Быстрее, чем сигареты

На танцполе начинается какой-то замес…

Я знаю, каждая девчонка любит только евродэнс…

Они забились втроём в тесную кабину. По ту сторону стены уже долбили басы, резонирующие в груди даже здесь, в туалете. Стоя коленями на грязном кафеле и склонившись над крышкой унитаза, Антон снюхивал с неё одну из трёх расчерченных дорожек. Первую за ночь, разгонную, самую «вкусную». Она зашла как надо, как по маслу, лишь слегка покоробив слизистую. Прикрыв нос рукой, он завалился на пол, упёршись спиной в затеганную плитку, и учащённо заморгал слезящимися глазами.

Твоё сердце замирает на две тысячи лет

И если снова мы вместе, то я хочу встречать рассвет

Под звуки техно и рейва зовёшь меня куда-то вдаль -

И тебя даже не смущает, что на мне сплошная паль

— Уф… Давайте, парни, кто следующий?.. Рядом опустился Влад, явно нервничающий и беспокойный. Нелегко решаться на употребление после того, как с трудом смог отказаться от вещества ранее. Зато очень легко втянуться обратно в этот химический омут. Его ярко выделяющиеся на фоне светлых радужек зрачки расширились почти моментально, становясь пугающе-тёмными и угрожающими. Он, в отличие от Шастуна, нашёл в себе силы подняться с пола, и, оперевшись рукой о холодный кафель на стене, поднял лицо наверх, к свету.

Опять скрываются глаза под ярко-красными очками

Только мы с тобою знаем для чего очки ночами

Почему на нас так смотрят, я никак не пойму

И как узнать, что ты давно со мной готова ко всему?

Влад помог Антону встать, взяв того за руку, и так и не отпустил, сцепив пальцы в замок. Артём нюхал последним. Его вечно усталое апатичное лицо быстро преобразилось, и губы наконец растянулись в оскалистой улыбке. Вывалившись из кабинки, они покинули туалет и сразу двинулись к барной стойке, у которой толпилось некоторое количество народу. Тёма пробился вперёд и обратился к бармену. — Три шота «Ионосфера», будьте добры. И три «Синих Тесли». Шаст, устроившись на высоком стуле у стены, привлёк Влада за руку поближе к себе и обнял за плечи. Тот, уткнувшись в открытую шею, шумно задышал и, положив ладони на худую спину, пробежался подушечками пальцев по всем торчащим позвонкам. От обоих тел исходил такой жар, будто они провели по десять минут в раскалённой духовке. Щёки и уши Антона горели и шли красными пятнами. — Сегодня опять будем сосаться?.. — негромко спросил он, касаясь пальцами затылка и запуская их в короткие ершистые волосы. — Как захочешь, так и будет… — ответил Влад и коротко поцеловал чувствительный участок кожи под самой мочкой уха. Артём, подошедший с двумя переливающимися стопками, заставил вспомнить, где они находятся и в каких обстоятельствах. Оба взяли шоты у него из рук и синхронно опрокинули, прежде чем, вернув их, прильнуть губами к губам. Поцелуй был вязким и тягучим, с привкусом вишнёвого блейзера и запахом мефа, застрявшим в ноздрях. Горячие ладони Влада нырнули под футболку и огладили впалый живот, а Шастун, обхватив ногами узкие бёдра напротив, запустил в жёсткую шевелюру уже обе руки. Вот почему Антон так сильно хотел снова понюхать. Чтобы снова почувствовать эту эйфорию, лёгкость, обжигающее тепло. А целоваться в таком состоянии было в тысячу раз приятнее и крышесноснее, чем обычно. Всё тело превратилось в одну большую возбуждённую эрогенную зону, жаждущую контакта и стимуляции. Прижимая Влада к себе и упираясь пятками кроссовок в его плоский зад, Шаст ёрзал по стулу так, что тот шатался и кренился то назад, то в бок. Их рты не целовались. Они пожирали друг друга, словно голодные адские псы. Рука Антона, спустившись по чужим груди и животу, легла на взбудораженный пах и сжала его, что заставило Влада оторваться и забормотать: — Антон, ну не здесь же… Не трогай. — Мне похую… — пошло улыбнувшись с прикушенной губой, Шастун уже было запустил руку под резинку боксеров, торчащую над штанами, но был остановлен за запястье. — Пойдём обратно в туалет. Короткий согласный кивок, и они скрылись из зала, оставив Артёма в компании коктейлей одного за барной стойкой. Снова стоя коленями на холодном кафеле, Антон резво двигал головой, жадно принимая член в раскрытый рот. Меньше, чем у Попова, тоньше, но по-юному твёрже, он скользил внутри и касался головкой нёбного язычка, раздражая его. Опустив руку вниз, Шаст яростно надрачивал себе, сконцентрировавшись на запутавшейся в его кудрях напряжённой руке и рваных выдохах над головой. — Антох, я скоро… Не глотай. Вытащи. — Давай на лицо, — решительно сказал тот, выпустив член изо рта и сжав его в кулаке. — Не надо, Тох… — Надо. Давай уже. Когда брызги семени летели на его пунцовеющее лицо и в приоткрытый рот, когда в руке скользил и сокращался чужой ствол, Антон прикрыл глаза, вспоминая вкус совсем другой спермы и другого члена. С этими мыслями он, сосредоточившись на своих ощущениях, доводил себя до пика, представляя знакомую, просторную и шершавую ладонь, властно двигающуюся по пульсирующему органу. Жалко всхлипнув, он спустил на влажную, покрытую бурыми следами уличной грязи, плитку, инстинктивно сжимая член Влада в склизкой руке, по запястью которой противно стекали полупрозрачные, белёсые, остывающие капли. Тот, отдышавшись, нежно и трепетно гладил его русые волосы, запуская в них немного взмокшие пальцы. С абсолютно затуманенным сознанием Антон, чуть повернув голову, провёл кончиком языка по длинной татуировке на внутренней стороне худого, испещрённого вздутыми венами предплечья, изображавшей опасную бритву. — Ну зачем на лицо, Тош… — сочувственно прошептал Влад, не переставая гладить взъерошенную макушку и кожу за оттопыренным горящим ухом. — Ты же такой красивый… Шаст молчал и не смотрел ему в глаза. Стремительно отпускало. Еле тёплые разводы на щеке спускались к подбородку и медленно капали с него, отчего на коже ощущалось брезгливое покалывание. Тяжело вздохнув, Влад выкатил из рулона, висящего рядом на стене, немного туалетной бумаги и стал заботливо промакивать испачканные румяные щёки, придерживая нижнюю челюсть свободной рукой. Шастун же не сопротивлялся и продолжал сидеть на полу, уставившись на увядающий напротив лица бледный член. Вернувшись, они обнаружили Тёму в окружении незнакомых ребят. Антон, инстинктивно утерев ощущающиеся до сих пор грязными рот и подбородок, уселся рядом с ним на барный стул и, пододвинув к себе оставшийся полный стакан с коктейлем, лениво отпил из него немного, чтобы промочить горло. — Вернулись наконец-то… — заметив их, проворчал Артём. — Как всё прошло? — О, блестяще. Тебе когда-нибудь спускали на ебло? — Я-ясненько… — насмешливо протянул он, опрокидывая в рот новый шот. — А Влад как себя чувствует? — Я не собирался на лицо, он сам попросил, — смущённо пробормотал тот, облокотившись на барную стойку. — Я хочу ещё мефа. А потом текилы, — снова подал голос Антон, дёргая его за край футболки. — Пойдём понюхаем вон там, в уголке. А после можно будет и в слэм… — Ладно… — согласился Влад, рассеянно пожав плечами.

