С минус трёх

Как оказалось, диагноз был, мягко говоря, неутешителен. Помимо очевидных открытого перелома и сотрясения мозга, у Такемичи также сломано два ребра с правой стороны грудной клетки, на лице пара глубоких порезов (его передёрнуло от воспоминаний, в которых он собственноручно вытаскивал осколки из своей щеки), сильный ушиб спины и сломанный к херам нос, который ему чуть ли не по кускам собирали, как и руку. — К Вам периодически будет заходить медсестра, чтобы менять повязки на лице, — говорит доктор, попутно смотря что-то в папке, лежащей на его руках. — Мы наложили Вам несколько швов, так как раны на лице были слишком глубокими, чтобы зажить самостоятельно. Поэтому, думаю, у вас останутся шрамы. Моё сочувствие. И ваш нос спасти нам удалось чудом, хотя небольшое искривление гарантировано вам в любом случае, но, полагаю, это не так критично, если сравнивать с другими вашими травмами и их последствиями. — На этих словах мужчина оторвал взгляд от содержания папки, опустив ту в одной руке, а второй рукой поправил очки, чуть сдвигая по переносице вниз. — Между нами, Ханагаки-сан, — начал он, вздыхая. В его интонации сквозило явное сочувствие, мешающееся с непониманием. — Как Вам вообще удалось получить настолько серьёзные травмы? Бригада, привёзшая Вас, не вдавалась в подробности, лишь оповестила о том, что госпитализировали Вас прямиком из чьего-то дома. — Дети, — тихо и хрипло сказал Ханагаки, но прокашлялся, чтобы голос к нему вернулся в полной мере. — Это их отец. Тиран. — Вы защищали детей? — с недоверием спросил врач, на что получил слабый кивок. — Но зачем? Вы ведь наверняка не получили с этого ничего, кроме травм. Такемичи видел и понимал по лицу мужчины, что он это спрашивает не из злобы или скептиза. Но он всё равно предпочёл промолчать. Он итак сказал больше, чем хотел, а Ханагаки вовсе не хотел ничего никому объяснять. Доктор спрашивал что-то ещё, но Такемичи его не слушает. Он просто отвернулся в сторону и отключился от окружающего его мира до тех пор, пока новые слова не зацепились за его слух: — К Вам хочет зайти полиция, они спрашивали, когда вы сможете дать показания против некого Шиба-сана. Это тот самый отец-тиран, да? На это Такемичи кивнул, вздыхая и поворачивая голову обратно к мужчине, игнорируя поступающую волнами от каждого движения тошноту. — Вы готовы поговорить с офицерами уже завтра или— Он не успел договорить, как Такемичи уже его перебил: — Завтра нормально, мне не нужно больше времени. Спасибо. — Хорошо, — доктор ещё раз поправляет очки и перехватывает папку поудобнее в руку. — Тогда на сегодня всё, встретимся с вами потом. Сейчас к вам зайдёт сестра, проверит раны на лице и поменяет повязки. Скорейшего вам выздоровления, Ханагаки-сан. — Спасибо, — тихо говорит парень. Но, скорее всего, его уже не услышат, ведь именно в этот момент дверь палаты закрылась за его лечащим врачом. Ханагаки знал, что, согласно прогнозам доктора, к нему сейчас должна зайти медсестра, но что-то она задержалась. А у Такемичи глаза слипаются уже, и подушка под его головой внезапно стала такой мягкой и удобной. Брюнет не заметил, как погрузился в дрёму, пока ждал обещанный персонал. Его разбудили мягким похлопыванием по здоровому плечу. Больно не было, но Такемичи всё равно вздрогнул, тут же разлепляя резко глаза и прогоняя остатки дрёмы. Он дёрнулся в сторону от чужого прикосновения и не сдержал болезненного шипения. Медсестра, которая его и разбудила, тут же начала извиняться донельзя неприятным высоким голоском. Это оказалась молодая девушка, предположительно лет двадцати трёх, может, старше. «Они что, приставили ко мне студентку?» — с раздражением подумал Ханагаки. Но он тут же себя одёрнул. Нельзя вымещать недовольство на тех, кто этого не заслуживает. — Простите, что разбудила, — ещё раз извиняется девушка, но запинается, натыкаясь на красноречивый взгляд пациента. — Мне надо поменять Вам повязки на лице. — Ладно, — просто отвечает Такемичи, едва заметно пожимая живым плечом. Он поворачивает лицо к медсестре, а та нажимает на кнопку на панели его койки, чтобы он принял полу-сидячее положение. Это заставило его напрячься, чтобы не завалиться в сторону, но тут же отмёл эту идею, потому что его многострадальные рёбра адски заболели в знак протеста. По ощущениям, ему, видимо, наложили на грудную клетку плотную повязку, но и та не спасала от нежелательных болей во время движений. Действия девушки почти подтвердили мысли Ханагаки о том, что к нему приставили студентку. Ну, даже если не студентку, то как минимум человека, который только выпустился. Потому что движения её были дёрганные и неаккуратные. Сестра пока обрабатывала раны на лице, несколько раз