ухмылкой подумал Арсений, кладя его себе в карман. Выйдя из машины, он хлопнул дверью, а затем, заблокировав её нажатием кнопки на брелке, вошёл в общежитие. Внутри встречала стойка с неприветливым вахтёром, суховатым дедушкой за семьдесят, который подозревающе и презрительно уставился на Арсения Сергеевича. — Добрый день. Я преподаватель из университета. Мне нужно попасть к моему студенту, Шастуну Антону Андреевичу. Не подскажете, где он проживает? — Арсений был, как всегда, подчёркнуто вежлив и корректен, но на вахтёра это не произвело ни капли впечатления. — А чем докажешь, что преподаватель? Я к вашей шарашке вообще отношения не имею, я вахтёр в общежитии, и пускать мне велено сюда тех, у кого пропуска. Есть у тебя пропуск? Нет? Ну и кыш отсюда. — Хорошо, давайте попробуем так… — сунув руку в карман брюк, он достал оттуда кошелёк и выудил купюру в пятьсот рублей. Деликатно положив её на столешницу и пододвинув к деду, повторил с лёгким нажимом. — Я преподаватель из университета. Мне нужно посетить своего студента. Где проживает Антон Шастун? Дед смерил взглядом из-под густых седых бровей купюру, самого Попова и, кашлянув, выдал: — Можешь пройти, но где Шастун знать не знаю, в первый раз такую фамилию слышу. Тот достал из кошелька ещё одну такую же и положил сверху. Вахтёр вскинул брови и накрыл обе учётным журналом, раскрывая его, чтобы посмотреть нужную информацию. — Четвёртый этаж, шестой блок, комната три. Попов коротко кивнул и, убрав бумажник, прошёл к лифту.

***

Антон сидел на кровати, будто на доске с гвоздями. Кусал верхнюю губу и подушечки пальцев. Периодически вскакивал, вслушиваясь, нет ли шагов в коридоре. Он додумался надеть лишь боксеры и свежую футболку, начисто забыв о спортивках. Пятнадцать минут, отведённые ему, уже прошли. Наконец послышались шаги и стук в дверь. Настойчивый, резкий. Кажется, будто били кулаком, а не костяшками пальцев. Шастун нырнул под одеяло в надежде, что Арсений Сергеевич уйдёт искать его в каком-нибудь другом месте, если подумает, что его здесь нет. А потом вспомнил, что, вообще-то, не запер дверь изнутри. Она медленно открылась с противным скрипом. Антон не осмеливался выглянуть и весь оцепенел, прячась. Стук каблуков приблизился к кровати, и одеяло в мгновение исчезло, хотя Шаст и попытался вцепиться в него руками в последний момент. И вот он, скрутившийся в позе эмбриона, прижавший тощие коленки к груди, оказался перед зорким взглядом Попова. Антон сжался бы в комок ещё сильнее, если мог. Косясь на пришельца, он заметил, что обычно идеально гладкая рубашка под пальто слегка помята, галстук немного съехал набекрень и одна пуговица ворота над ним расстёгнута. Заметил слегка пульсирующую венку на шее у преподавателя, напряжённый лоб и, кажется, налитые кровью глаза. Арсений потерял недвижимость. Он схватил Антона за колени, дёрнул на себя и заставил раскрыться, распластавшись на спине. Надавив под коленками, он с силой прижал их к напряженным плечам и навалился сверху. Шастун попытался оттолкнуть преподавателя, но лишь упёрся руками в его грудь и, осознав своё бессилие, сжал белую ткань рубашки. — Пустите меня! Зачем вы приехали вообще?! — воскликнул он, упираясь и давя пятками в напряжённые плечи. — Собираюсь производить воспитательную работу. Будешь знать, как надираться. Ещё и с кем попало. — Макар не кто попало, он мой лучший друг! И вообще, вам какое дело? Вы мне никто! — Антон запрокинул голову, когда длинные пальцы сомкнулись на его шее. Рука Арсения Сергеевича на этот