Быстрее, чем сигареты

Антон лежал долго. И плакал тоже долго. Только к половине седьмого он успокоился и пошёл умыться, а затем стоял на кухонной табуретке перед открытой форточкой, выкуривая одну сигарету за другой. Он понимал, если не поедет, то его может ждать что-то ещё хуже случившегося сегодня. А если поедет… Может, Арсений Сергеевич останется таким «добрым», каким и был, когда пригласил его на ужин. Шаст вернулся в комнату и открыл шкаф с желанием найти там что-нибудь действительно приличное. Выудив из кучи заношенных вещей почти новые толстовку и штаны, он заметил себя в отражении дверцы шкафа и схватился за неё. Кровоподтёк на шее внешне был таким же болезненным и саднящим, как и ощущался. По краю явственно виднелись следы от зубов. Как хорошо, что Стас и Димка всё ещё не вернулись... На Антона было бы больно даже смотреть. Стиснув зубы, он принялся переодеваться, думая о том, что прикрыть всё это безобразие ему абсолютно нечем. Времени оставалось мало, и с каждой минутой у него всё сильнее дрожали руки и коленки. Кусая губы, он сидел на кровати и нервно дёргал ногой, пристально смотря на телефон, лежащий на прикроватной тумбочке. Ещё немного и вот-вот завибрирует уведомление, или раздастся звонок, и придётся добровольно сдаться в лапы своему мучителю. Когда телефон завибрировал, Антон трясущимися руками схватился за него и едва смог принять вызов — пальцы не слушались. — А… Алло… — еле ворочая языком, отозвался он. — Спускайся, Тош. Я у подъезда. Надень, пожалуйста, куртку, а не тот облезлый плащ. На улице холодно. — Хорошо… По ту сторону провода сбросили вызов. Шастун с минуту смотрел на свой телефон, на руки, стиснувшие его и, шумно выдохнув, поднялся на ноги. Куртка у него и правда была, и он, решив, что непослушание в данной ситуации может ему дорого стоить, нехотя надел её. Достав из плаща пачку сигарет с зажигалкой внутри, Антон сунул их в карман. На ватных ногах он прошёл по тёмному коридору и вышел из блока. Сердце бешено стучало так, что тяжелели ключицы. Спускаясь на лифте, он чувствовал, что воздуха в лёгких становится всё меньше. Только выйдя на улицу и поймав лицом холодный осенний ветер, он почувствовал небольшое облегчение. Но лишь до тех пор, пока не увидел Попова, стоящего у машины и выжидающе смотрящего на него, сложив руки на груди. — Снова здравствуй, Антош. Ты большой молодец, что надел куртку. Понял, наконец, правила игры? Шаст спустился по лестнице и коротко кивнул, не поднимая головы. А затем встал столбом у машины и замешкался. Арсений открыл перед ним переднюю пассажирскую дверь и жестом пригласил внутрь. — Ну же, малыш. Это всего лишь машина, а не камера пыток. «Да вы что угодно можете превратить в камеру пыток...» — мельком подумал Антон и сглотнул. Но всё же двинулся с места и неловко залез на переднее сиденье, а секунду спустя дверь сбоку захлопнулась. Этот звук набатом пригвоздил его к спинке и обрушился осознанием того, что бежать уже больше некуда. Через лобовое стекло было видно, как Арсений Сергеевич обходит автомобиль, чтобы сесть за руль. Коленки упёрлись в бардачок, и Шастун сдвинул их вбок, ближе к двери. Когда Арсений опустился рядом и заметил его сведённые в угол ноги, то тут же привстал и навис над ним, пытаясь достать рычаг сбоку кресла, чтобы отодвинуть его назад. — Что вы, не надо, я так поеду… — Антон уткнулся кончиком носа в шею, пахнущую хвоей, а глаза зацепились за еле заметную щетину под челюстью. — Мне нормально, правда! — Помолчи и не дыши так мне в шею, а то никуда не поедем, — угрожающе прошипел Арсений Сергеевич. — Хочу, чтобы твои коленки чувствовали себя свободно и комфортно, — отчеканил он почти над самым ухом и, всё-таки достав до рычага, отодвинул сиденье подальше. — Так хорошо?.. Усевшись обратно в водительское кресло и окинув взором отныне нестеснённые колени, Попов удовлетворённо ухмыльнулся и внимательно посмотрел на Шаста, опустившего голову и в волнении заламывающего пальцы, унизанные кольцами. — Посмотри на меня… — Арсений взялся за его подбородок, заставляя пересечься взглядами. Рассмотрев еще припухшие от минувших слёз блестящие глаза, Арсений Сергеевич облизнул губы и поднял челюсть повыше, чтобы увидеть