***

Когда в пять утра кончились последняя дорожка мефедрона и заглохла музыка в клубе, они недолго поторчали около ларька большой компанией, отпивая по очереди блейзер из полуторалитровой бутылки, где Влад читал незнакомым парням свои тексты с экрана побитого айфона, а теперь сидели в ближайшем «KFC». Артём о чём-то болтал с ребятами напротив, а Шастун просто валялся на кожаном диванчике, положив голову Владу на колени. Тот периодически опускал ладонь на его лоб и аккуратно поправлял спадающие на лицо кудри. Антон оживился и высунул голову из-под стола только тогда, когда услышал краем уха слово «закладка». Его произнёс один из парней, сидящих напротив, с тоннелем в ухе и иссиня-чёрными короткими волосами. — Одна должна быть на Рубинштейна, вторая во дворике на Гороховой… Пойдёте с нами? — Я пойду, — кивнул Шаст, едва вникнув в разговор и уселся, оперевшись локтями на стол. — Антон… — обеспокоенно выдавил из себя Влад, кладя ладонь на его запястье останавливающим жестом. — Не надо, езжай домой. Тебе хватит пока. Чем чаще будешь нюхать, тем быстрее перестанет брать. — А ты хули раскомандовался? — возмутился тот, выдёргивая свою кисть из-под чужой руки. — Я твоего одобрения не просил. Куда захочу, туда и поеду. Тёмыч, ты с нами? На Артёма смотрели две пары внимательных глаз, каждые из которых просили его согласиться. Зелёные — потому что хотели и дальше тусоваться, но не оставаться в одиночестве среди незнакомцев. Голубые — потому что хотели, чтобы за драгоценным Антоном с поехавшей кукухой хоть кто-то присмотрел. — Ладно… Можем опять поехать ко мне на хату. Всё равно матери дома нет. — Я не смогу поехать, — холодно сказал Влад, еле заметно кивнув Тёме в знак благодарности и поджимая губы. — Ну и как хочешь, — фыркнул Шастун в ответ, отворачиваясь. Его уже мало это волновало, он был на взводе от предвкушения нового приключения. Влад, опустив голову, нервно шмыгнул носом.