раз была тёплой, почти горячей. Она сдавила адамово яблоко между большим и указательным пальцами, и Шаст с трудом сглотнул. — Повтори-ка, что ты сказал?.. — низким голосом произнёс Арсений, чуть рыкнув. — Если смелости хватит. Он массировал хрупкий кадык, прижимаясь к Антону всем телом и заставляя его сгибаться в три погибели. Воздуха не хватало, тот тяжело дышал и, поёрзав под преподавателем, просипел сдавленным голосом: — Вы мне никто… Шею снова сдавили, и он захрипел. Попов наклонился к самому уху и опалил его горячим дыханием. — Я больше не никто. Я твой папочка. У Шастуна перехватило дыхание, а по всему телу разлился жар, особенно в области живота. Горло пересохло, и он сипло вздохнул, чувствуя, как кровь приливает к щекам и ушам. Пальцы ослабили хватку, и рука опустилась на впалую грудь. Он попытался вырваться и отползти, но его снова притянули за бёдра, разворошив всё постельное бельё. — Куда собрался? Я не намерен тебя отпускать. Я только начал… Арсений Сергеевич надавил на грудную клетку, прижимая безвольное тело к постели, а затем приблизился к выгнутой шее. Сначала стало щекотно, а затем острые зубы впились в тонкую кожу. Антон вскрикнул и снова попытался отодвинуться, чувствуя, что ему ставят очень болезненный засос, но Попов вцепился намертво. Он крепко схватился за мешающее узкое запястье, сжимая его и обездвиживая, и только после мучительного десятка секунд наконец-то звонко оторвался. — Простой договор, — зашептал он снова в горящее ухо, — ты будешь всегда слушаться и подчиняться. — Почему я? — простонал Шаст в ответ, пытаясь вырвать руку из захвата. — Ты мне понравился сразу, — усмехнулся преподаватель, — у тебя глаза, как у Бэмби. Антон отвернул голову, оставляя открытыми ухо и шею. Арсений тут же прихватил зубами его мочку, заставив хныкнуть. — Что мне за это будет? — Ты лучше спроси, чего тебе за это не будет. — Это насилие. — Нет. Я же чувствую, чего ты хочешь. И что ты хочешь этого именно сейчас, — он скользнул своими бедрами между ног мальчишки, и тот выгнулся, закусывая губу. — Я вас ненавижу. — Я тебя тоже. Меня бесит твоё сопротивление. Оно бесполезно... Сдавайся. Шастун весь вздёрнулся и свободной рукой стал отталкивать Арсения Сергеевича в плечо, а затем, вырвав вторую, отпихнул его со всей силы и, вывернувшись, упёрся ступнями в обтянутую белым хлопком грудь. Тот схватился за узкие лодыжки и больно сжал их, впиваясь пальцами. — Вы — сволочь! Отпустите! Антон стал лягаться, пытаясь попасть в живот, но тщетно — щиколотки были зажаты, будто в тисках. Сильные руки стали крутить их, и он закричал, извиваясь, но, испугавшись своего же крика, заткнул себя, прикусив запястье. Пытаясь перебить одну боль другой, он услышал знакомый хруст тканей под зубами. На глаза навернулись слёзы. Шаст завертелся, снова пытаясь вырваться из хватки. Оказавшись на животе, он почувствовал, как его ноги выпускают из захвата, и, не успев этому обрадоваться, ощутил на пояснице тяжёлое колено. Арсений схватил его за шиворот и потянул к себе, заставляя выгнуться в спине. Горячее дыхание опаляло коротко стриженный светлый затылок. Шею передавил узкий ворот футболки и Антон, тяжело сглотнув, всхрипнул. — Когда ты уже успокоишься, щенок? Ты от меня не убежишь больше. Я тебе не позволю. — А я не позволю больше делать со мной, что вам вздумается! — сдавленно просипел он. — Я не кукла, я тоже человек! — Правда что ли?.. — Шастун почувствовал, как свободная, горячая рука проникла к нему под футболку и провела по напряжённому