измученную шею. Свободная рука властно скользнула по левой ноге в спортивных штанах и огладила внутреннюю сторону бедра, заставляя Антона напрячься. — Прежде... Я залижу твои раны, — прошептал Попов, склоняясь и принимаясь медленно водить по гематомам смягчённым мокрым языком. Шастун тяжело задышал, вцепившись в края сиденья пальцами, и непроизвольно запрокинул голову. — Арсений Сергеевич… Не надо… Не лижите меня, я как дебил… — он сглотнул вязкую слюну, заставляя кадык прокатиться под кожей шеи, и, приоткрыв рот, рвано выдохнул. Ответом были только тихая усмешка и влажные неторопливые касания, а затем круговые движения, от которых становилось щекотно и хотелось захныкать. Рука настойчиво оглаживала колено, периодически снова ныряя на внутреннюю сторону и уверенно двигаясь вверх, почти до самой промежности, отчего волоски на голенях вставали дыбом. Язык наконец остановился и исчез, и по следам слюны пробежал холодок. К ним тут же ненадолго прижались горячие губы, а затем раздался шумный вдох через нос. Наконец, пытка нежностью была окончена и довольный, как удав, Попов отстранился и положил одну руку на руль, а другой — завёл мотор. Антон весь оробел и не мог заставить себя сказать ни слова, пытаясь восстановить дыхание и усесться так, чтобы в голубые глаза не бросалось то, что успело произойти в его штанах. Арсений, завидев это боковым зрением, ухмыльнулся, выезжая со двора. Они ехали молча. Шаст уставился в окно, наблюдая за пролетающими мимо линиями Васильевского острова и броскими светящимися вывесками вечернего города. Машина свернула на Дворцовый мост, и Антон прильнул к стеклу, чтобы полюбоваться видом Невы, в рябой поверхности которой отражаются огни густо освещённого моста. — Тебе это нравится, Антош? Он вздрогнул от неожиданности и повернулся на голос Арсения Сергеевича. — Что именно? — Вид. — Да… Красиво… — Прости, но дальше мы поедем не по набережной, а по Невскому проспекту. Шастун в очередной раз кротко кивнул. Широкая ладонь легла ему на колено и наскоро провела по нему, прежде чем снова вернуться на кожаный руль. Они проехали мимо Зимнего дворца и свернули на пёстрый Невский. Антон обожал Невский проспект. Эти здания, одно непохожее на другое, все как одно подсвеченные, дабы подчеркнуть достоинства их архитектуры. Реки и каналы, через которые ведут небольшие мосты. Больше всего он любил дом Зингера, мимо которого они проезжали теперь. Там находился петербургский «Дом книги». Сюда Шастуну нравилось приезжать с Макаром, когда они только переехали, покупать художественные материалы и ручки с тетрадями для учебы, пускать слюни на большие, дорогие наборы масляных красок и скетч-маркеров... — Ты чего там рот открыл, Тош? — Попов снова вырвал его из размышлений, уже ища, где припарковать машину. — Ты лучше скажи, что ты хотел бы поесть. — Поесть? Я люблю шаверму. — Ты сейчас серьёзно? У тебя выбор между всем, что только можно... А ты хочешь шаверму? — Ну… Да. — Так не пойдет. Давай хотя бы итальянскую кухню. Паста, пицца... Шаверму я тебе как-нибудь в другой раз куплю. — Ладно, как скажете… — спокойно согласился Шаст, но тут же поднял голову и вопросительно уставился на Арсения. — В другой раз? — А ты думаешь, я один раз тебя покормлю и оставлю в покое? — Признаться, я надеялся, что так и будет. Арсений Сергеевич усмехнулся, вписываясь в проём между двумя автомобилями. — Смешной. Я же сказал, что ты мне понравился. А если мне кто-то нравится, то этот кто-то никуда от меня не денется. Антон прикусил губу, опуская голову. «Да уж… Смирись уже, ты попал. Крупно.» Попов разблокировал двери машины и вышел первым, чтобы затем открыть дверь для Шастуна. — Я бы и сам мог выйти… Я что вам, девчонка? — пробурчал тот. — Не выделывайся, — с нажимом ответил Арсений, легко шлёпая его по тощей заднице. Этот жест заставил удивленно подпрыгнуть, но, тем не менее, промолчать. Его схватили за запястье и повели в сторону пешеходного перехода. Около метро, как обычно, играли уличные музыканты и танцевала толпа подростков. Шаст пробивался через их плотные, хаотичные ряды, следуя за Арсением Сергеевичем, который рассекал толкучку, словно ледокол. Перейдя дорогу и свернув на канал Грибоедова, они