***

Компания стояла у дверей метро, в которое собирался нырнуть Влад. Взяв Антона за локоть, он бросил: «Нужно поговорить» и увлёк его в сторону, а затем затушил бычок о край урны. — Антон… — неуверенно начал он, переминаясь с ноги на ногу и спрятав руки в карманах. — В общем, я должен тебе сказать кое-что. Важное. — Ну? — немного раздражённо спросил тот, сделав последнюю затяжку и метко бросив обугленный фильтр в мусорку. Влад тяжело вздохнул и поджал губы. Наконец подняв голову и посмотрев в выжидающе уставившиеся на него ореховые глаза, он выпалил на одном дыхании: — Я не могу больше с тобой видеться. Ты мне правда нравишься, но… Я не могу. Лицо Шаста ни капли не изменилось после этих слов. Он осмотрел парня таким взглядом, словно видит впервые в жизни, и еле заметно пожал плечами. — Есть причины? — Да. Послышалась какая-то слегка нервная усмешка, и кроссовок Антона проехался по мощёному небольшими кирпичиками тротуару. — Я объясню, — продолжил Влад, сжав в карманах кулаки. — Во-первых, я обещал сам себе, что завязал навсегда. А ты… Ты падаешь в эту клоаку сам, да ещё и тащишь за собой меня. А во-вторых, я чувствую, что ты не принадлежишь ни мне, ни самому себе. И вряд ли я смогу это изменить, потому что являюсь для тебя лишь запасным аэродромом, лишь тем, в ком ты пытаешься найти то, чего тебе не даёт твой настоящий хозяин… — Замолчи, можешь больше ничего не говорить. Мне всё понятно. Уходи. — Подожди, Антон, я не закончил… — Я не собираюсь это выслушивать. Свои чувства можешь оставить при себе, обиженка. Если тебя так смущает, что я с другим, то можешь валить. Ты не единственный голубоглазый брюнет в Питере, с которым я могу сосаться и трахаться под мефом. Влад заметно вздрогнул и его лицо болезненно сморщилось. Отвернувшись и шмыгнув носом, то ли от холода, то ли от обиды, он, стиснув зубы, сглотнул, а затем сказал плохо повинующимся голосом: — Удачи тебе, Антон. И… Береги свою шкурку, ладно? Неловко покачнувшись, он направился ко входу в метро и нырнул туда, коротко махнув рукой Артёму, не оборачиваясь. Шастун, неестественно дёрнув уголком рта, вернулся к ребятам, и они всей толпой из пяти человек направились в сторону Невского проспекта.

