С минус трёх

Он снова был там. В том злосчастном доме, в той отвратительной разгромленной комнате. Он опять был прижат к тому сломанному на пополам журнальному столику, в луже собственной крови, непрерывным потоком льющейся из открытого перелома. Он смотрел перед собой ошалелым взглядом, а его губы раскрылись в немом крике, пока огромный мужчина склонялся над своим сыном. Такемичи пытался пошевелиться, произнести хоть звук, но всё, что ему осталось, — смотреть на то, как его ребёнка душат, и мысленно кричать. В затылке набатом бил чужой жуткий смех и беспомощные хрипы, гул из голосов стоял в ушах. И было такое ощущение, как будто голову тисками сжимает, до хруста черепа, до красного цвета перед внутренним взором. — Это всё твоя вина, — издевательски протягивает мужчина и смотрит на Такемичи, пока давит стопой. Кажется, он знал, он видел все его внутренние метания и наслаждался его беспомощностью, раз за разом заливаясь отвратительным хохотом. Такемичи вскакивает со своего места, когда прорывается его голос, и кричит. В следующую секунду он сгибается пополам, прижимая руку к рёбрам, и беззвучно плачет от боли. Криков больше нет, остатки кошмара растворяются, отступают под натиском ослепляющей боли. Слёзы почти полностью пропитывают повязки на лице, отчего зашитые раны начинает щипать. Парень аккуратно откидывается назад, его взгляд помутнел от слёз, застилающих их, поэтому он не видит, кто пришёл, когда дверь палаты резко распахивается. Такемичи смаргивает влагу и смотрит в обеспокоенное лицо Шиничиро, который что-то ему говорит, но сквозь звон в ушах не было ничего слышно. Он поднял левую, здоровую, руку в знаке «подожди» и глубоко осторожно вздохнул. Боль в рёбрах стала отступать, а звон прошёл, возвращая брюнету способность слышать. — Привет, — хрипит Ханагаки и морщится от собственного голоса, сухо сглатывая. — Я убью тебя когда-нибудь, — дрожащим голосом выдавливает Шиничиро и проводит рукой по лицу. — Если не сдохнешь раньше. Такемичи улыбается с раздражённой нежностью и похлопывает рукой по койке рядом с собой, призывая присесть. Когда Сано садится в уровне его бёдер, старший спрашивает: — Как узнал? — Твои детишки рассказали, — выдыхает младший и мотает головой, в следующую секунду сердито хмурится. — Скажи мне, ты дурак? Нахер ты самопожертвованием заняться решил, мученик хуев? — Он бы убил их, — просто говорит Такемичи, слегка пожав плечами, за что получает ещё один взгляд, полный гнева. Только вот он знал, на что конкретно злится младший. — Послушай, Шиничиро, это уже случилось, я жив, дети в порядке. Всё обошлось лучше, чем могло, тебе не стоит— — Заткнись, — перебивает Сано, его голос опять дрожит. Он судорожно вздыхает и прочёсывает волосы рукой, сильно дёргая пряди. — Как бы то ни было, ты не должен собой жертвовать ради кого-то. — Но… — Нет. Ты не будешь со мной спорить, тогда мы не поругаемся, и я смогу нормально у тебя спросить, как ты себя чувствуешь. — Хорошо, — Такемичи устало вздыхает и поудобнее откидывается на подушку, пропитанная слезами повязка неприятно щиплет раны, а высохшие дорожки на щеках стягивают кожу. — Спрашивай. — Итак, — Шиничиро складывает руки на коленях и поворачивается к Ханагаки корпусом. Старшему казалось, что у него горит то место, где младший прижался своим бедром к его, но он быстро отмёл эту мысль. — Как ты себя чувствуешь? — Ну как тебе сказать, — Такемичи красноречиво кидает взгляд на свою загипсованную руку и прижимает левую к себе поближе. — Меня буквально собрали по кусочкам, но сейчас, думаю, всё намного лучше, — а потом тише, скорее для себя. — Хотя я не уверен, в меня столько обезболов пихают. — Я не сомневался, — устало выдыхает старший Сано и хмурится, смотря на друга, в глазах его отчётливо читалось беспокойство за него. От этого у Такемичи защемило в районе сердца, он не хотел, чтобы за него волновались. Мужчина легко дёргает приятеля за штанину и ободряюще улыбается, от чего выражение лица Шиничиро невольно смягчается. — Эй, со мной всё будет в порядке, — тихо говорит старший. — Через несколько недель мне должны уже снять швы, а там и выпишут сразу же. Парень сощурил глаза, глядя на лежащего друга, и покачал головой. Он потёр пальцами переносицу и пробормотал