Быстрее, чем сигареты

Без Антона квартира резко опустела. Арсений вернулся в зал, будто бы надеясь, что тот остался, но увидел только пустоту и жалкие куски торта на белом ковре. Пришлось собрать их и выкинуть в урну на кухне, прежде чем упасть на диван и уставиться в потолок. Он порывался встать каждые пять минут, чтобы пойти за мальчишкой, но чем больше времени проходило, тем бессмысленнее становилась эта затея. «Где он ходит? Он не поехал на такси. Он мёрзнет где-то там, на улице, шатается по темноте. Почему ты не мог просто быть послушным, Антон?» Попов, всё ещё заведённый, облизнул пересохшие губы, вспоминая прикосновения языка к нежной коже. Перед глазами застыл, будто отпечатанный на сетчатке, образ мальчишки с задранной футболкой и спущенными трусами. Избавиться от этой картины не получится ещё очень долго. Арсений Сергеевич в подробностях запомнил молочный живот и чувственные ореолы на груди, худые бедра и член, такой аккуратный, привлекательный и блестящий, словно клубничный леденец. «Я обязательно заставлю его кончить. Даже если для этого придётся связать его по рукам и ногам. Чего бы мне это ни стоило, я хочу увидеть, как он мечется и выгибается, как его мышцы напрягаются и сотрясаются, когда он на пике. Хочу услышать отчаянные стоны, срывающиеся с его губ. Я хочу, и я сделаю это…» — про себя твердил Попов, сжимая свой твёрдый член под плотной тканью брюк и шипя. Весь чёртов вечер он терпел мучительное трение ткани о кожу. Но, признаться, возбуждение Арсению нравилось чуть ли не больше, чем сам секс и последующий оргазм. Так что он хорошо подумал, хочет ли покончить с этим состоянием, прежде чем начал раздеваться. Рассудив, что иначе просто не сможет уснуть, Арсений Сергеевич отправился принимать душ.

***

— Антоха! Где тебя носило, паразит? Оксана переживала за тебя, мы её еле уложили! Шастун стащил с себя куртку и бросил её на стул. Он и сам не особо понимал, где его носило. Долго шатался по ветреной набережной, куря сигареты одну за одной. И, ориентируясь на пять утра, только к этому времени вышел к мосту и перебрался через него. За ночь успел весь окочуриться. Пальцы почти не двигались и потеряли чувствительность, ужасно болели ноги и спина. Поэтому всё, чего хотел сейчас Антон — просто лечь в постель и забыться сном. И ни на какие пары он завтра не собирается. — Всё нормально, Дим. Просто гулял. Дима оглядел его и ожидаемо обратил внимание на яркие, сразу бросающиеся в глаза следы на шее. — Тох, ты чё, девушку себе завёл? — Позов выразительно приподнял брови, и в его глазах за стёклами очков блеснул озорной огонёк. — Или пылесос? — Да ну тебя, Поз, с твоими шуточками. Юморист, блин. Никого я себе не завёл, это так… Случайно получилось. — А ты у нас ловелас оказывается, раз у тебя такое случайно получается. — Да не было никакого такого! — Да-да, видно по тебе. Пизди поменьше. Антон фыркнул и, стащив с себя худи и штаны, прямо так улёгся в кровать, отвернувшись к стене. Внутри была такая пустота, что уже не хотелось ни плакать, ни кричать. Хотелось уснуть и никогда не просыпаться. Сон был беспокойным и обрывочным. Он ворочался на кровати и что-то бормотал, хныкал и отталкивал от себя подушку, а затем, снова прильнув к ней, утыкался в неё носом. Тяжело дышал, затылок был мокрым, а по вискам текли капельки холодного пота. Во сне он видел Арсения, и всё было как в жизни: удовольствие с теплом, разливающееся по животу в самом начале, и тупая, повергающая в отчаяние боль в конце, будто грудь размозжили холодным, тяжёлым молотком. Это повторялось снова и снова, одно сменяло другое так быстро, словно Шастун сидел на движущейся карусели. Он уже не успевал различать все чувства и эмоции, которым был подвержен. Антон проснулся опустошённым, в полном одиночестве. Стас и Дима уже давно ушли. Сбросив с постели запутавшееся в ногах одеяло, он с трудом сел и уставился на серый дощатый пол. И сам не заметил, как взял телефон в руку и проверил чат с Поповым. «Ничего не написал. Даже о том, что я не пришёл на пары. Ни слова…» — с горечью подумал он, опуская голову и смотря на свои подрагивающие пальцы. Несколько раз обновив страницу, Шаст решил, что лучше бы Арсений Сергеевич и дальше продолжал терроризировать его, чем так. Будто ничего и не было. Будто не он вчера кормил Антона пастой и трогал в