***

Арсений был занят тем, что откручивал ручки со стеклопакетов и снимал их, чтобы спрятать куда подальше, оставив лишь одну в запирающейся тумбочке у своей кровати. «В следующий раз он не сможет провернуть этот трюк. Я не позволю ему снова так бессовестно и рискованно сбежать. У него, похоже, совсем тормозов не осталось…» — ворчал про себя Попов, бросая очередную ручку в полиэтиленовый пакет. Он пропил несколько дней, включая понедельник, и сегодня, во вторник, снова не вышел на работу. Антон не выходил на связь уже пятый день с той злополучной пятницы. Арсений Сергеевич, которому верный друг Матвиенко предоставил на замену убитому сматфону свой старенький пятый айфон, названивал контакту «Антошка» по десять раз, пока наконец звонки не стали автоматически сбрасываться — верный признак того, что номер отправили в блок. Каждый вечер он в полупьяном состоянии звонил Оксане Сурковой, чтобы узнать, не явился ли мальчишка в общагу, и так крепко её подзаебал, что на последний звонок она ответила: «Я не знаю, где он, не звоните мне больше, я ему не нянька!». Сергей, сидя на диване в гостиной, где ночевал уже несколько ночей подряд, с наполовину пустым стаканом в руках внимательно наблюдал, как его лучший друг медленно, но верно сходит с ума и разбирает по деталькам собственную квартиру. Рядом валялся геймпад, а на консоли запущен тот самый «Ведьмак 3», в который, как ошибочно считал Антон, играл вовсе не друг Арсения, а его бывшие пассии. — Арс, ну уймись уже… Сядь посиди спокойно. Честное слово, в глазах уже от тебя рябит… Может, ты ещё и карнизы все в квартире поснимаешь, чтобы верёвку привязать некуда было? А то вдруг он повеситься решит. Посмотрев на приятеля абсолютно одержимым взглядом, Попов перевёл тот на металлический карниз с крупными кольцами, на котором висели длинные плотные шторы, а затем кивнул. — И правда. Подожди, я схожу за другой отвёрткой… — Ты ебанутый? — Матвиенко отставил стакан на стеклянную поверхность журнального столика, на которой скотчем наскоро была залеплена длинная трещина, а затем подошёл к Арсению Сергеевичу и схватил его за плечи. — Слушай, я не понимаю, что с тобой происходит. Куда делся тот Арс, которого я знал? Который, даже узнав, что его бывший пытался совершить самоубийство, в тот же день поехал в клуб и склеил там новую малолетку? Что такого особенного в этом сопляке, что у тебя так крыша едет? Шумно дыша, Арсений прикрыл глаза и чуть опустил голову. Сергей отвёл его в центр комнаты и усадил на диван, а затем впихнул в руку стакан с виски. — Я не знаю, Серёг… Он… Он сумасшедший, понимаешь? Поехавший. Он манипулирует мной круче, чем я сам манипулировал другими. Он непредсказуемый, такой непредсказуемый, что это выводит меня из себя и заставляет чувствовать то, чего я никогда не чувствовал. Он единственный мальчишка, с которым я чувствую что-то, кроме смертельной скуки и апатии. И поэтому мне не плевать, где он и с кем. Потому что от него можно ожидать чего, блять, угодно. Потому что он из тех, кто вместо попытки самоубийства абсолютно точно способен совершить настоящий суицид. Попов бессильно топнул пяткой по полу, прежде чем приложить стакан ко рту и сделать несколько крупных глотков. Матвиенко, внимательно выслушав его, тяжело вздохнул и покачал головой. Но тут ему в голову пришла, как ему показалось, блестящая идея, и он, оживившись, не преминул её озвучить. — Слушай, может мы тебе девчонку вызовем? Нормальную, с сиськами. Чтоб сосала хорошо. Расслабишься, а? Давай? Арсений горько засмеялся и прикрыл глаза ладонью, а затем сжал пальцами узкую переносицу. — Серый, не смешно нихуя. — Я серьёзно! — Да иди ты в пизду… — откинувшись на мягкую спинку дивана и уложив уставший затылок на изголовье, бросил он. — Давай лучше, играй дальше… Я посмотрю. И так, наблюдая за происходящими на экране битвами с монстрами, красочными кат-сценами, слушая спокойный и харизматичный голос Геральта из Ривии в исполнении Всеволода Кузнецова, Арсений Сергеевич мог хоть немного расслабиться и отвести душу, представляя, что по правую руку сидит совсем не лучший друг, а увлечённый игрой, худенький, тёплый Антон, которого в любой момент можно приобнять или уложить к себе на колени, чтобы с наслаждением гладить и запускать пальцы в мягкие, светло-русые, чуть спутанные кудри. Под сцену на лодке, негромкие всплески морских волн, спокойный диалог и стихотворение «Ламберт, Ламберт, хрен моржовый…» Арсений прикрыл глаза и впервые за несколько дней спокойно задремал, перебирая пальцами по своему обтянутому тканью домашних штанов колену, ощущая в них тонкие, закручивающиеся волоски и фантомное тепло кожи головы, словно наяву. Сквозь недолгий сон он услышал голос, который настойчиво повторял: «Эй, давай, просыпайся… Давай-давай! Тебе пора в постельку, поспишь хоть нормально.» Попов, протянув руки вперед, нащупал чьи-то плечи, сонно и невнятно пробурчал: «Антош…» и притянул к себе чересчур мягкое на ощупь, для его любимого студента, тело. Лишь уткнувшись в предполагаемую голову носом он, не обнаружив на ней пахнущих пшеницей кудрей, с трудом разлепил веки. Прямо перед глазами были приглаженные, залаченные и собранные в нелепый хвостик тёмные волосы. — Блять, Серёга! — наконец осознав происходящее, выругнулся он и оттолкнул от себя приятеля, морща лицо. — Чё я-то блять?! Сам кукухой едет, а батон на меня крошит! Вставай говорю, первый час ночи, я уже тоже спать хочу. Проморгавшись и почесав один заспанный глаз тыльной стороной кулака, Арсений поднялся с дивана и осмотрелся. Никакого Антона. Даже ни одного забытого колечка или браслета. Взяв стакан с уже выдохшимся спиртным, он опрокинул в себя остатки и вытянулся в полный рост, закладывая руки за голову. — Ты чё, оглох, Попов? Спать пиздуй, хули потягиваешься? — Серый, не еби мозг… — проворчал он, снова садясь на диван и откидываясь на спину. — Не хочу я спать уже. — Зато я, блять, хочу! Арсений Сергеевич, посмотрев на Матвиенко, взял его телефон со столика. — Сейчас я тебе энергетики закажу твои любимые. Через полчаса привезут. — Да не хочу я, дай поспать! — Ты что, оставишь меня одного, в таком состоянии? Это так жестоко с твоей стороны… Сергей, закатив глаза, плеснул себе в стакан из бутылки и раздражённо цыкнул. — Пиздец, как я тебя ненавижу. Ладно, хуй с тобой. Бухла ещё закажи. Попов удовлетворённо ухмыльнулся и затыкал по экрану большим пальцем. Матвиенко снова взял в руки джойстик и положил свою ногу в белом носочке удивительно маленького размера на журнальный столик.

