С минус трёх

Такемичи вздыхает и убирает упакованную демисезонную куртку в шкаф к зимней. Февраль закончился, а весна будто картинками перед глазами пронеслась — настолько быстро время пролетело до самого лета. Правда… эти три месяца принесли с собой не только хорошее, но и плохое. Хотя Ханагаки не думал, что это можно назвать плохим, но… Кого он обманывает? Всё намного хуже, чем просто плохо. Это началось после того, как семья Сано познакомилась с Какучё Хитто. Вроде бы Такемичи должен радоваться за них, за Какосика, и он радовался, искренне поддерживал и своего маленького бывшего друга — хоть он и не помнил его в силу другой временной ветви (так ли это?), — и семью Сано; даже юный Изана получил свою «дозу». Как так получилось, что парня тоже затащили на тот ужин, он не знал. Его просто на работе выловил Майки и сказал, что он должен присутствовать. Точка. Поэтому он и пришёл, узнал получше Изану, порадовал Майки с Эмой, покапал немного на нервы Шиничиро и познакомился (снова) с Какучё. И всё бы ничего, если бы в ту же ночь, стоило только брюнету сомкнуть веки, к нему опять не пришли кошмары. Казалось бы, только недавно он окончательно избавился от дурных снов, но, как выяснилось, это не так. В эти разы к нему приходили все разом: кричали и умоляли. В какой-то момент перед внутренним взором даже предстал Изана, весь в крови и в форме Поднебесья, на которой были рваные отверстия от пуль. Он улыбался безумной кровавой улыбкой и смеялся, не прекращая, пока в один момент резко не замолк. После этого он смотрел на него мёртвыми, тусклыми глазами, а в следующее мгновение его с ног до головы омыло кровью. И это было так чётко и явственно, что Ханагаки почувствовал этот противный железистый привкус на языке. И это не прекращалось. Люди сменяли друг друга, пока в средине пустоты не встал сам Такемичи, с чернотой вместо глаз, перерезанными запястьями и сумасшедшей улыбкой; он держал на руках окровавленную Хину и кричал о предательстве и измене. Каждый раз парень с истошным криком вскакивал и в кровь раздирал запястье, на котором был тот самый шрам. Он бездумно прижимался к нему губами и бессвязно шептал, просил прощения, умолял, рыдал навзрыд, но… ничего не происходило. Его не перекидывало обратно, в его уже давно мёртвое тело, и в такие моменты парень рыдал ещё громче и отчаяннее, ведь понимал, что возвращаться ему некуда, а судьба не хочет его так просто отпускать. Почти три месяца Такемичи ночами метался в постели, а днём шёл на работу. Даже его коллеги начали беспокоиться о нём, ведь внешне он напоминал самого настоящего зомби. Не хватало только вывернутых наизнанку конечностей и сине-зелёного цвета кожи. Даже его друзья постоянно спрашивали о самочувствии, а дети, милые дети, смотрели на мужчину такими глазами, будто уже собирались хоронить его. Последней каплей стало то, что юный Тайджю, который в принципе никогда ни о ком, кроме своих младших, не волновался, спросил его о том, спит ли он вообще. Конечно, это было в его привычной грубой манере, но у Такемичи сердце закололо, ведь на дне золотых юношеских глаз он видел беспокойство, слабое, но настоящее. В какой-то момент он понял, что у него галлюцинации. Редкие, но такие, какие можно спутать с настоящими. Чаще всего это — его друзья: взрослые, мёртвые, просто раненные. Один раз «пришёл» Кисаки, когда он стоял перед зеркалом в ванной, пытаясь расчесать свои отросшие, спутанные волосы. Ханагаки тогда клок волос себе чуть не вырвал, когда, обратив взгляд на зеркало, наткнулся на поломанного, окровавленного Кисаки. Тогда он в первый раз — и, слава Богу, в последний — словил паническую атаку. И только Ханма, который решил его тогда навестить, знает об этом; именно ему пришлось вытаскивать парня из его израненного сознания, ведь он тогда его и застал в углу ванной комнаты, сжатого в клубок и что-то бормотавшего. Как-то раз, совсем недавно, Шиничиро посоветовал ему сходить к психологу. Младший видел, что что-то не то творится с его другом. Все видели, но он отмёл эту идею, сказав, что рано или поздно это пройдёт. И правда, к концу мая опять стало легче, кошмары снова приходили по разу-два в неделю, а галлюцинации вовсе прошли. И Ханагаки мог бы сказать, что всё наладилось, если бы… если бы его теперь не настигали дни, когда не было ни сил, ни желания банально встать с постели. Это случается очень редко, всего четыре раза за всю весну, но каждый раз такой отвратительный. Он просто просыпается с мыслью о том, какой ужасный сегодня будет день. И ладно, если бы такие «плохие дни» просто выпадали на выходные. Дважды Такемичи приходилось выходить на работу, но его оттуда тут же гнали взашей, потому что