машине. Будто не он вчера целовал его и раздевал, распластав на диване. Шастун чувствовал себя использованной, сломанной игрушкой. Он упал животом обратно на кровать и со всей силы ударил кулаком по подушке. Она была вся влажная, как и его майка, и шея, и слипшиеся волосы. Отвращение к себе спровоцировало саркастическую усмешку и желание разрыдаться. «Совсем неудивительно, что ты для него лишь развлечение» — язвил внутренний голос, явно стремясь добить и довести до ручки. — «Ты просто жалкий, слабый, тощий, глупый и наивный мальчишка. И никогда не станешь никем иным. Ты никогда не был и не будешь настоящим мужчиной. И никто никогда не воспримет тебя всерьёз». Взяв себя в руки, Шаст всё-таки нашёл в себе силы встать. Зайдя в ванную комнату, он даже не посмотрел в сторону зеркала. Не хотелось ещё больше портить себе настроение, а уж тем более видеть на шее напоминания о вчерашнем вечере. Горячий обжигающий душ, потом жёсткое полотенце, которым распаренная кожа была натёрта докрасна, а затем растворимый кофе без сахара и две сигареты в форточку. Нужно было хотя бы как-то создать впечатление того, что будничная жизнь, полная обыденных ритуалов, продолжается так же, как и до появления Арсения. Он ещё успевал на пары по рисунку и композиции, и всё же спешить не хотелось. Вдруг встретит Попова? И ладно, если тот, как раньше, схватит его и куда-нибудь утащит. Теперь гораздо худшим исходом виделось то, что он может просто обдать холодным, как жидкий азот, взглядом, и пройти мимо. Или вообще не посмотреть на Антона. Он неторопливо стал складывать в сумку материалы: краски, пенал с карандашами и кистями, скетчбук и несколько ластиков. Переодеваясь, снова старался не смотреть на отражение в дверце шкафа и не бросать взгляд на своё обнажённое тело. Идя к университету, Шастун поминутно шмыгал носом. Было холодно, даже несмотря на то, что он и сегодня надел ту самую куртку, про которую вчера его заставил вспомнить Арсений Сергеевич. Пасмурное небо нависало над крышами и будто готово было в любую секунду свалиться Антону на голову, отчего тот инстинктивно вжимал её в плечи. Поднося сигарету к губам подрагивающими руками и нервно затягиваясь, он перешёл на быстрый шаг, так как время поджимало. На пару он успел. Пришёл в мастерскую, отыскал свой натянутый планшет, отвоевал у одногруппников место с нужным ракурсом, подточил карандаши и принялся за начатую на прошлой паре работу. Простенький, классический натюрморт: драпировка, яблоки и груши, металлический бидон и стеклянный стакан. Шасту нравился шорох штрихов карандаша по бумаге, которым наполнялась мастерская во время занятия, запах этой бумаги, графита и стирательной резинки. Услышав за спиной голос преподавательницы, он обернулся. — Угу, хм… Ага… — она сосредоточенно смотрела на его работу, чуть кивая и щуря глаза. — Что-то не так? — Смотри-ка, Антон… Объёма и пространства не хватает. А ещё ты очень сильно чернишь. Посмотри, ну нет там нигде такого тона, какой ты наносишь. Легче, легче нужно работать, Шастун, легче и мягче. Он кивнул. Достал из коробочки клячку и принялся снимать ею лишний графитовый слой. — А так, с построением у тебя всё, как всегда, отлично. Продолжай-продолжай, ухожу. И она ушла, чтобы встать за спину уже другому студенту. «Да уж, на словах звучит очень просто и складно. "Не черни". А вот на практике…» — вздохнул Шастун, промакивая бумагу клячкой, а затем сминая и перемешивая её. Он не мог не давить на карандаш, не мог не вжимать его в бумагу. Не мог «не чернить». Он вынужден был делать это, чтобы чувствовать себя хотя бы немного увереннее посреди пустого белого листа. Но сейчас постарался рисовать так, как его просили. Расслабить руку и вести ею так, будто гладишь бумагу кончиком грифеля, оставляя светлый, изящный след. Накладывать нежный, лёгкий штрих по форме предметов, делая их всё более объёмными и живыми. Но… Только он успел войти во вкус и поймать нужное состояние для такого рисования, как пара закончилась. Антон понял это позже всех, когда увидел, что ребята вокруг собираются, а некоторые уже успели уйти. Он с сожалением бросил карандаш в пенал и тоже встал с табуретки, чтобы отнести работу к стене, сложить мольберт и собрать сумку. С какой-то странной, глупой надеждой он вдруг представил, как ступает за порог мастерской, а в коридоре