цепляла края зашитых ран длинными ногтями, из-за чего Такемичи каждый раз шипел, потому что боль была ужасно сильной. И она постоянно извинялась. У Ханагаки скоро триггер на извинения будет, честное слово. В какой-то момент брюнету начали приходить крайне греховные мысли. И нет, не развратного характера, ведь похоть — не единственный наш порок, правда? Гнев тоже является грехом, а Такемичи итак уже весь кипел. Он одновременно хотел, чтобы это неуклюжее создание перестало трястись и извиняться, и чтобы этот Ад поскорее закончился. «Попрошу поменять мне медсестру», — со смесью облегчения и негодования подумал Такемичи, когда эта девушка, наконец, закончила издеваться над его уже итак искалеченным лицом. — Следующая перевязка завтра утром, отдыхайте, — протараторила девица и тут же убежала, едва успев захватить весь «мусор» за собой. Такемичи страдальчески вздохнул, откидывая голову на подушку. Эта дама даже не опустила его койку обратно в лежачее положение. И у него чесалась спина, и рёбра, и загипсованная рука. Хотя она больше болела, чем чесалась, но это не отменяет того факта, что в данный момент парню хотелось разодрать кожу правой руки в кровь. А ещё у его больничной сорочки короткие рукава, поэтому ему приходится постоянно прятать левое запястье либо под одеялом, либо прижимая к себе сбоку. «За что мне это?» Такемичи вообще был удивлён, как его шрамы до сих пор никто не заметил. Даже тот же юный Тайджю, который держал его за руку очень долгое время, чудом не обратил внимание на бугристое «ТХ» на запястье старшего. Словно по команде шрам окутал зуд, и Ханагаки почесал его о край больничной койки. Брюнет с тоской посмотрел на панель управления, находящуюся с правой стороны. Почему ему сломали не левую руку, а правую? Так бы он смог сам опустить себя в лежачее положение и уснуть уже наконец. Его глаза нещадно щипало от недостатка нормального отдыха. «Пиздец блять, — подумал парень, зажмурившись и вздохнув. — Когда там часы посещения?» Ему очень сильно хочется увидеть детей и друзей, и Шиничиро. Что аж до зуда в пальцах. Но Такемичи не хочет ловить на себе виноватые и сочувственные взгляды. Или, того хуже, взгляды, полные жалости. На него во стольких временах смотрели с жалостью и сочувствием, с него хватит. Повернув голову к окну, брюнет понял, что сегодня гостей к нему уже не пустят. И детишки, которые были у него ещё до прихода врача, скорее всего ушли уже домой. За окном тьма тьмущая, и, честно говоря, Ханагаки боялся, как семья Шиба добралась домой. И пошли ли дети вообще домой? Должны были, хотя бы потому, что у них нет ключей от дома Такемичи. «Но в их доме такой бардак. Хоть бы не наступили на те осколки…» Такемичи также надеялся, чтобы их дом не оккупировали полицейские. И чтобы люди в форме не вздумали допрашивать детей. В обратном случае Такемичи не думал, что, кроме плача, дрожи или мрачных взглядов, они чего-то ещё добьются. За всеми этими мыслями Ханагаки и сам не заметил, как заснул. Даже несмотря на неудобную позу, его организм вымотался настолько, что ему стало насрать на то, где и как спать. *** На следующее утро едва успел Такемичи проснуться, как к нему в палату тут же влетела та медсестричка, нараспев говоря что-то о том, что «пора менять эти сдохшие повязочки». Но парень, только немного вложив в голос сожаления, отправил девицу восвояси и попросил приставить к нему другого сотрудника, который имеет больший опыт, чем она. Конечно, девушка обиделась, закатила истерику и даже нажаловалась на него лечащему врачу, ведь это именно он ответственен за это. На вопрос «почему?» Ханагаки коротко и просто изложил мужчине вчерашнюю ситуацию, без утайки или приукрашиваний. Девушку это не впечатлило, и она принялась всё отрицать, но врач поверил больше пациенту, чем ей. Поэтому уже через полчаса ему меняла повязки молодая женщина, с серьёзными глазами и аккуратными руками. Такемичи поблагодарил её и смог, наконец, спокойно выдохнуть, когда перед своим уходом женщина не забыла опустить его в горизонтальное положение. Но недолго продлилось его спокойствие: совсем скоро, когда наступили часы приёма, дверь в палату опять открылась, впуская внутрь двух людей в форме и его лечащего врача. Незнакомые мужчины сразу представились и показали свои удостоверения, но Ханагаки не запомнил их имена, в своей голове окрестив их как «первый» и «второй». Они спрашивали его обо всём подряд, что касалось этого дела: о том, как он оказался в этом доме, о том, каким мотивом парень руководствовался, о том, что конкретно он делал с момента переступления порога чужого дома. И много-много других вопросов, похожих друг на друга по смыслу или содержанию. Иногда они даже меняли формулировку