проследовали по той стороне улицы, что поближе к воде. — Я подумал, тебе захочется пройти здесь. — Так и есть… Они замедлились, и преподаватель наконец отпустил его руку. Воды канала трепетно колыхались от лёгкого, по питерским меркам, ветра. Антон достал пачку сигарет из кармана и быстро закурил, ловя на себе заинтересованный взгляд Попова. Тот внимательно смотрел, как он раскуривает сигарету и долго затягивается, держа её большим и указательным пальцами. Курил так по-пацански, что Арсений не смог сдержать усмешки. — Давно куришь? — С четырнадцати лет. — Значит, бросать уже поздно? — Получается так. Он чуть обогнал Шастуна и встал перед ним, останавливая. Взял дымящуюся сигарету из его руки, и, зажав её между указательным и средним, произнёс: — Открой рот. Тот непонимающе нахмурился. Тогда Арсений Сергеевич взял его за щеки свободной рукой, и, слегка надавив, побудил раскрыть рот. Затем, хорошо затянувшись, прильнул к нему и выдохнул крепкий дым прямо туда. Оторвавшись, он дал Антону выдохнуть, и тут же снова прижался ртом к его губам, разжимая их движением языка. Шаст же, в свою очередь, встал столбом, ошеломлённый и сбитый с толку новыми ощущениями от такой близости. Он отодвинулся и машинально вытер тыльной стороной кисти влажные губы, заливаясь румянцем. — Не надо, Арсений Сергеевич… Я этого не умею. И вообще… Зачем это? — растерянно забормотал он, пряча замёрзшие пальцы в карманах и смотря куда-то в сторону. — Разве тебе это не приятно? — тихо произнёс Попов низким голосом, снова сделав шаг вперёд и положив ладонь на поясницу Антона поверх куртки. — Я не понял… Не знаю… Это странное чувство. — Неужели я первый, кто поцеловал тебя, Антон? Шастун не ответил, лишь опустил голову и шмыгнул носом от холода. Чужая рука провела вверх по месту, где, под слоями одежды, прятались позвоночник и лопатки, а затем спустилась обратно в район поясницы. — Понятно… Ладно. Я тебя ещё научу. — Зачем люди это делают?.. По-моему, глупость какая-то. — Поймёшь, когда распробуешь. Его снова взяли за запястье и потащили вперёд, мотивируя это тем, что на улице становится холоднее.

***

Выбор блюд Антон возложил на Арсения, потому что сам не был уверен, что конкретно хочет из всего этого обширного меню. Тот пообещал, что будет вкусно, и Шаст даже не вслушивался, что конкретно заказывает его спутник, диктуя официанту позиции, а на некоторые указывая пальцем. Сидя в тёплом, ярко освещённом зале за столиком и ожидая заказ, Антон молчал, не зная, что сказать. В голове крутились мысли о том, что осталось за дверями его комнаты в общежитии. А ещё о том, что было в машине. И на набережной… Складывается ощущение, что он был с двумя разными людьми. Чего Арсений добивается? Зачем поцеловал, зачем проявляет внимание и, похоже, заботу, зачем трогает везде и почему хочет делать это… С ним? Под столешницей нога беспокойно прыгала в каком-то ритме, известном одной только нервной системе. Шастун сидел, уставившись на идеально чистую льняную скатерть и блестящие приборы, завёрнутые в белую салфетку. Он никогда не думал о том, что такое может происходить с ним. Что другой мужчина проявит к нему интерес, причём довольно нездоровый, учитывая садистические наклонности Арсения Сергеевича. Он просто не знал, что делать в такой ситуации, и тем более не понимал, что в связи с этим чувствует. В груди вечно что-то шевелилось, в животе становилось тепло и даже жарко. Антон точно знал, что боится. А ещё, что его тело — нет. Что оно с радостью и вполне однозначно реагирует на прикосновения Попова, более того — так же однозначно жаждет ещё. Поэтому на ум постоянно всплывают его касания и движения, даже самые болезненные. Официант принёс на подносе здоровенный кусок мяса для Арсения и «странные макароны» для Шастуна. Тот только сейчас заметил, что перед ним стоял большой стакан стреляющей пузырьками колы, а преподаватель уже наполовину опустошил первый бокал красного вина. — Я заказал тебе газировку. Хватит с тебя вчерашних пьяных подвигов, пить ты не умеешь. Шасту оставалось только согласиться с этим резонным утверждением. — А что это за макароны? Я таких никогда не видел. Я обычно ем спагетти, рожки там… — Они называются тальятелле, — негромко