стоит Арсений Сергеевич. Смотрит на дверь в ожидании, высматривает именно Шаста, именно его высокую фигуру в мешковатой одежде и именно его кудрявую макушку. Но, когда Антон наконец вышел из кабинета, там не оказалось ни единой души. Он мгновенно помрачнел, опуская голову, и поплёлся на следующую пару по композиции. После неё Шастуна в коридоре тоже никто не ждал. Стало так досадно от этого, что он прикусил губу и уселся на пол, прижимаясь спиной к холодной стене. «Сам я к нему не пойду. Ни за что. Не хочу, чтобы он понял, что я начал привязываться к нему. Не хочу, чтобы догадался, что я попался на его крючок. Не хочу, не хочу…» Антон закрыл лицо руками, согнувшись в спине, и, уперевшись локтями в расставленные коленки, застыл в этой позе. Как вдруг сбоку от него прозвучал до боли знакомый стук каблуков, и Шастун, распахнув глаза, видя перед собой лишь лакированные дощечки паркета, обратился в слух. — Ну здравствуй, малыш, — раздался глухой хлопок, будто Арсений Сергеевич привалился к стене плечом. — Соскучился? Надеялся, что я буду тебя тут ждать? — Нет, не соскучился! — срывающимся голосом крикнул Шаст, поднимая голову. — А вы тут что делаете, раз не ждали меня?! — Тш… Не кричи. Интересно было, как ты среагируешь, — уголки губ Попова чуть дрогнули в полуулыбке, и одного из них коснулся острый кончик языка. — Должен сказать, увиденное меня удовлетворяет. — Идите вы нахрен, Арсений Сергеевич, блять! Антон вскочил и уже собрался было спасаться бегством, как его запястье перехватила твёрдая рука Арсения и дёрнула на себя, заставляя привалиться к его груди. — Не смей так со мной разговаривать, Антон. На что ты злишься? Ты плохо себя вёл вчера, я не получил того, чего хотел. Потому выгнал. Ты думал, что я, взрослый дядька, буду нянчиться и возиться с тобой, как с капризным ребёнком? Или, может, ты думал, что моё внимание и ласка к тебе безвозмездные? Не глупи, Антон. Всё в этом мире имеет цену. Я буду давать то, чего хочешь ты, только пока ты будешь давать то, что нужно мне. Пора бы уже выучить этот урок. — Только вот меня что-то никто не спрашивал, хочу ли я вступать в такие торгово-рыночные отношения, — отворачивая голову, огрызнулся Шастун. — Может, я подписал какой-то договор?! Давайте его сюда, я его порву и сожру! — Успокойся, Антон. Хотел ты или нет, ты уже вступил в них. И теперь уже не сможешь по-другому. Мне кажется, ты уже и сам это понял, — Арсений Сергеевич наклонился к самому его уху и, касаясь кончиком носа виска, перешёл на шёпот. — Ты хочешь продолжения. Ты заинтригован. Ты хочешь, чтобы я снова поцеловал тебя. Хочешь, чтобы мучил. Хочешь, чтобы раздел. Ты думаешь об этом, Антон, ты жаждешь ещё и ещё, и тебе никогда не будет достаточно. Я готов доставлять тебе удовольствие вечно, ты ведь знаешь, я это умею. Просто слушайся моих приказов, Антон, и получишь то, что заслужишь. Антон с трудом сглотнул. В ушах зашумело, а в носу снова застрял запах Арсения, заменяющий воздух, завораживающий и опьяняющий. Он смотрел на идеально завязанный галстук и безукоризненно выглаженный воротник рубашки, пытаясь сосредоточиться хотя бы на чём-то, кроме слов Попова. Но в голове всё равно всплывали волнующие, желанные образы и ощущения, а к щекам с ушами прилила кровь. — Будь послушным мальчиком, Антош… Пойдём ко мне в кабинет. Я очень хочу кое-что сделать с тобой. Обещаю, тебе понравится. Я доставлю тебе такое удовольствие, какого ты никогда ещё не знал, малыш… Шаст уже не мог думать. Он весь будто начал таять и уткнулся в колючую шею напротив вместо ответа, чувствуя, как та самая, жестокая рука, легла к нему на затылок и погладила так нежно, что по позвоночнику пробежали мурашки. — Вот так, молодец. Хороший мальчик. Возьми меня за руку и пойдём, Тош… — Антон схватился за широкую ладонь и цепко сжал её пальцами. — Здесь недалеко, потерпи совсем немного, и ты всё получишь… Он не помнил, как они оказались в кабинете. Это было небольшое помещение прямо рядом с аудиторией. За спиной щёлкнул ключ. Шастуна мигом приволокли к столу и усадили на него, сдвинув в сторону небольшую кипу бумаг. — Ты когда-нибудь видел, как делают минет, Антон? — бархатным тоном спросил Арсений Сергеевич на ухо, широко оглаживая его коленки и бёдра. Выражение лица Антона на секунду стало встревоженным, а затем он с трудом выдавил из