***

Когда Антон протрезвел на очередной незнакомой квартире, уже, кажется, третьей за последнюю неделю, на часах было примерно пять утра. Он обнаружил себя среди двух полуголых тел, находящихся где-то между сознательным и бессознательным. Остекленевшие глаза одного смотрели в потолок, а другого — в стену, покрытую пожелтевшими обоями в отвратительный акварельный цветочек, под обрывками которых пробивался слой старых, пропитанных клеем газет. На Шасте были одни лишь заношенные и запятнанные трусы, в воздухе пахло потом, спермой и грязными носками. Ему понадобилось какое-то время, чтобы отыскать и в комнате, и в коридоре, и на кухне свою оставленную где попало одежду. Натянув на себя замызганные неизвестными субстанциями треники, он остался на кухне, где не было никого и ничего, кроме бутылок, одна из которых представляла собой осколки на липком линолеуме, прямоугольного заляпанного зеркала с купюрой номиналом сто рублей, да разодранных и вылизанных дочиста зиплоков на залитом дешёвой водкой столе. Проверив несколько пачек на подоконнике, он наконец нашёл последнюю, перевернутую, помятую сигу и прикурил её от покрытой застарелыми брызгами жира газовой плиты. Желание он загадывать не стал. После первой выкуренной сигареты начался новый квест: нужно было отыскать телефон, который Шастун последний раз держал в руках примерно двое суток назад, когда заблокировал некий настойчиво названивающий ему контакт. В поисках смартфона он заглянул в ещё одну комнату, спрятавшуюся в закоулке квартиры, в которой на разложенной старенькой тахте развалились ещё два полураздетых юноши и абсолютно голая девушка, сплетённые в причудливый комок из рук, ног и задницы. Один из парней приподнял голову и повернулся на звуки возни. — О… Антоха… Чё потерял? — Мобилу мою не видел? Осмотрев комнату уставшими покрасневшими глазами, тот поднялся и попереворачивал своих полусонных соседей. Под кем-то из них был обнаружен телефон с треснувшим стеклом, который он протянул в руки Антону. Тот попытался стереть с экрана отпечаток чьих-то потожировых, но он только размазался по поверхности. — Спасибо, — буркнул он и сразу же покинул комнату, в которой пахло не менее отвратительно, чем в той, где Шаст проснулся. Вернувшись на кухню, он забрался на подоконник с ногами и обнял сам себя за плечи. Тело подрагивало, знобило, а на лбу, на который спадали засаленные слипшиеся кудри, проступал холодный пот. К горлу подступила удушающая тошнота, когда в памяти начали возникать воспоминания о прошедших двух ночах, заполненных обнажёнными липкими телами. Эта липкота, частички чужой дермы и выделений, отпечатки грубых ладоней и пальцев осели налётом на каждом сантиметре его кожи, отчаянно нуждающейся в мочалке. Антон не успел добежать до туалета, расположение которого не смог вспомнить, и, упав в коридоре на колени, выблевал всю мерзость и гнусь, скопившуюся сгущённым комом внутри, прямо на пол. С трудом отыскав ванную комнату и заползя туда на четвереньках, он выкрутил вентиль с холодной водой и сунул под неё голову, а затем, набрав в ладони, прополоскал заполненный кислотной слизью рот. Сидя на кафельном полу, Шастун достал телефон, аккумулятор которого каким-то чудом сохранил около пяти-десяти процентов зарядки. В отчаянии и панике, в убеждении, что из этой проклятой квартиры выбраться невозможно, он разблокировал единственный контакт, которому мог написать и попросить помощи.