вытянутому животу, а затем, поднявшись к груди, как бы невзначай зацепила чувствительный сосок, отправляя мурашки ползти по коже. — Ты же как фарфоровый… Такой тонкий и хрупкий, прямо кукла… Того и гляди… Сломаешься. Попов перехватил шею, зажав её в сгибе локтя, и, потянув назад, согнул позвоночник Антона так, что тот громко хрустнул, а по комнате вновь разнёсся болезненный, сдавленный вскрик. Шаст ухватился за удушающую руку пальцами, безрезультатно впиваясь ногтями в ткань пальто. На загривке снова появились острые зубы, и Арсений Сергеевич вновь присосался, чтобы оставить долгий и болезненный кровоподтек, отчего Антон заскулил, как побитая собака. Закончив, Попов резко отпустил его, заставив рухнуть лицом в матрас, и отдалился. Шастун ещё долго не смел пошевелиться, пока не понял, что нападение отступило. Он с трудом отполз в угол кровати, шипя от боли в спине. — Это всё? Уходите… — тихо пробормотал он, не смотря на Арсения. — Уходите, пожалуйста! Тот, напряжённый, стоял в полуметре от него и, поправляя галстук, тяжело дышал. — Антон, — шумный выдох, — мне сейчас надо будет закончить свои дела в институте, — он говорил так, словно ничего и не произошло, был абсолютно спокоен. Ни тени того садизма, который проявлялся буквально меньше минуты назад, — а потом я могу заехать за тобой и отвезти тебя куда-нибудь поужинать… Хочешь? — Вы… Вы издеваетесь?! — закричал Антон, оборачиваясь и брызжа горячими слезами. — Какое поужинать... После всего... Совсем рехнулись?! Преподаватель медленно двинулся в его сторону, и он вжался в спинку кровати, инстинктивно пытаясь отползти подальше. Подойдя, Арсений положил руку ему на макушку, и… С нежностью взъерошил непослушные волосы. Шаст сразу затих и расширенными глазами уставился на него. — Антош, поехали… Я заплачу, возьмёшь, что захочешь. Будет вкусно, обещаю. Этот жест так обескуражил, что Антон, долго рассматривающий лицо Арсения Сергеевича, неожиданно для самого себя молча кивнул. Рука упорхнула с головы, мимолетно огладила его мокрую от слёз щеку, и её обладатель двинулся к двери. — Я заеду за тобой часов в семь. Если можешь, оденься поприличнее, — Шастун, сам не зная, почему, снова кивнул. — Вот и славно. Отдыхай, Тош. И он исчез. Будто его тут не было и, казалось бы, не могло быть. Только боль напоминала о его присутствии. Саднящая боль на коже шеи. Сорванная спина. Будущие синяки на лодыжках. Распухшие от соли глаза и тянущая боль в груди.

***

Сидя в машине, Попов будто очнулся ото сна. Он прокручивал в голове всё только что произошедшее. Ощущение хрупких запястий, щиколоток в руках. Касание тонкой кожи на подушечках пальцев. Он облизнул губы и провёл кончиком языка по внутренней стороне щёк и нёбу, чувствуя вкус упругой шеи, оставшийся во рту, солоновато-кислый и пряный. Он бросил тюбик со смазкой обратно в бардачок и достал оттуда початую пачку сигарет, таких же, какие курил Антон. Вытянул одну губами, зажёг её прикуривателем и глубоко затянулся. «Зачем же ты согласился, Антон?.. Неужели тебя подкупила моя минутная ласка по отношению к тебе? Глупый, глупый, глупый мальчик…» Он думал о том, что же сейчас делает Шаст. Лежит ли он на кровати, плачет ли, или пошёл умываться холодной водой и осматривать нанесённый ущерб? Арсений и сам толком не сумел полюбоваться на свою работу. Ничего, он ещё успеет наглядеться на неё вечером, пока голодающий Антон будет уплетать свой ужин с ним за одним столом. С этими мыслями он докурил сигарету, бросил её в автомобильную пепельницу и завёл мотор.