себя: — Да… Видел… В порно. — Ты такой легковозбудимый, малыш… Естественно, ты видел. Наверняка ты смотришь очень много порно. Это заставило Шаста совсем зардеться и отвернуться, шумно дыша через нос. — Вы хотите, чтобы я это сделал? Я не умею. Арсений покачал головой. — Нет-нет, это мы с тобой пока отложим. Хотя я уже жду не дождусь, когда смогу почувствовать на своём члене твой проворный язычок… Властная рука скользнула по впалой груди поверх худи, а затем по шее, чтобы остановиться на разгорячённой щеке и провести по губам большим пальцем. — Я сделаю тебе минет, малыш. Антон не успел охнуть, как его губы накрыли чужие, сухие и горячие, а упругий язык проник в рот, тут же принявшись исследовать его. Под толстовкой появились большие ладони, оглаживающие живот и грудь, намеренно задевающие соски. Жар прокатился по всему телу, и Шастун выгнулся навстречу ласкам, сжимая пальцами край стола. Арсений Сергеевич отстранился от его губ и спустился ниже, к шее, чтобы оставить на всех кровоподтёках мокрые следы. Одна из рук нырнула под резинку штанов, и, небрежно огладив внутренние стороны бёдер, сжала пах. — Как же быстро ты заводишься, Антон… — прорычал Попов, отрываясь от нежной шеи. — Кажется, чтобы возбудиться, тебе хватило бы и одной десятой части того, что я сделал с тобой сейчас… Сильная ладонь ощупывала отвердевший член, поглаживала его сквозь тонкую ткань белья и, обхватив длинными пальцами, двигалась по нему вниз и вверх. Мышцы ног и паха резко сократились, и Антон поёрзал по столу, зажмуриваясь, кусая губы и глухо постанывая. — Смотри на меня, Антон! Смотри! Если ещё хоть раз отведёшь глаза, я остановлюсь! — грубо стиснув его член, скомандовал Арсений Сергеевич. Шастун с трудом заставил себя разомкнуть веки и посмотреть в глаза напротив. Они смотрели на него жадно, горели и угрожающе потемнели, так что стоило огромных усилий не разрывать зрительный контакт. — Ты хочешь, чтобы я сделал это, Антон? Попроси меня как следует… — тихо сказал Арсений, ослабляя хватку и переходя на мягкие поглаживания. — Я хочу… Но… Боюсь… — облизнув пересохшие губы, пролепетал Шаст, весь порозовевший и измученный, смотря на преподавателя из-под светлых бровей. — Глупый, чего ты боишься? Что-что, а уж минет это совсем не больно, я тебя уверяю… — Я боюсь, что быстро кончу, — совсем тихо перебил он. И Арсений Сергеевич рассмеялся. От этого звука внутри что-то трепетно сжалось, и Антон, не сдержавшись, прикрыл глаза и вздохнул. — Мне так нравится, как вы смеётесь. Становится так тепло и хорошо на душе. Попов замолк. Шастун разомкнул веки и поймал на себе его настороженный взгляд. — Надеюсь, ты не влюбился в меня, Антон? Он помолчал, переваривая вопрос. Всё тепло в груди мгновенно исчезло, остались только холод и колючки. — Я тоже надеюсь, что нет. Арсений вынул руку из его спортивок, и, отойдя на полшага, уставился на него с недоверием. Антон, наконец свободный от обязательства, опустил голову, чтобы не раниться больше об эти острые зрачки. — Почему с тобой все мои планы идут куда-то по пизде, Шастун? Я планировал отсосать тебе, и увидеть, наконец, как ты кончишь. А не говорить о каких-то глупостях. Он пожал плечами и горько усмехнулся. Действительно, план рухнул, будто карточный домик. Желания больше не было ни у одного, ни у второго. — Чёрт бы тебя побрал, Шастун! Катись отсюда нахер! — Арсений Сергеевич схватил его за локоть и сдёрнул со стола. — Мне надоело, что каждый раз я получаю не то, что хочу, а какие-то юношеские сопли. У тебя только одна задача, блядь, дать мне закончить то, что я начал! А ты даже с ней нормально справиться не можешь, бестолочь. Шаст молчал. Молчал, опустив голову и выслушивая упрёки. В горле пересохло, возбуждение как ветром сдуло, и ему от этого всего хотелось только истерически засмеяться. — Ну… Накажите меня. Если хотите. Вам ведь это тоже понравится? Хотите, я вам минет сделаю? — совсем не контролируя, что слетает с его губ, с вызовом выдал он. Разочарованные глаза Арсения на секунду блеснули интересом и он призадумался. Затем осмотрел Антона, будто в первый раз его видел, и, кашлянув, наконец произнёс: — Не понимаю, зачем тебе это. Но… Хорошо. Сначала я накажу тебя. А потом выебу твой нежный блядский рот. Понял? Тот покладисто кивнул. Он не до конца понимал, зачем сам предложил это. Но ему