Вы Арсений Сергеевич… мне плохо заберите меня отсюда, пожалуйста

***

Арсений остановил машину во дворе, у подъезда одной из задрипанных «сталинок» в окрестностях станции метро Ломоносовская. Он был зол и раздражён, но одновременно взволнован тем, что наконец-то увидит Антона. Присланное им в пять утра сообщение было принято не видящим снов Поповым моментально, и он, наскоро собравшись, тут же отправился по скинутому адресу. Надпись на обшарпанной металлической двери без домофона гласила: «На пятом этаже продают наркотики». «Охотно верю», — подумал Арсений, неотрывно следя за этой самой дверью в предвкушении момента, когда она откроется, и из-за неё покажется ушастое растрёпанное чудо. Когда это случилось, он даже не сразу узнал Шастуна. Угрюмый, поникший и зашуганный, с глубокими синяками под потухшими глазами. Спутанные кудри свисали на посеревшее зеленоватое лицо, словно пакля. Когда тот молча забрался в машину, Арсений смог рассмотреть сухие алые трещинки в уголках губ и разросшийся без бритвы светлый пушок на щеках и подбородке. Они молчали долго и почти не смотрели друг на друга. Попов крепко сжимал пальцами кожаный руль, а Антон сцепил руки в замок и уставился на драную дырку на колене своих спортивок. Наконец Арсений Сергеевич первым осмелился нарушить молчание. — Что с тобой случилось, Антон? Тот поморщился и шмыгнул носом, перебирая пальцами свои многочисленные кольца и прокручивая их. — Я очень хочу в душ, Арсений Сергеевич. Отвезите меня домой. — В общежитие? — Нет. К вам домой. Поедемте, пожалуйста… Его голос звучал так жалобно и тускло, что у Арсения что-то сжалось внутри. Он повернул ключ зажигания и вырулил из этого душного двора-лабиринта, чтобы оказаться дома как можно быстрее. Всю дорогу Шаст не обращал внимания ни на улицу, ни на Попова, смотря невидящим взглядом в нос своего грязного кроссовка. Потому, только когда машина припарковалась на привычном месте, а Арсений Сергеевич открыл перед ним дверь, он заметил, что с тёмного неба летят лёгкие и пушистые хлопья первого снега. Они кружились в воздухе и медленно опадали на влажный асфальт, тут же исчезая. Несколько из них упало на непривычно взъерошенные волосы преподавателя и не спешили таять, так что Антон, выбравшись из машины, приблизился к нему, чтобы получше рассмотреть их. — Ты чего, Антош?.. — спросил тот, внимательно разглядывая бледное, осунувшееся лицо, отчего обычно холодный взгляд стал каким-то опечаленно-сочувствующим. — На вас снежинки упали… — негромко ответил Шаст. Он выставил вперёд раскрытую ладонь, и когда она из тысячи летящих пушинок опустилась на неё, то моментально растаяла, оставив на коже лишь крошечную каплю воды. Арсений тут же взял его за руку, и, крепко сжав её, сплёл пальцы. — Пойдём домой, Тош. Кивнув, Антон послушно отправился за ним по пятам, не вырывая руку из крепкой, но бережной хватки.