ответил Попов, покачивая бокал в руке. — Мне стоило заказать спагетти? — Да нет, всё нормально. Наверняка это очень вкусно. Только вот… Я столько не съем. — Съешь, и не обсуждается. Голодный студент... Представить даже боюсь, чем ты питаешься, раз ты такой тощий. Арсений Сергеевич осушил бокал до конца, прежде чем отставить его и взяться за столовые приборы. Антон смотрел, как он отрезает кусочек от края стейка, и срез обнажает розовое мясо в обрамлении тёмной, прожаренной корочки. Арсений, заметив, как тот наблюдает за ним, спросил: — Ты хочешь попробовать? — Да нет, не стоит, мне просто интересно посмотреть. Никогда не видел стейк вживую, только в интернете. — Открой рот. — Да не надо, я буду есть своё, всё нормально… — Открывай. Шастун сдался, открывая рот и подаваясь вперёд, зачем-то прикрыв глаза. Попов, посмотрев на него, ухмыльнулся, и, взяв вилку с наколотым кусочком мяса, поднёс её прямо к языку Антона. Тот, сомкнув губы, заставил еду соскользнуть с металлических зубцов. Начиная жевать, он открыл глаза и замычал. — Вкусно? — спросил преподаватель, отрезая ещё один кусочек и отправляя его в рот уже себе. — Угу! — закивал Шаст, тоже берясь за вилку, лежащую слева от тарелки в правую руку. — Но больше не надо, я буду есть то, что у меня на тарелке. — Ну хорошо, ешь. Приятного аппетита. — Шпасибо, и вам… — уже с набитым ртом пробубнил он, набросившийся на пасту, покрытую обволакивающим сливочным соусом. В пасте был бекон, ветчина, грибы... В общем и целом всё, что любил Антон. Сверху был натёрт сыр с очень концентрированным и ярким вкусом, наверное, тот самый «пармезан», про который раньше Шаст знал только понаслышке. Арсений посматривал на торопливого, оголодавшего студента, скривив губы в ухмылке. — А ты знаешь, что, чтобы пища хорошо усваивалась, нужно жевать её не меньше двадцати раз на каждой стороне челюсти? Ты вообще не жуёшь. — Я не могу жевать, я очень голодный и мне так вкуснее! — буркнул тот, старательно наматывая плоские макароны на вилку. Попов неторопливо доедал свой стейк, окуная кусочки в какой-то мудрёный соус на тарелке, и запивал его вином, долитым в бокал внимательным официантом. Антон прикончил макароны, и, вздохнув, откинулся на спинку стула. Подняв на него взгляд, Арсений Сергеевич сказал, понизив тон: — Оближись, Тош. У тебя на нижней губе соус. — Ой… — смутившись, Шастун слегка высунул язык и лизнул губу его обратной стороной. — Вот так, молодец. Попов отложил столовые приборы и протёр губы салфеткой. — Закажи себе сладкое, Тош. Я настаиваю, — он многозначительно приподнял брови, пододвигая к Антону меню. — Я и так объелся. Не хочу… — Давай возьмём с собой. Как насчёт миндального торта? Шаста насторожило это «возьмём», будто Арсений Сергеевич совсем не собирался так быстро отпускать его домой. — Куда возьмём?.. — он нервно сглотнул, боязливо заглядывая тому в глаза. — Вы меня в общагу не отвезёте? — Отвезу. Но сначала мы поедем ко мне домой. Арсений подозвал официанта и попросил упаковать им пару кусков миндального торта. — А обязательно ехать к вам? — с осторожностью спросил Антон, весь напрягшись. — Обязательно. Если не хочешь, конечно, чтобы тебя поджидали неприятности в машине. Он опустил голову, боясь сказать что-то ещё. — Вот и договорились, малыш. Научишься целоваться… — Попов слегка подмигнул ему, отчего по рукам пробежали мурашки. К столику принесли коробочку с тортом в бумажном пакете и счёт с терминалом. Арсений Сергеевич, даже не заглядывая внутрь маленькой книжечки, достал карту из кошелька и приложил её к экрану. — Большое спасибо. Было очень вкусно, — он слегка склонил голову. Официант поблагодарил в ответ. Они вышли из-за стола. Арсений сразу же подошёл сзади, снял куртку со стула и подал её, чтобы Шастун мог просунуть руки. Тот предпочёл одеться самостоятельно, на что преподаватель тихо произнёс что-то вроде «ладно, пусть так». — Бери свой тортик и пойдём. Антон взял пакет в руки и слегка вздрогнул от того, как чужая ладонь легла ему на спину. Он подумал, что в этот раз Поповым движет отнюдь не желание касаться, а необходимость контролировать, чтобы не убежал. И смиренно пошёл туда, куда его вели, чувствуя себя, будто под конвоем.