ни за что не хотелось снова оставаться одному. Не хотелось снова слышать эти ужасные слова... «Не нужен». Ему было необходимо, чтобы Попов продолжал обращать на него внимание, продолжал трогать его, и не важно, как. Лишь бы трогал. Арсений Сергеевич развернул мальчишку к себе спиной и бросил животом на стол. Затем, взяв со стола первый попавшийся под руку учебник, замахнулся и со всей силы ударил им по тощей заднице безо всякого предупреждения. Шаст в ответ зажмурился, выгнулся и замычал. Сдёрнув вниз штаны и боксеры, Арсений повторил шлепок, заставив жалобно всхлипнуть и ощутить, как разгорается кожа на ягодицах, как стремительно к ним приливает кровь. Шастун, распластанный на столешнице, завертелся, как уж на сковородке и врезался в жёсткий край стола тазовыми косточками. Всё такие же сильные удары прилетали в строгом ритме, отсчитываемом низким, ледяным голосом за спиной. — Раз, — шлепок. — Два, — ещё.— Три, — наотмашь. Кабинет наполнился звонкими хлопками, тяжёлым дыханием и скулежом побитой собаки. Задница горела, будто к ней приложили раскалённый утюг. У Антона уже еле получалось удержаться на подгибающихся ногах, когда всё стихло. К ягодицам прижались широкие, мучительно шершавые ладони и стали их сминать, разводя в стороны и заставляя зашипеть. Шаст уже было подумал, что его наказание окончено, когда на месте левой руки появились острые зубы и впились в чувствительную, и без того травмированную кожу. — Ай! Вы что, совсем ёбу дали?! — взвизгнул Антон, вырываясь. — Нахер вы меня за жопу кусаете?! Арсений Сергеевич остановил его, поймав за бёдра, и долго сжимал мягкое место челюстями. Чуть двигал ими, пока Шастун дёргался, хныкал и выгибался от боли. Наконец оторвавшись, Попов опёрся руками о его спину и, склонившись, прошептал: — Захотелось. Не знаю, как ты, а я нахожу тебя довольно аппетитным. Если ты не возражаешь, я продолжу. Подтолкнув Антона под зад, Арсений побудил его забраться на стол коленями и нажал на поясницу, распластывая, как лягушку перед препарацией. Поза была совершенно неудобной, от неё болели нерастянутые мышцы, а плечи и голова потеряли опору, так что пришлось вцепиться в противоположный край стола. Арсений Сергеевич любовно огладил худощавую задницу со всех сторон, а затем провёл рукой по твёрдому, как камень, члену, оказавшемуся опущенным и упирающимся в столешницу промеж раздвинутых ног. — Красиво лежишь, лягушонок, — Арсений снова шлёпнул его, но уже ладонью и гораздо слабее, чем ранее. — Я бы тебя сейчас с удовольствием сфотографировал, чтобы каждый вечер любоваться этим зрелищем перед сном. Ты не против? — Против! Я вам совсем не доверяю! — Ну ладно тебе, Антошка… — доставая смартфон из кармана, усмехнулся он. — Не волнуйся, твоего лица совсем не видно. Не успел Шаст вновь запротестовать, как услышал щелчок затвора из динамика. Горячая ладонь ласково и успокаивающе погладила по задней части бедра. Тяжело вздохнув, Антон лишь слегка двинулся в попытке улечься хоть немного удобнее... — Стоять! — скомандовал Попов, хватая его за ягодицу. Снова щелчок. — Удалите… — с обидой в голосе пробубнил Антон. — Зачем вам такие дурацкие фотографии? — А сам-то как думаешь? — понизив голос, произнёс Арсений, а затем нагнулся и прикусил местечко чуть пониже поясницы. Шастун ничего не видел, но всё чувствовал. Чувствовал, как зубы сменялись на влажные поцелуи и обратно. Как пальцы Арсения Сергеевича гладили то ствол, то неудобно зажатую из-за позы мошонку, иногда надавливая куда-то между ней и задним проходом. Антон выгибался и чуть елозил по столу, потираясь о его поверхность раскрытой головкой члена и оставляя ею скользкий след. Он ахнул от неожиданности, когда лицо Попова нырнуло между его ягодиц, а по тугому сфинктеру проскользнул тёплый язык, заставив дёрнуться, инстинктивно напрягая ягодицы и мыча. — Зачем вы туда языком, Арсений Сергеевич?! Вы что, совсем… Того?! Тот не ответил. Положив руки на ягодицы и слегка раздвинув их, он устроился между, чуть царапая и щекоча нежную кожу щетиной. Язык стал твёрже, и медленно заскользил вверх и вниз, периодически напористо обводя по кругу сжатое колечко мышц. У Шаста по спине пробежала целая тысяча мурашек, а член изнывающе запульсировал. Смущаясь своих же невольных постанываний, Антон свесил голову со стола и отчаянно закусил губу. Крепко