в таком состоянии, простите, овоща парень не был дееспособным от слова «совсем». Поэтому в такие дни Ханагаки просто лежал в кровати, укутанный по самый нос и смотрящий в одну точку пустым, незаинтересованным взглядом. Маленькие Кисаки и Ханма пару раз застали его таким. Мальчики искренне хотели помочь, даже думали взрослых попросить о помощи, но оба раза Такемичи останавливал их, говоря успокоиться, хотя губы его тогда размыкались с огромным трудом, а по горлу будто наждачкой проходились от того, что ему пришлось заговорить. Такемичи вздохнул, много поморгав. Он сам не заметил, как застыл у дверцы большого шкафа. По крайней мере, сейчас ему гораздо лучше. Всё идёт в сравнении, так? Тем более, за это время произошло не только плохое, но и хорошее. Семья Шиба тоже стала частым гостем в его доме. Маленькие Хаккай и Юзуха были счастливы, что могли проводить с Ханагаки-саном больше времени, ведь он им так нравится. А Тайджю всегда делал вид, как будто ему это не интересно, или, наоборот, его это раздражает; но каждый раз он молча переступал порог его дома, следуя за своими младшими и кивая в знак приветствия. В такие дни они обычно ходили в магазин, готовили что-то сложнее тех блюд, которые Ханагаки обычно готовит, или они ждали Кисаки с Ханмой, и все вместе делали уроки. Конечно, юный Тайджю и Шуджи не принимали в этом участие, но, по крайней мере, первый слушал, пока второй гонял балду где-то неподалёку. За эти месяца отец Шиба ещё раз приходил домой, опять пьяный в говно. Ханагаки в тот вечер провожал детишек до дома, так как был уже поздний вечер, а на улице стемнело. Когда они дошли до дома, в окнах горел свет, входная дверь была настежь открыта, а изнутри слышался страшный грохот. По поведению детей, которые застыли в немом ужасе на месте, Такемичи понял, что пускать в этот Ад их точно нельзя. Поэтому тогда они ночевали у парня дома, благо, гостевая спальня оказалась очень просторной, а в шкафах завалялись футоны. Хотя мужчина даже не знал, что в этом доме есть такое, или знал, но не помнил. Пока Такемичи бездумно бродил по дому и прибирался там, где, по его мнению, был беспорядок, наступил вечер. Парень посмотрел на календарь, висящий на стене в гостиной, который он купил ещё в апреле, и пошёл на кухню. Желудок сводило судорогой. Он и не заметил, как за уборкой прошёл почти весь день. Благо, сегодня можно было ничего на ужин не готовить — после вчерашних посиделок с детьми холодильник оказался битком забит разными вкусностями. Ханагаки не стал особо выбирать, что в себя запихнуть, поэтому взял первую попавшуюся миску и поставил блюдо разогреваться в микроволновку. Время близилось к половине седьмого, по его расчётам сейчас должны прийти дети. В это время они обычно делают уроки (если делают), а потом собираются одной большой оравой и заваливаются к мужчине домой. Иногда у Такемичи складывается такое ощущение, что мини-Свастоны решили сделать из его дома свою штаб-квартиру для своей банды — каждый раз, когда они приходили к нему, на них была их форма, а у Майки под верхом ещё и бинты были повязаны. Кикись-накись, конечно, но его это явно не волновало, как и остальных членов его маленькой банды. Правда, обстоятельства почему-то складывались каждый раз так, что семья Шиба и Свастоны ни разу ещё у него дома не пересеклись. Каждый раз либо первые уходили раньше, либо вторые значительно задерживались, либо кто-то из них вообще не приходил. Зато Ханма с Кисаки знакомы и дружны (почти) и с теми, и с другими, потому что проводят дома у Такемичи всё свободное время. И это, честно говоря, озадачивало парня. Он спросил как-то у мальчишек, почему они всё время сидят у него и не против ли их родители. Ханма как всегда отшутился и перевёл тему, а Тетта тихо сказал, что его мама думает, что он занимается учёбой у одноклассника дома. «А раз дело в учёбе, она не задаёт вопросов» — так он тогда сказал. И Ханагаки не понимал, как так можно относиться к жизни своего ребёнка; ему очень захотелось посмотреть в глаза той, что вбила в голову своему сыну только значимость учёбы и забила на другие аспекты его жизни. За раздумьями молодой мужчина не заметил, как доел свою порцию. Когда он начал мыть посуду, из коридора послышался шум открывающейся двери и звонкие детские голоса, хором прокричавшие: — Простите за вторжение! С лёгкой улыбкой Такемичи отложил посуду и пошёл встречать своих маленьких гостей. Семейство Шиба опять решило провести свой вечер у него: младшие переговаривались между собой, что-то обсуждая с крайне восторженным видом, в то время как их брат молча снял уличную обувь и переобулся в тапочки. (Такемичи давно решил проблему холодного пола и детских