***

Когда они сели в машину и тронулись, Шаст почувствовал себя таким уставшим, что откинулся на спинку кресла шеей и прикрыл глаза. Свёрток с тортом из его рук забрали и положили на заднее сиденье. Под действием движения и размеренного гула машины Антон сам не заметил, как задремал. Проснулся же он от того, что губы накрыло что-то тёплое, влажное и слегка колючее. Открыв глаза, увидел перед собой прикрытые веки Попова и быстро сообразил, что тот снова пытается его целовать. — Арсений Сергеевич… — Шастун отвернул голову, смазав поцелуй, а Арсений прижался носом к его щеке, шумно выдыхая. — Вы же сказали, что дома научите меня… — Прости... Ты такой славный, когда дрыхнешь. Трогательный и беззащитный. Я не смог удержаться. Антон посмотрел на приборную панель и отметил, что времени было уже полдесятого. — Мне к двенадцати надо обязательно быть в общаге… — Тебя там кто-то ждёт? — Да… — он заметил, как от его ответа Арсений Сергеевич чуть посуровел. — Меня ребята потеряют. Оксана волноваться будет… — Кто такая Оксана? — с нажимом спросил тот, внимательно смотря в глаза и запуская руку под слои одежды, чтобы провести по впалому животу. — Это моя однокурсница… — выдохнул Шаст, прикрывая глаза. В одну секунду всё его внимание сконцентрировалось там, где кожи касалась чужая ладонь. — Мы дружим, она переживает за меня всегда. Покормить пытается, следит, чтобы я не забрасывал учебу… Она у нас староста. — Покормить пытается? — невесело усмехнулся Арсений, ведя ладонь ниже и чуть проникая пальцами под резинку спортивных штанов. — Видимо, ты нравишься ей так же, как и мне. Он уткнулся носом в висок Антона и шумно задышал в ухо. Тот чуть слышно простонал на выдохе, запрокидывая голову. — Перестаньте, Арсений Сергеевич… Не надо… — Пойдём домой. Рука исчезла, и Арсений Сергеевич, через секунду, тоже, хлопнув дверью. Он забрал с заднего сиденья торт и открыл дверь Шастуну, который, уже привыкнув к теплу обогреваемой машины, поморщился от холодного ветра. — Давай-давай, вылезай. А то мы не успеем дойти дома. Не вытерплю и съем тебя ещё в лифте. Антон закусил губу и вышел из машины. Он последовал за преподавателем, еле волоча ноги, и нырнул вместе с ним в парадную. Пока они ехали в лифте, воздух внутри кабины словно загустел. Попов смотрел нетерпеливо, словно всё ещё был очень голоден, а прямо перед ним стояла тарелка с сочным куском мяса. Он закрыл квартиру на замок сразу после того, как впустил Шаста. Разуваясь, тот заметил, что дверь была необычная: изнутри закрывалась не на защёлку, а на ключ… Его кольнул страх: «Захочу убежать — не смогу открыть дверь…» Если бы только знать, куда Арсений Сергеевич положил ключи… Они будто испарились. — Зачем вы дверь закрыли?.. Вы меня тут пытать будете? — Ну, почти. Тот, уже снявший пальто и ботинки, стащил с Антона куртку, а затем и худи, оставив его в одной футболке. — Я надеялся, что под толстовкой ничего нет. Ну ж что ты как капуста ходишь, Тош… — как-то измученно прошептал Арсений и, притесняя к стене своим телом, обвёл напряженными, чуть подрагивающими ладонями силуэт Шастуна, его рёбра, талию и бёдра. За последние он завел руки и сжал ими маленькую костлявую задницу, отчего Антон вздрогнул всем телом и покраснел, отворачиваясь. — Вы говорили что научите меня целоваться… А не что будете меня лапать… — ломающимся голосом выдавил он. — Извини, но… Я никак не смогу без этого обойтись. Пойдём учиться. А потом – торт. Арсений Сергеевич резко закинул Шаста к себе на плечо, так, что он не успел и пикнуть, и понёс куда-то. Придерживал он его всё так же за задницу, а тот упёрся локтями в поясницу Попова, чтобы не клевать его туда носом. Скинув ношу на диван, Арсений отлучился, сказав, что помоет руки и принесёт ложку. Антон подобрал к себе коленки, усаживаясь на диване, и стал рассматривать незнакомую комнату. Похоже, это что-то вроде гостиной. Освещение было тусклым — неяркий тёплый свет под белым потолком. Окна выходили во двор, а не на улицу. Судя по характерному для домов старого фонда двору-колодцу, Арсений Сергеевич жил где-то не очень далеко от места, где они ужинали. По крайней мере, в центральном районе. За стёклами было уже совсем темно. Напротив дивана висела плазма, а под ней стояла… Игровая приставка. «Он что, играет в плейстейшен? Как-то не похож