взявшись за узкие бёдра, Арсений снова поменял позу Шастуна. Теперь он, всё так же склонённый головой вниз, стоял на столе на коленях с призывно поднятой и оттопыренной пятой точкой. Арсений Сергеевич притянул её ближе к своему лицу, приобняв за поясницу. От стыда Антон спрятал лицо в сложенные перед собой предплечья. Это было ещё не всё. Свободная рука Попова, огладив внутреннюю сторону бедра, скользнула к подрагивающему члену и, крепко сжав его, начала двигаться. Весь изогнувшись, Шаст проскулил, и его колени затряслись, будто стояли не на устойчивой, статичной плоскости, а на работающей стиральной машине. Получилось пошло и вульгарно, с его точки зрения, потому что при этом он совершенно просяще качнул задом в сторону Попова, будто требуя, чтобы тот продолжал. — Ты даже не представляешь, как ты мне нравишься таким… Скулишь и просишь, как течная сука… — язык Арсения пробежался по ложбинке между ягодицами, но тут же исчез. — Такой чувствительный… Будто тебя в первый раз трогают… — Ну… Вообще-то, технически, в первый раз… — отозвался Антон из своего укрытия, шумно вдыхая через нос. Ненадолго повисло молчание. Кажется, Арсений Сергеевич вообще перестал шевелиться. Застыли обе его руки: и та, что на пояснице, и та, что сжимала пунцовый от возбуждения член. По смоченному слюной заднему проходу пробежал неприятный холодок. — Тебе уже двадцать лет… Ты что, ни разу ни с кем не трахался? В смысле… О, черт, ты же даже не умел целоваться… — вдруг осознал Арсений, и Шастун почувствовал, как пальцы вокруг члена ослабли и стали сжимать как-то нежнее и осторожнее. — Извини, малыш… Я что-то не сообразил. — Вы, кажется, не особо разочарованы этим фактом, — пробормотал Антон, хотя всё его внимание сейчас находилось там, где просторная ладонь обнимала до боли чувствительный ствол, и где она начала медленно двигаться по всей длине сначала вверх, а потом вниз, слегка оттягивая и будто пытаясь выдоить. — А чего же мне разочаровываться? Даже наоборот… — чуть потерев головку большим пальцем, Попов снова склонился, и Шаст почувствовал его дыхание в районе поясницы. — Меня очень прельщает мысль стать первым, кто заставит тебя кончить. Шершавый и горячий язык, вновь скользнув между ягодиц, зацепил сжимающийся анус, покружил вокруг и принялся елозить по нему и требовательно надавливать. Антон же, подаваясь навстречу и не в силах сопротивляться ощущениям, начал слегка толкаться в ласкающую его руку и застонал, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не кончить слишком рано и не показаться сопляком. Будто чувствуя степень его напряжения, ладонь стала двигаться только быстрее, а язык настойчивее, не оставляя Шастуну никаких шансов. В конце концов, не выдержав, он весь сжался и задрожал, а уже через мгновение — кончил, пачкая семенем нетерпеливо ожидающую этого руку и деревянную поверхность стола. Арсений выдоил из него всё до последней капли, сильно стискивая ствол пальцами и сдвигая крайнюю плоть как можно дальше от налитой головки. Лишь когда та перестала извергать сперму, он провел языком дорожку от сфинктера к сотрясающейся пояснице и отстранился. Ноги Антона разъехались, а бёдра повалились на стол, прямо в оставленную им белёсую лужицу. Он наконец сполз со столешницы, встав на отвыкшие от твердого пола подошвы, и долго не мог отдышаться. Тело всё ещё изредка брала лёгкая дрожь, а в голове гудело и стучало, будто он снова перепил. Он лежал, недвижимый, и не слышал больше ничего, кроме шума крови, пульсирующей в ушах. Вдруг между расслабленных ягодиц протиснулось что-то горячее и гладкое, двигающееся, будто живое существо. Шаст вздрогнул, когда над ним навис Арсений Сергеевич, прижимаясь к его усталой спине грудью и утыкаясь носом во влажный затылок. — Сегодня обойдёмся без минетов, сладкий… Просто полежи немного вот так, подо мной, хорошо? — зашептал он хрипло, прижимаясь всем телом и начиная двигать тазом. — Я не сделаю больно. Обещаю. — Ар… Арсений Сергеевич… Это… Там… — дрожащим голосом просипел Антон, как испуганный ребенок, ощущая то самое «существо», трущееся о его анус. — Это мой член, малыш. Не бойся… — по вспотевшему солёному загривку прошлось влажное касание упругого языка. — Сожмись, пожалуйста… — Шаст послушно напряг ягодицы. — Вот так, спасибо. Мой хороший… Мгхм… Тяжёлое жаркое дыхание в затылок и