себе что-то неразборчивое под нос, обратив внимание на Ханагаки только тогда, когда тот снова подёргал его за штанину. — Ты не знаешь, что сейчас с Шиба? — он имел в виду всех троих детей, но Сано его понял, поэтому ответ пришёл незамедлительно: — Они сейчас у тебя дома должны быть, с ними наши парни сидят и мент какой-то. Контролирует, чтобы не свинтили, что ли? Что они-то сделать успели? — Кстати, говоря об этом, — почти прошептал Такемичи и перевёл дыхание. Этот разговор его сильно утомлял, он выдыхался гораздо быстрее из-за травм и действия лекарств. — Они как раз ничего и не сделали. А вот я, похоже, всё же стану отцом. Или братом. Или ещё хрен знает кем, я не знаю, как дети захотят меня называть, хоть опекуном или просто по имени, как раньше. — Это… — Шиничиро сглатывает и смотрит на Такемичи нечитаемым взглядом, некоторое время храня молчание. Потом он прокашливается и всё же продолжает мысль. — Это очень серьёзный шаг. Ты уверен, что хочешь взять этих детей? — Да, — без раздумий отвечает Ханагаки, чем заслуживает взгляд, полный уважения, нервозности и чего-то ещё, что он не смог разглядеть в чужих глазах. — Иначе детей просто отправят в приют, а там не факт, что отдадут в нормальную семью. — Типа «не для вас батя розочки растил», да? — с ухмылкой спрашивает Шиничиро, на что старший хохотнул, тут же скривившись от боли, пронзившей грудную клетку. Хоть он сейчас и на обезболивающих, от резких движений всё равно приходит ощутимый дискомфорт. — Что-то вроде того, — говорит Такемичи, голос его стал чуть более вялым. — Позавчера разговаривали с двумя офицерами, они будут курировать моё дело. Они убедили начальство судить отца детей только тогда, когда меня выпишут, чтобы я мог участвовать в процессе и забрать их. — Круто, — отвечает Шиничиро и, видя, что его друг чуть ли не носом клюёт, встаёт с насиженного места. — Ага, я вижу, что тебе пора баиньки, так что отвлекать не буду. Готовься завтра встречать гостей, парни не позволят мне опять прийти к тебе одному. — Я буду только рад, — говорит Ханагаки с улыбкой. И всё равно, чему именно будет он рад — компании и одному Шиничиро. — До завтра. — Пока. Выздоравливай поскорей, Такемичи. *** На следующий день, как и обещал Шиничиро, к нему в палату завалилась вся их компания, вместе с детьми, которые тут же обступили его со всех сторон. Младшие непрерывно спрашивали Ханагаки о самочувствии и держались за пальцы его здоровой руки, Тайджю же молчал, держа руку на плече парня. Было видно, что ему особенно плохо от травм Такемичи, и старший уже несколько раз объяснял подростку, что в этом всём нет его вины. Также в тот день, когда посетители вдоволь наобщались с пациентом и ушли, чудом утащив детей, к нему нагрянули полицейские с новостями. Оказывается, отец Шиба вдруг изъявил желание забрать детей, а не отказаться от них, даже потребовал хорошего адвоката для этого. Откуда у него такие средства, учитывая, что он всё пропивает, — не понятно. Но офицеры заверили Такемичи, что даже с профессионалом своего дела мужчину не оправдают и детей не отдадут. А вот самому Ханагаки они посоветовали нанять адвоката, даже предоставили контакты некоторых из них. Ещё они сказали, что ознакомились с условиями его страховки, из-за чего вынесли вердикт: средств со страховки здоровья хватит на найм хорошего адвоката — а это уже минус одна проблема. С полицейскими Такемичи периодически связывался, в частности, чтобы проверить, как там дети, потому что каждый день один из них находился рядом с ними в его доме в качестве надзирателя и в больницу к парню часто не пускал. Спустя две недели раны на лице Ханагаки зажили достаточно для того, чтобы ему можно было снять швы. Последние струпья с них также сошли, остались только розовые шрамы, которые нельзя было не заметить. А спустя ещё два дня его, наконец, выписали из больницы, выдав рецепты на все необходимые препараты и направления, также обязали его в определённый срок прийти на обследование и снятие гипса. Когда он вернулся домой, то бросил сумку у порога, и его тут же с криками втянули в многоручные объятия, а Шиничиро, который сопровождал его, только смеялся с этого. Младшие дети плакали, обнимая его за пояс с двух сторон, а старший позже был