он на человека, который любит видеоигры. По-моему, он предпочитает играть на чужих нервах…» — подумал Шастун. У противоположной от окон стены стоял добротный рабочий стол, на котором находился кипельно-белый ноутбук, который ранее уже доводилось видеть на занятиях в университете. Арсений вернулся с тортом и большой дымящейся кружкой. — Я заварил тебе улун, — сказал он, ставя тарелку с чашкой на журнальный столик. О блюдце звякнула лежащая на нём ложечка. — Извини, что листья прямо в чашке, не хотел долго возиться. Они крупные и на дне, так что плеваться не будешь. Антон только кивнул. Всё у Попова не «просто». Не «просто макароны», не «просто чай»… Не «просто поцелуи»? Он сразу почувствовал себя как на иголках и неосознанно отодвинулся, когда Арсений присел рядом с ним на диван. — Не бойся меня… Я, конечно, люблю причинять боль. Но ещё больше я люблю после этого тебя ласкать, Антон. — А сейчас что будет? — Я и сам не знаю… Сначала ты научишься целоваться, а потом… Может быть, я немножечко тебя помучаю. Шаст сглотнул. Арсений Сергеевич приблизился, и, взяв его за ноги, разложил их по обе стороны от себя. Провёл ладонями по бёдрам и придвинул их поближе, меж своих коленей. Медленно приблизившись к лицу Антона и облизнув пересохшие губы, Арсений стал невесомо касаться уголков его рта. Затем, коснувшись пальцами его подбородка, прижался к губам. Шастун помнил, что нужно приоткрыть рот. Так и сделал. Туда проник горячий язык и скользнул по его языку. Он попытался сделать то же самое, но получилось неуклюже, и в ответ послышалась тихая усмешка. — Ты смешной, малыш, — хрипло прошептал Попов, оторвавшись. — Как же тебе объяснить… Представь, что ешь вкусный, зрелый персик. — Вы на персик не похожи… — засомневался Антон. — Ты зато похож… А на что я похож, по-твоему? Он задумался. В голове сразу стали мелькать глупые, но правдивые ответы: «на маньяка», «на стакан водки с ягодной колой», «на две сигареты с утра на голодный желудок». Он только покачал головой. — Не знаю… — Ну хорошо. На томат я похож? «Томат. Кожура, словно кожа, красный, словно кровь. И спелая плоть, расщепляющаяся на мелкие сахаринки, как в арбузе…» Шаст кивнул. — Тебе нравятся томаты? — Я предпочитаю их в салате с солью и перцем. Арсений негромко засмеялся. Антону понравился этот звук. И улыбка преподавателю очень идёт. — Хорошо, Тош, — снисходительно сказал тот, посерьёзнев. — Но ты ведь ел когда-нибудь целый помидор? — Я не понимаю, почему мы заговорили о овощах… Попов прикрыл глаза и тяжело выдохнул, будто успокаивая себя. — Ладно. Просто почувствуй, что делаю я. Толкнув Шастуна на диван, он навис сверху и, слегка склонив голову набок, впился в его рассеянно приоткрытый рот. А дальше… Сжимал между своими губами то верхнюю, то нижнюю, водил языком, делая их мокрыми, а затем скользил по ним своими, прихватывая посасывая и оттягивая. Потом Антон снова почувствовал во рту язык, ещё сохранивший терпкий вкус красного вина, проходящий по его языку, нёбу, самым кончиком — по передним зубам. Руки Арсения Сергеевича уже поползли под футболку, когда Шаст начал неумело повторять его движения: верхняя губа, нижняя, оттянуть, провести языком, проскользить, прикусить... Последнее он добавил от себя, и Арсений, прошипев, тут укусил в отместку, но сильнее. Он настойчиво и безостановочно оглаживал выступающие рёбра и грудь, прижимался между разведённых коленей и слегка покачивал своими бёдрами, заставляя Антона постанывать в поцелуй. Под очередное приглушенное мычание Арсений Сергеевич оторвался и скользнул по разгорячённой, розовой щеке кончиком языка. — Как быстро ты учишься, малыш. У тебя талант. Твой язычок... Такой нежный, мх. — Ваш тоже ничего, — прошептал Шастун, переводя дыхание, а в ответ снова услышал тихий смех. — Какой же ты… — рыкнул Арсений, хватая его за бёдра и плотнее прижимая к своим. — Прости, но телячьи нежности закончились. Теперь я собираюсь тебя мучать. Не успел Антон охнуть, как его колени, перехватив, прижали к груди, и, навалившись сверху, впились в шею. Он застонал от боли и вцепился в предплечья Попова руками, ощущая, как тот ритмично трётся пахом о его промежность сквозь слои ткани. У Шаста пересохло в горле. Стоны стали хриплыми, от каждого толчка внизу живота разливалось тепло и чувствительная волна. Арсений