***

Арсений Сергеевич помог ему раздеться, поставил стирку и подготовил для него свою чистую одежду, после чего оставил одного в душевой кабине. Шастун, оказавшись под горячими струями воды, смывающими всю позорную грязь прошедших дней, уткнулся лбом в моментально запотевшее стекло и горький, удушающий плач завладел им. Горючие слезы смешивались со стекающей с чёлки горячей водой, которая попадала в искажённый рыданием рот и заставляла кашлять и плеваться. Он простоял под душем добрых полчаса, прежде чем смог взять себя в руки и приняться за мыло. Там же почистил зубы, не желая делать этого, глядя в зеркало. Вылезая из кабины, натёртый мочалкой до покраснения и скрипа, он, споткнувшись, бессильно рухнул вниз на кафель и расшиб подбородок. Слёзы снова брызнули из глаз и он заскулил. Заскулил от обиды и жалости к самому себе, заскулил от ощущения ничтожности, жестокости и несправедливости окружающего мира. На шум пришёл встревоженный Попов, помог подняться и, завернув в огромное махровое полотенце, обнял и прижал к себе. Антон остолбенел в этих объятьях, дрожащий и всхлипывающий, ощущая, как по мокрым волосам успокаивающе проводят ласковые пальцы. — Тш-тш-тш… — осторожно зашипел Арсений Сергеевич и, заставив поднять ушибленное лицо, покрыл весь подбородок мягкими, унимающими боль поцелуями. — Ты совсем на ногах не стоишь… Хочешь, пойдём в кровать? Шаст механически закивал, вперившись недвижимым взглядом в тёмные щетинки на давно небритой щеке, сам не до конца понимая, с чем конкретно соглашается. Его, двухметрового лба, подняли на руки и унесли из холодной ванной так, как мать несёт ребёнка в кровать после долгих и основательных купаний. А прежде, чем уложить, поставили на пол и вытерли полотенцем насухо каждый закуток его тела. Он слишком устал, чтобы смущаться своей наготы и того, где именно его касается полотенце, натянутое на широкую ладонь. Как только оно исчезло, Антон забрался под одеяло с головой и сжался в комок. Арсений же, недолго думая, прилёг рядом, не накрываясь, и стал осторожно гладить согнутую, худую спину сквозь толщу тканей и пуха. — Ты мне расскажешь, что с тобой случилось? — негромко спросил он, оперевшись на локоть. Шастун долго молчал. В нём перемешался страх, стыд, позор и много других разных эмоций, которые мешали ему произнести хоть слово. Но то, что его голова была скрыта и он не видел того, кто услышит его признания, помогло ему собраться и тихо пробубнить: — Я всю неделю кирял, нюхал и трахался. Непонятно где и непонятно с кем. Блядский марафон. Услышав это, Попов отнял руку от одеяла. Перевернувшись и уставившись на люстру под потолком, он стиснул зубы и шумно выдохнул через нос. «Не делай вид, будто тебя это удивляет, » — обречённо подумал он, горько усмехаясь. — «Ты носом учуял всё в тот момент, когда он уселся в машину. А догадывался ещё до того, как он тебе написал.» — Я уйду, как только голова высохнет… — негромко пробормотал Антон подрагивающим голосом. — А вы, пожалуйста, больше не будьте со мной таким нежным. Я этого совсем не заслужил. Я был плохим мальчиком. Последняя фраза словно переключила внутри Арсения какой-то тумблер. Сглотнув, он, больше не в силах совладать с собой, подскочил на кровати и, сорвав с Шаста одеяло, заставил его распластаться на животе, а затем навалился сверху, скрутив хрупкие руки за спину. — Значит, ты у меня шлюха?.. — прорычал он, утыкаясь в пахнущий шампунем затылок и вжимаясь в тощую задницу пахом. — Трахали тебя? В жопу драли, как суку?! — Я не помню… — хныкнул Антон, чувствуя, как подкатывает возбуждение, но отчаянно противясь ему. — Пустите, пожалуйста, я не хочу больше, чтобы меня трогали! — Ага, значит, когда какие-то ссыкуны тебя лапали – ты хотел... А как я – уже не хочешь?! — запустив в кудри длинные пальцы, Арсений Сергеевич больно стиснул их в кулаке и потянул на себя, принуждая выгнуться в спине, а затем зашипел в раскрасневшееся ухо: — Господи, какую шалаву я приволок в свой дом… По щеке Шастуна успела скатиться тяжёлая слеза обиды и злости на самого себя, прежде чем он снова впечатался лицом в наволочку, освобождённый от грубой хватки. Он ненадолго почувствовал облегчение оттого, что тяжёлое тело, вжимающее его в поскрипывающий матрас, отстранилось. Но уже в следующую секунду его ягодицы были сжаты шершавыми ладонями и разведены в стороны. — Что вы делаете? Не надо туда лезть, пожалуйста! — Очень захотелось убедиться в том, действительно ли тебя трахали в зад. Большой палец грубо прошёлся по припухшему колечку мышц и надавил на него. Оно отозвалось болью и инстинктивно сжалось. Антон всхлипнул, прикусив губу и утыкаясь лбом в подушку. — Пожалуйста, не трогайте… Мне больно. Ответа не последовало. Послышалась лишь возня, звук выдвигания шуфлядки тумбочки, а затем шорох фольги. Почувствовав сзади прикосновение чего-то твёрдого, склизского и гладкого, утыкающегося и напирающего в попытке прорваться, Шаст вздёрнулся и попытался отползти, стиснув ягодицы, но его потащили обратно, а следом сверху снова навалилось тяжёлое, разгорячённое яростью и желанием тело, придавливающее к кровати всей своей массой. Когда это «что-то» неумолимо протиснулось внутрь, он взвыл от обжигающей, распирающей боли, выгнувшись в спине. Над ухом раздался хриплый, протяжный стон на выдохе, прежде чем последовали рваные, беспощадные толчки, от которых заскрипел прогибающийся матрас. Зажмурившись, Антон стиснул челюстями костяшки кулака, но всё равно не мог сдержать отчаянных хныков и всхлипываний, вырывающихся из груди каждый раз, когда массивная головка члена, обтянутая латексом, заходила на максимально возможную глубину. Шумно дышащий в затылок Попов, продев руки подмышками, обхватил руками напряжённые плечи и впалую грудь, чтобы удерживать и двигать безвольное тело навстречу своим фрикциям. Вдалбливаясь и впечатываясь бёдрами в голые ягодицы, он взрыкивал