ножек — как получил зарплату, сразу купил почти два десятка пар мягких домашних тапочек и стойку для них, которая теперь стоит в углу его прихожей, прямо у входной двери.) — Ханагаки-сан, здравствуйте! — опять хором проговорили Хаккай с Юзухой и взяли его за руки, обеими ручками сжимая Такемичевы пальцы, чем вызвали у него нежную улыбку. — У кого-то сегодня хорошее настроение, да? — спросил парень, на что получил энергичные кивки со стороны детей. Хмыкнув, он подтолкнул их вглубь дома; те сразу направились в ванную комнату мыть руки. А их рюкзаки остались в прихожей; Тайджю уже потянулся за ними, но Такемичи мягко остановил его руки, ответив на хмурый взгляд успокаивающей улыбкой. — Я сам отнесу ранцы, Тайджю-кун, сходи лучше на кухню и разогрей еду себе и младшим. Морщинки на лбу подростка разгладились, он пожал плечами и засунул руки в карманы, по пути бросив простое: — Ладно. — Посуду в раковине не трогай, я сам помою! — сказал Ханагаки ему вслед, но в следующую секунду, когда последовал за ним, буркнул себе под нос: — Хотя ты даже не обратишь на неё внимание. Дети вбежали на кухню, когда Такемичи уже домыл посуду, а Тайджю поставил разогретую еду на стол. — Ханагаки-сан, а когда придут Шуджи-кун и Тетта-кун? — спросил Хаккай и полез в выдвижной ящик в столешнице за столовыми приборами, которые секундами позже начал раскладывать на столе. Три пары золотых глаз уставились на него, от чего Такемичи неловко хохотнул. Когда дети сели за стол, он ответил: — Не знаю, они сегодня и правда припозднились. — Удивительно, — бросил Тайджю с набитым ртом, но тут же потерял к разговору всякий интерес, увлечённый едой и периодической слежкой за младшими. — Ну, учитывая то, что они после школы сразу идут сюда, то да, действительно удивительно, — говорит Ханагаки, смотря на детишек, что активно двигают челюстями. Парень незаметно вздыхает. Ему жаль этих детей, у них отвратительный отец; в нём самом они пробуждают очень странные, доселе невиданные чувства. Такемичи хочется видеть их улыбки, защищать их, кормить, обнимать и просто видеть каждый день здоровыми. Но каждый раз, когда его сердце заполняет непонятная нежность, брюнет строго себя одёргивает, потому что он не имеет права даже думать о том, чтобы дать им больше, чем он даёт сейчас. Официально у детей есть родитель, и даже если Ханагаки и задумывался об опеке над ними, хотя бы краем сознания он тут же отметал эту дурацкую, бредовую, до жути глупую идею. Он одинок, а у детей Шиба есть отец, и судиться с ним — себе дороже. Лучше он будет все лишь продолжать принимать их в своём доме и по возможности оберегать их от непутёвого папаши. Из коридора опять донёсся шум, правда в этот раз намного громче. Такемичи понял — маленькие Свастоны пришли, а, судя по громкому каркающему смеху, и Ханма с ними. А где Ханма, там и Кисаки. «Пиздец моему дому», — подумал парень, проводя по лицу ладонью. Детишки, сидящие за столом, повернули головы в сторону коридора, а потом посмотрели на Такемичи. В их глазах читался вопрос. Брюнет вздохнул и сказал: — А вот и Ханма-кун с Кисаки-куном, — он направился в сторону выхода из кухни, по пути продолжая говорить. — И они привели друзей. Не волнуйтесь, всё хорошо. Вы доедайте, а я пойду их встречу. — Ханагаки-сан! — Такемучи! Дети закричали все разом, едва увидев парня, а Баджи, Кен и, что удивительно, Казутора бросились ему на шею, заставив бедного старика почти присесть. — Привет-привет, маленькие бандиты, — Такемичи похлопал детишек по спинам и, когда они его отпустили, на него налетел маленький блондинистый ураганчик. Ханагаки смешно крякнул, подхватив на руки Майки, который вцепился в него руками и ногами и начал бодать его подбородок. — Майки-кун, — позвал парень мальчишку. В голосе его сквозила откровенная мольба. Все, стоящие в прихожей, засмеялись. Такемичи еле ссадил с себя блондина и обратил внимание на Кисаки, который скромно стоял рядом со Свастонами и с небольшой улыбкой смотрел на развернувшуюся картину. А увидев, что на него обратили внимание, просиял и подошёл ближе к парню, сразу подставляя голову, которую Такемичи тут же погладил, нежно прочёсывая тёмные волосы пальцами. — И мне, и мне! — почти прокричал Шуджи, подскочивший к ним, с широкой улыбкой подставляя голову. Остальные мальчишки тоже, видимо, захотели, чтобы их погладили по голове, о чём и сказали (хором, конечно же), что заставило парня раскованно засмеяться и покачать головой. И их итак затянувшееся приветствие продлилось бы ещё дольше, если бы в какой-то момент Па-чин, указывающий куда-то Ханагаки за спину, не спросил: — Ханагаки-сан, а это кто? Брюнет обернулся и встретился взглядами с Тайджю.