Сергеевич больше не оставался на одном участке шеи, он терзал её всю: вгрызаясь зубами, зажимая губами, втягивая кожу и водя по ней языком одновременно. — Хватит, пожалуйста, — заскулил мальчишка. — Если вы не перестанете, я… Я испачкаюсь! — Я хотел бы на это посмотреть, — оторвавшись, прохрипел тот, и, упёршись руками в диван, а плечами под поднятыми коленями, задвигался ещё интенсивнее. Там, между ног, всё пульсировало и ныло. Гудело, налитое кровью, и Антон почувствовал, что его трусы уже стали влажными от капелек предсемени. — Пожалуйста, остановитесь… Я не хочу… Не хочу спускать в штаны! На удивление, Арсений остановился и приподнялся, давая шанс отдышаться и расслабиться, раскинувшись на диване. Он довольно посмотрел на силуэт возбуждения в спортивных штанах, слегка подёргивающийся и явно желающий продолжения, которого сам Шастун так боялся. — Так в чём проблема? Давай снимем их, — спокойно сказал Арсений Сергеевич. — И ты кончишь не в штаны. Кончишь для меня… Антон шумно выдохнул через нос, отворачиваясь. Его лицо и уши горели, и он сам был сейчас гораздо больше похож на помидор, чем невозмутимый Попов. — Ты кончишь для меня, и я накормлю тебя тортом… Чай уже как раз остыл… Давай же, Тошенька. Арсений медленно спустил с него штаны вместе с боксерами, и из них выпрыгнул небольшой, раскрасневшийся, упругий, как кожица томата, член. Попов долго смотрел, как он легонько подрагивает от неспешных поглаживаний живота и внутренней поверхности бёдер, как из него на бледный живот сочится вязкий, прозрачный предэякулят, и как сам Шаст, отвернувшись и кусая губы, тяжело дышит и мелко дрожит. — Тебе так нужна разрядка, малыш. Ты давно хочешь меня. Я же знаю… Он весь день ждал, когда я до него доберусь. — Это сейчас пройдёт!.. Он скоро упадёт… Скоро перестанет… — Нет, Тош… Не упадёт. Потому что я всё ещё здесь, и я не собираюсь оставлять тебя в покое. Арсений Сергеевич наклонился и, снова приблизившись к губам Антона, начал медленно водить по ним жарким языком, руками гладя всё его тело, впалый живот, выпуклые зарозовевшиеся соски, торчащие и будто просящие. Он спустился ниже, к нежной шее и выпирающим ключицам, и провёл по ним, оставляя мокрый след. Торопливо освободив худые плечи из пут майки, он спустился к этим вызывающим соскам и стал ласкать их языком и губами, заставляя ещё больше твердеть, будто срывая спелые ягоды смородины ртом прямо с ветки. Шастун выгибался навстречу против своей воли, просто потому что не мог владеть своим телом, которое хотело больше, совсем не отдавая себе отчета о последствиях. — Можно мне в туалет? — в отчаянии прохныкал он, надеясь, что это сработает. — Я быстро, честное слово! — Нет, малыш… Я запрещаю тебе себя трогать, — Арсений Сергеевич обхватил пальцами его челюсть и сжал. — Пообещай, что не будешь себя трогать без моего разрешения. — Сейчас?.. Не буду… — Вообще не будешь. Даже, когда меня рядом нет. — Я не… Я не смогу! Это же… Это будет мне мешать жить! Свободной рукой Попов надавил на впалую грудь. — Значит, нужно будет хорошо попросить разрешения… Кроме того, ты всегда можешь прийти ко мне. И я помогу тебе, Тош. Шастун нервно сглотнул. Был ли у него выбор? Надо просто смириться с тем, что все будет так, как захочет Арсений Сергеевич захочет. Даже если попытаться дать отпор, будет ещё хуже. Что лучше: не иметь возможности мастурбировать или иметь, но при этом получать болезненные наказания? — Ладно, — сипло согласился Антон, — пусть будет, как вы скажете. Арсений довольно ухмыльнулся, отпуская его щёки. — Только… Я уже не очень возбуждён, так что… Мне сейчас уже не надо, — пробурчал Шаст, отводя глаза. — Но он же всё ещё… — Он мне больше не мешает. Он привстал и попытался натянуть на себя штаны, но ему не позволили этого сделать. — Самовольничаешь? — Я хочу торт. — Необязательно надевать штаны, чтобы поесть торт. Арсений Сергеевич схватился за штанины и полностью стащил их с тощих ног Антона, а затем принялся стягивать боксеры. — Я стесняюсь, — тот схватился за резинку трусов и потянул на себя. — Я хочу одеться. Он хмурился. Как бы он ни боялся Попова, совсем сдержать свой характер не получалось. Честно говоря, вся эта игра начала переходить границы адекватного и раздражала. — Ладно. Давай компромисс? Ты надеваешь трусы. Но садишься ко мне на