и всё бормотал себе под нос: — Вот так… Вот так, грязный ты щенок… Вот кто должен был в первый раз трахать твою тощую бледную задницу… — заметно снизив амплитуду, но резко повысив темп, он застонал сквозь стиснутые зубы. — Вот так, блять… Блять, да… Антон никак не мог расслабиться и туго сжимался, отчего ему было ещё болезненнее, а Арсению — ещё приятнее. Он с трудом сдерживал рвущийся наружу плач, а сатиновая наволочка впитывала слёзы, скатывающиеся по пошедшим красными пятнами щекам. Казалось, что всё это длится уже целую вечность. Боль из острой и динамичной превратилась в монотонную, бесконечную и саднящую. Казалось, что она не прекратится никогда. Наконец член выскользнул и оставил после себя ноющую пустоту, но лишь ненадолго. Арсений Сергеевич сорвал с него презерватив и, обильно сплюнув на головку, втолкнул её на место, чтобы продолжить двигаться. По его мнению, анальный секс без презерватива — занятие максимально негигиеничное и небезопасное, особенно учитывая доподлинно неизвестное количество половых партнёров Шастуна за последнюю неделю. Но он не мог отказать себе в желании и удовольствии испытать больше ощущений и заполнить узкое отверстие своим семенем, оставить внутри мальчишки часть себя, выплеснуть в него весь свой яд и негодование, всю обжигающую злость. Схватившись за безвольные бёдра, Арсений жёстко наталкивал их на свой стоящий колом, с секунды на секунду готовый к извержению орган, и, наконец теряя весь оставшийся контроль, сделал несколько завершающих, ожесточённых толчков, вытолкнувших раскалённую сперму из уретры в пару-тройку обильных плевков. Не спеша выходить, Попов продолжал держаться за узкие бёдра, сжимая их пальцами и сосредоточившись на своих ощущениях. Ствол изнурённо пульсировал, зажатый горячими стенками Антонова нутра, и медленно поскользил между ними, наконец-то нормально смазанными разлившимся внутри эякулятом. Вытащив, Арсений Сергеевич поводил между раскрытыми ягодицами, потерся о ложбинку, и, придавив головку большим пальцем, несколько раз медленно протиснулся между поверхностями. Шастун не двигался, всё так же уткнувшийся в подушку, лишь его щуплая спина изредка вздрагивала. Арсений, прикрыв его наготу одеялом, поспешил подтянуть штаны и, молча выйдя из комнаты, закрыть дверь, сбегая от проклёвывающегося наружу чувства вины и жалости. А потом он долго пил в одиночестве, посреди пустой гостиной, уничтожая последние остатки выпивки и вслушиваясь в кромешную тишину, в надежде услышать хоть какой-то шорох по ту сторону стены. Но его не было ни в первый час, ни во второй, ни когда уже совсем наступило утро и на улице наконец посветлело. Тогда Попов, решившись и собравшись с духом, встал с дивана и, подойдя к двери, медленно открыл её. — Антон… — тихо позвал он, почти шёпотом. — Ты спишь, Антош? Ответа долго не было. И когда он уже было хотел закрыть дверь, послышался негромкий, но решительный голос из-под одеяла. — Верните мне мою одежду. — Хорошо, я поставлю её сушиться… Принести тебе мои вещи пока? — Нет. Уйдите и оставьте меня. Я дождусь, пока она высохнет, оденусь и сразу же уйду. — Антон… Я не… Я не хочу, чтобы ты уходил. Подойдя к кровати, Арсений присел на её край и коснулся ладонью щуплого плеча сквозь одеяло. Оно дёрнулось и Антон взвизгнул, отползая подальше. — Не трогайте меня! Мне плевать, хотите вы или нет! Я не останусь в вашей квартире ни на секунду дольше положенного! — Тош, я понимаю, что тебе было неприятно, но… Ты ведь взрослый мальчик. Понимаешь, что сам виноват. Ненадолго наступила полная тишина. Под одеялом затряслись то ли от смеха, то ли от рыданий. — Пиздец!.. — задыхаясь, выдохнул Шаст. — Я виноват?! В том, что вы меня изнасиловали, виноват я сам?! — Антон, ты не прав… — оскалившись, процедил Арсений Сергеевич. — Зачем разбрасываться такими громкими словами? Ну да, трахнул… Нехорошо трахнул, да, грубо, но… Монстра-то из меня не делай. Антон, вытянувшись, захохотал так, что его длинные руки и ноги высунулись из-под одеяла. Он наконец убрал его с лица, чтобы отдышаться и хоть немного успокоиться. — Господи, конечно, как же я мог забыть… Для вас же это нормально, Арсений Сергеевич! Трахать того, кто этого совсем не хочет, без смазки и подготовки. Для вас это не изнасилование, а нормальное взаимодействие между людьми. — Антон, послушай меня, я сожалею об этом, но… — проводя ладонями по уставшему лицу, начал оправдываться Арсений. — Ты вывел меня из себя. Ты хоть знаешь, какого это, когда тот, кого ты… Кого ты любишь, трахается с другими? Трахается с кем попало, торчит на наркоте и совсем, блять, тебя не слушается! Шастун ненадолго замолк, услышав это максимально неожиданное от Попова слово. Оно прозвучало так органично, так искренне и правдиво… Но он быстро взял себя в руки и не позволил поймать себя на крючок. — Пиздабол вы, Арсений Сергеевич. Вы любить не умеете. Вы умеете только наказывать, насиловать, душить, если вам что-то вдруг не понравится. Да и сам я, походу, не лучше. Раз связался с таким уёбком, как вы. — Да что ты вообще знаешь о любви?.. — тут пришла очередь Арсения насмехаться и задыхаться в возмущении. — Что ты знаешь о моих чувствах?! Я неделю не просыхал из-за того, что ты сбежал! Я чуть не ебнулся, блять, пока ты там развлекался! И ты, выблядок, мне заявляешь, что я не умею любить?! Лицо Антона стало максимально спокойным и холодным. Он обнял свои накрытые колени и прижал их к себе. — Кобели тоже скулят, когда у них отбирают любимую игрушку. И вы, может, и кобель, вот только я совсем не резиновая косточка. И быть ею не собираюсь. Поставьте мою одежду сушиться, откройте дверь и оставьте меня в покое. Я уйду сам. Арсений Сергеевич насупился, хотел ещё что-то произнести, но взрыкнул и вышел из комнаты. Из ванной комнаты послышался шум и звон. Шаст закутался в одеяло поплотнее и принялся ждать, смотря вперёд расфокусированным взглядом.