втянут в короткие, но крепкие объятия от Такемичи, но возражать не стал. Офицеры, которые оба оказались в его доме, тут же увели парня на разговор, где сказали, что надо срочно начать собирать все нужные документы. Оказалось, ему нужны справки с налоговой, трудовой договор с постоянного места работы, паспорт и копия, страховая выписка, медицинская карта, документы, подтверждающие проживание в подходящих для детей условиях, и справка от психолога. В общей сложности на сбор всех нужных документов у Такемичи ушло чуть больше недели. Но это не означает, что всё было легко, нет. За это время парень жутко замотался, его еле-еле приходящие в себя рёбра «спасибо» ему только не сказали, наоборот, материли на всех языках мира. Ещё ко психологу пришлось записываться заранее, а в налоговой за одной единственной справкой пришлось отстоять километровую очередь и побеседовать со злой работницей. Но в остальном, всё прошло более-менее хорошо, а своего начальника Такемичи был готов чуть ли не расцеловать: он мало того, что сделал ему копию трудового договора прямо на месте, так ещё и оформил оплачиваемый больничный на два месяца, видя, в каком ужасном состоянии его работник. А когда настал день суда… Ханагаки думал, что его мозг взорвётся или, наоборот, скукожится в размер грецкого ореха. Отец детишек стоял на своём до последнего, он всячески уговаривал судью отдать ему детей, а его адвокат его всячески поддерживал в этом. Честно говоря, Такемичи не совсем слушал, что ещё наговорил этот мужчина, он лишь искоса бросал на него тяжёлые взгляды и молча ждал. А когда ему дали слово и попросили свидетельствовать, Такемичи выдохнул в тканевую маску, которую дали ему накануне, и встал с места. Он говорил монотонно и сдержанно, не показывая лишний раз эмоции и стараясь не дёргаться. Его слушали внимательно, лишь иногда задавая вопросы, пока адвокат Шиба вдруг не вскочил с места с почти криком: — Протестую! — он дождался сдержанного кивка судьи и продолжил, уже менее эмоционально. — Прошу меня простить, но у меня есть сведения, что уважаемый Ханагаки-сан совершил незаконное проникновение в чужой дом, а перед этим систематически настраивал бедных детей против их собственного отца. Он устроил раздрай в чужой семье и теперь хочет забрать детей, выставляя себя жертвой. — Ханагаки-сан, это правда? — Да, я хочу забрать детей, — просто и легко отвечает Такемичи, от чего по рядам присяжных пробежали шёпотки. — Но, как я сказал ранее, вломился я в чужой дом лишь из чистых побуждений, я застал этого мужчину за удушением ребёнка. В доме стоял грохот и крики, соседи даже не могли вызвать полицию вовремя. — Я понимаю, — говорит судья, окидывая парня внимательным взглядом. — Но Вы уверены, что хотите забрать детей? — Да, уверен, — отвечает брюнет, сохраняя лицо, когда адвокат отца Шиба опять вмешивается: — Пусть уважаемый Ханагаки-сан снимет маску, — и, поймав на себе взгляд судьи, кивает и продолжает: — Мы все должны увидеть лицо того, кто хочет взять опеку над детьми, это— Судья машет коротко рукой, не впечатлённый его доводами, и адвокат замолкает. Он уже хочет что-то сказать, но тут поднимает руку адвокат Такемичи и, дождавшись кивка от судьи, говорит: — Да, все должны увидеть, что подозреваемый сделал с моим клиентом. Тут дело не в переломе или сотрясении, а в следах на всю жизнь. Ханагаки-сан, если Вам удобно. Такемичи только пожал плечами. Его не очень сильно напрягали его шрамы, маску он надел только потому, что ему так сказали. Вакаса вообще недавно сказал, что эти шрамы придают ему шарма и сексуальности, и никто это оспаривать не стал, поэтому брюнета это не очень-то и волновало. Парень подцепил маску за ухом одним пальцем левой руки и стянул её с лица, обнажая длинные шрамы на правой щеке. Зал ахнул, адвокат Такемичи отвёл взгляд, а судья неловко прокашлялся. — Что ж, это ещё раз свидетельствует о жестокости подозреваемого, обвинения будут выдвинуты немедленно, — говорит судья, тон его холоднее льда, когда он бросает взгляд на напрягшегося огромного мужчину и его поникшего адвоката. — Ханагаки-сан, — обращается он к парню более нейтрально. — Дети Ваши, поздравляю. На этом заседание суда окончено. В гробовой тишине раздался стук деревянного молотка.