колени. Арсений отпустил резинку боксеров. Это была маленькая победа. Шастун, немного подумав, решил, что это будет даже забавно, и быстро натянул их. — Не думай, что я делаю это, потому что я добренький. Просто мне интересно, когда тебе больно, и когда тебе очень хорошо. А на хмурого и обидчивого тебя я смотреть не хочу. Забирайся. Арсений Сергеевич сел, откинувшись на спинку дивана, и взял в руки тарелку с тортом. Антон неловко вскарабкался к нему на колени. — Ко мне лицом. Перекинь ножку. Да, вот так… — Арсений скользнул свободной ладонью по его коленке и огладил оголённое бедро. — Такие тонкие и светлые волоски… У тебя что, половое созревание в четырнадцать остановилось? — Нет. У меня просто не слишком большой уровень тестостерона. И вообще, я ведь почти блондин. Какие ещё у меня могут быть волосы? — с серьёзным лицом пробурчал Шаст. Он не понял, что произошло. Буквально мгновение спустя его ответа Попов резко скинул тарелку с тортом на пол и одним движением опрокинул Антона лицом в диван, а затем грубо скрутил его руки за спиной. — Мне кажется, ты меня не понял. Я сказал, что не хочу видеть тебя таким. Ты, по-моему, слишком расслабился и забыл, с кем находишься рядом, — держа запястья одной рукой, другой он давил на затылок, крепко прижимая голову к обивке и не давая нормально вдохнуть. — Твоя задача — быть славным покладистым мальчиком. А если ты собираешься показывать зубы — будешь наказан. Он с силой сбросил Шастуна с дивана, и тот, покатившись, ударился спиной и затылком о журнальный столик. Лёжа на полу, он увидел, что торт практически не пострадал, и оба кусочка всего лишь лежали боком на поверхности ковра. Так же, как и он сам. Встав с дивана, Арсений презрительно посмотрел на полуголого, лежащего на полу мальчишку. Тот, ожидающий чего угодно, сжался и закрыл голову руками. На это Арсений Сергеевич лишь хмыкнул и безразлично произнёс: — Я вызову такси. Одевайся и уходи. Делай, что хочешь… Надоел. Сегодня ты мне больше не нужен. И просто ушёл. Наверное, на кухню или в ванную. Антон не рискнул проверять. Соблюдая абсолютную тишину, он оделся, обулся, и, перед тем, как выйти из квартиры, громко крикнул: — Мне не нужно такси. Дверь оказалась уже открыта. Оказавшись на улице, первым делом Шаст закурил. Затем достал телефон и посмотрел на время. Полдвенадцатого. Если метро близко, то он, может быть, и успеет… Только вот проездного нет. И мелочи тоже. Он просто пошёл, лишь бы оказаться подальше отсюда, не совсем понимая, где находится. Если по мобильным картам и выйдет добраться до Дворцового моста, то, скорее всего, он будет уже разведён, и попасть на ту сторону не получится вплоть до пяти утра. Антон сжимал фильтр сигареты, обжигая пальцы. Не знал, смеяться ему или плакать. Не понимал, как могло за один день произойти столько вещей, которых в его жизни никогда не было. И не понимал, как эти вещи могут быть настолько полярны: самая сильная боль в жизни и самое большое удовольствие. «Ты мне больше не нужен.» Почему так погано от этой фразы? Почему, услышав это, сразу стало душно и в груди что-то зажгло, будто к сердцу поднесли спичку? Почему сейчас так сильно хочется курить и плакать? «Он мудак, Антон. Он с самого начала просто играл с тобой. Использовал, чтобы удовлетворить свою потребность в унижении других людей и власти над ними. Он наслаждался твоей болью, и, наверное, наслаждается и сейчас. Ведь это так ему свойственно.» Шастун нервно усмехнулся, закуривая снова. «Ты жалок, Антон. Он издевался над тобой, а потом, проявив немного заботы, почти заставил тебя об этом забыть. Но и проявляя заботу, и лаская тебя, и уча тебя целоваться… Он лишь развлекается.» В голове, сам по себе, зазвучал тихий смех, похожий на перезвон колокольчиков. Как у монстра может быть такой чистый и тёплый смех? Он встал посреди улицы, и, подняв голову к небу, засмеялся. Засмеялся над самим собой, глупым и доверчивым зверьком, который готов открыться каждому, кто проявит к нему хоть толику ласки. Засмеялся истерически, а по щекам полились горячие слёзы, самовольно, без приглашения. Стекая по поднятому лицу они противно закатывались в ушные раковины. Он смеялся так долго, что охрип. В конце концов, потушив сигарету и усевшись на поребрик, Антон закрыл лицо озябшими ладонями и просто горько заплакал.