скользкая головка члена, елозящая по пояснице, руки, проползшие между телом и столом, изучающие живот и грудь с сосками, забравшись под худи… Шастуна начинало посещать чувство, будто всё, что происходит, не по-настоящему. Такого просто не может быть! Но тихие и хриплые стоны Попова были такими натуральными, как и давление сзади, что Антону оставалось только принять реальность происходящего, как факт. Внизу, там, где было неприятно и влажно из-за его спермы, обмякший после недавнего оргазма член снова начал просыпаться и просить внимания, и Шаст, как ни старался, не мог это прогнать. Он пытался не слушать звуков, срывающихся с губ преподавателя, абстрагироваться, не чувствовать дразнящих касаний и фрикций, но ничего не получалось. — Пожалуйста… Арс… Сений Сергеевич… — проскулил он. — Быстрее, а то я снова… Вместо ответа тот скользнул правой рукой вниз, туда, где было мокро и противно, и схватился за полувставший член. Сперма, как смазка, позволила скользить по нему быстрее и мягче, и Шастун закусил губу. Стараясь двигаться в похожем ритме, что и Арсений, он стал проталкиваться в его кулак, как в тугое кольцо, и захныкал от того, как это было мучительно хорошо. — Давай кончим вместе, Антон. Когда будешь близко — дай мне знать… Я хочу слышать тебя. Очень хочу… Пожалуйста, не сдерживайся. Попов задвигался гораздо грубее, буквально толкаясь в твёрдый копчик, и Антон буквально ощутил на себе весь жар и напор, исходящий от него. Он тоже стал подаваться в чужую руку отчётливее, пытаясь представить, как выглядит тот член, который сейчас так горячо трётся о его тело. По ощущениям — большой, гораздо больше, чем его собственный… Толстый, твёрдый, гладкий и неудержимый. Шасту вдруг так захотелось изучить и ощупать его. — Можно я его потрогаю? — выпалил он, зажмурившись. Арсений Сергеевич, чуть замедлившись, стал двигаться плавнее и размереннее. — Что, Антон?.. Мой член? — Д-да… Он шумно выдохнул. — Давай не сейчас, малыш… Я уже на грани. Пожалуйста, кончай, мой хороший… Антона долго уговаривать не потребовалось. Он затолкался в руку Попова так, будто от этого зависела его жизнь. Над ухом зазвучал вкрадчивый шёпот: «Мой мальчик. Мой хороший. Пожалуйста. Давай. Кончи. Кончай для меня. Кончай ради меня…» Шастун снова почувствовал сильную пульсацию и ощущение, будто внутри, ниже живота раскрывается некий клапан. Он заскулил и застонал, втискиваясь изливающимся членом в чересчур узко сжавшийся кулак. В тот же момент — услышал, как низко стонет Попов. На поясницу брызнуло его горячее, густое семя. Тяжело дыша, Антон прижался распалённой щекой к прохладной поверхности стола, облизнув пересохшие губы. Он вслушивался в шумные выдохи и ощущал спиной массивное, сильное тело даже через все слои одежд. Арсений Сергеевич, чуть потянувшись, уткнулся в его вихрастую макушку и втянул носом воздух. Сперма с поясницы скатывалась в ложбинку между ягодиц, где всё ещё находился медленно смягчающийся член. — Ты сегодня был хорошим мальчиком, Антон… Я поцелую тебя. Я знаю, тебе это нравится. Арсений поднялся и отстранился, оставляя наедине с разочаровывающим чувством пропажи. Между ягодиц просквозил неприятный холодок. Подняв голову и повернувшись, Шастун смотрел, как Попов обходит стол кругом. Его штаны всё так же были расстёгнуты, а крупный член, на котором остались белёсые подтёки, клевал вниз. — Ну и беспорядок мы с тобой устроили, — Арсений Сергеевич открыл шуфлядку и в идеальном порядке моментально отыскал коробку с бумажными салфетками. — Сейчас всё исправим. Он глянул на мальчишку, уставившегося на его пах, и, усмехнувшись, подошёл чуть ближе. — Всё хорошо, Антош? Не пойму, ты так смотришь, потому что он тебе нравится… Или наоборот? Антон смутился и, отведя взгляд, пробубнил: — Я не знаю. Просто любопытно. Я никогда раньше не видел чужие члены в жизни. — Увиденное тебя скорее разочаровало или устроило? — вновь усмешка. Попов достал из пачки белоснежную салфетку и вытер поблёскивающие капли с члена и лобка, на котором виднелась аккуратная, явно периодически подбриваемая дорожка тёмных волос. — Не знаю… Немного отличается от того, что я видел в порно. Но не сильно. — Посмотришь ещё в другой раз, — подтянув трусы, Арсений застегнул пуговицу и ширинку на брюках. — Он уже не в самом презентабельном виде. Так, теперь займёмся тобой… Он