одних и тех же вопросов, чтобы убедиться в честности Такемичи. Но тот отвечал честно, поэтому и в ответах не путался. Лишь иногда морщился и щурился, задумываясь или просто от боли. Офицеры каждый раз терпеливо замолкали и ждали, пока Ханагаки переводил дух. Пару раз, кажется, Такемичи слышал из коридора шум и разговоры, но, оказывается, не один он это слышал: доктор вышел в коридор, когда шум был слишком громким. Когда допрос был, наконец-то, окончен, Такемичи собрался с духом и сказал то, что вертелось у него на языке всё это время: — Скажите, пожалуйста, а что будет с детьми этого м… мужчины? — Детей, скорее всего, определят в один из детских домов города, так как их отец от них отказался сразу, как оказался в нашей допросной, — сказал «первый» и поправил воротник своей белой рубашки, бубня себе под нос. — Хотя в любом случае мы должны были бы лишить его родительских прав сразу после суда. — Надеюсь, их усыновит хорошая семья, — сочувственно произносит «второй», глядя на напарника. «Первый» щёлкает последний раз кнопкой ручки и убирает её в нагрудный карман пиджака, передавая блокнот, в который записывал все ответы Ханагаки, партнёру. Тот, в свою очередь, опускает его себе на колени, смотря на брюнета. — Спасибо за сотрудничество, Ханагаки-сан. Мы учтём всё, что Вы сказали, и выдвинем преступнику соответствующие обвинения. Вы будете писать на него заявление? — Не думаю, — бормочет Такемичи, уже порядком утомлённый этим разговором и почти полностью погружённый в свои мысли. — Что ж, — офицеры переглядываются и одновременно встают со стульев, убирая их в сторону от больничной койки. — Тогда мы пойдём, всего хорошего и скорейшего Вам выздоровления. Когда служители порядка уже были у двери в палату, готовые выйти наружу, Такемичи дёргается в их сторону и, игнорируя боль, восклицает: — Подождите! — дождавшись, когда внимание вернётся к нему, он продолжает. — Я могу оформить опеку над детьми? «Первый» и «второй» переглядываются и оба смотрят на парня нечитаемыми взглядами. В итоге, прочистив горло, «первый» говорит: — Это, честно говоря, совсем не то, о чём Вы, Ханагаки-сан, должны сейчас думать. Но, видя непреклонный взгляд брюнета, он вздыхает и отступает чуть в сторону, давая слово своему напарнику. — Ханагаки-сан, Вы уверены? Вы хоть знакомы с этими детьми достаточно? — тут же спрашивает тот и в ответ получает твёрдый кивок на оба своих вопроса. — Хорошо. Вообще, да, Вы сможете оформить над детьми опеку. Вы хотите сразу троих детей? — и снова парень кивает. — Думаю, мы сможем решить этот вопрос. Совсем скоро будет суд над тем мужчиной и изъятие родительских прав. Мы можем повлиять на следствия, тогда суд перенесётся на более позднюю дату — это даст Вам время на дополнительное обдумывание и время до окончательного выздоровления. Если Вы не передумаете, суд сможет повременить со сдачей детей в детдом на тот период времени, который отведётся Вам на сбор нужных документов и справок. Вас устраивает такой вариант? — Да, — решительно отвечает Ханагаки, даже сейчас уверенный, что если уж ему и дадут время, он уже не передумает. У парня вообще складывалось такое ощущение, что судьба сжалилась над ним и дала ему шанс на исполнение его тайных желаний, за мысли о которых он неоднократно корил сам себя. — Хорошо, — говорит «первый», в который раз окидывая молодого мужчину на койке нечитаемым, странным взглядом. — Но так как Вы одиноки, Ханагаки-сан, Вы не сможете усыновить и удочерить их, лишь оформить простую форму опеки. — Неважно, — для Такемичи и правда это было неважно, ведь если он сможет уберечь этих детей от ужаса сиротства (хотя, по сути, отцом или братом им он не будет), то этого будет вполне достаточно. — Отлично, — «второй» хлопает в ладоши, и от резкого звука Ханагаки морщится. Парень ловит виноватый взгляд, но это не мешает офицеру продолжить: — Тогда нам осталось взять Ваши контакты для дальнейшего сотрудничества и дождаться разговора с детьми. Прошу прощения, но это обязательный процесс в данном случае, ведь нельзя ничего делать сейчас без согласия одной из сторон. — Я понимаю, — Такемичи кивает, ничуть не слукавив. Из коридора снова доносится шум, совсем рядом с дверью в палату. Никто не обращает на это внимание, когда «второй» снова начинает говорить: — Что ж, тогда вот Вам блокнот и ручка, на— Но он не успевает закончить предложение, как его почти швыряет в сторону из-за резко открывшейся двери в палату. «Первый» тут же тянется рукой к кобуре, но одёргивает её, когда видит в дверях лишь подростка. Такемичи смотрит на Тайджю и ловит его ответный взгляд, когда мальчишка говорит всего одно слово, от которого всё внутри парня переворачивается вверх дном: — Хотим.