взял коробку и снова скрылся у Антона за спиной. Раздвинув его колени пошире движением ноги, Арсений Сергеевич начал протирать его поясницу. — Я бы и сам мог… — возразил Шастун, пытаясь подняться, ответом на что послужило недовольное «цыц». — Я так хочу, Антон, — салфетка скользнула меж его ягодиц, а затем прошлась по, видимо, так же испачканной мошонке. — Теперь вставай. Он послушно встал. Весь низ живота был мокрым, и, похоже, край толстовки немного испачкался. На столе осталась размазанная полупрозрачная лужа молочного цвета. — Поросёнок, — шепнул Попов, протирая живот новой салфеткой, а затем обхватывая ею опавший член и проводя вверх, чуть сжимая. — Знаешь, он очень милый и симпатичный… Прямо такой, как я представлял. Антон смутился и отвернул голову. «Он представлял? Интересно, и часто он себе такое представляет?» — Часто, Антон, — будто прочитав его мысли и понизив голос, произнёс Арсений. — Я часто о тебе думаю. С того самого момента, когда увидел, как ты себя кусаешь. — Вас это привлекло? — хмыкнул тот. — Да, Антон. Таких, как я, такое обычно привлекает… — очистив столешницу, Арсений Сергеевич скомкал салфетку и бросил её в кучку к остальным использованным. Шаст почему-то заострил на этом внимание. Он тоже, как эта салфетка? Будет смят и отправится вслед за другими? Сколько таких, интересно? Использованных мальчиков, которые кусали себя за руки. Попов присел на корточки и заботливо натянул на него сначала трусы, а затем и спортивки. Антону показалось таким странным видеть преподавателя там, у своих ног, смотреть на него сверху вниз. Неужели он способен опуститься перед кем-то? А может, это просто обман? Приём, уловка, чтобы заставить жертву думать, что в их взаимоотношениях не всегда он «сверху». Что тоже готов, при необходимости, поунижаться. Арсений встал на ноги, взялся за гладкий подбородок и коснулся розовеющих губ. Так обыденно, словно целовал их уже тысячу раз. Может, он вообще не видит разницы? Целует так же, как и других. Это для Шастуна есть только его губы, его руки… А сам он для Арсения Сергеевича просто ещё один подопытный, ещё одна безвольная кукла. Ещё один глупый мальчишка. Он сжал губы и отмахнулся от руки, отворачиваясь. Попов мгновенно посуровел. — Опять фокусничаешь? — Я пойду… Домой. Я устал. Спасибо, что вытерли меня. Антон поправил худи, оттягивая его вниз и, схватив свою сумку, быстро двинулся к выходу. — Антон! — повысив голос, Арсений Сергеевич схватил его за локоть. — Чёрт тебя дери, хватит капризничать, тебе что, пять лет?! — Я не капризничаю. Я всё сделал, как вы хотели. Мне кажется, я могу быть свободен. Он толкнул Шаста к стене и стукнул кулаком по ней прямо рядом с кудрявой головой, скаля зубы. — Чего тебе не хватает, щенок? Почему тебя всё время что-то не устраивает? Мне что, нужно танцевать перед тобой на цыпочках, чтобы ты перестал от меня бегать и выделываться?! — Я не убегаю. Я вас не боюсь больше. Просто не понимаю, что вам ещё от меня надо. — Не боишься, значит? — прошипел Арсений, хватая его за шею и сжимая её. — А так?! Антон сглотнул, но остался невозмутимым. И даже не отвёл полузакрытых, усталых, будто обесцвеченных глаз. Его охватила такая гнусная апатия, что вдруг стало абсолютно наплевать, что будет дальше. Пусть душит, пусть бьёт, пусть режет. Пусть хоть грохнет. Плевать. Он видел, как Арсений Сергеевич буквально закипает. Как взгляд горит синим пламенем, бегая по побледневшему, безразличному лицу. Как сжимаются челюсти и как ходят мощные желваки. Выглядит так, будто вот-вот зарычит и вцепится клыками. — Блядь! — рявкнул он, отшвыривая Шастуна, отчего тот врезался плечом в соседнюю стену. Попов, бросившись к столу, одним движением смёл с него все стопки папок и книг, а затем толкнул его так, что тот опрокинулся на пол, заставляя кресло на колёсиках откатиться к окну. — Убирайся отсюда. Убирайся, щенок! Я ненавижу тебя, ты, недоёбанная сука! «А вот это на него больше похоже…» — кивнул сам себе Антон. Он просто поднялся. И просто покинул кабинет, закрыв дверь. Не хлопнул ею, не ответил ничего. Не заплакал и не зашмыгал носом. Просто прошёл по коридору и свернул на лестницу. Просто спустился, вслушиваясь в свой собственный топот по бетону. Просто взял в гардеробе свою куртку. И просто вышел на улицу, оказываясь окружённым пронизывающими ветрами.