Найди меня на карте своего сердца...

      Юнги откидывает голову и громко смеётся.       — Послушай, мальчик, — снисходительным голосом терпеливого преподавателя заявляет он, — я не знаю, какие цели ты преследуешь, заявившись сюда и задавая мне такие неуместные вопросы, но мне с тобой говорить не о чем, я доверяю своему мужчине…       — О, Аллах! Как часто я это слышу! — закатывает глаза омега и грузно усаживается в низкое кресло. — Думаешь, ты один такой? Мой муж, как бы поприличнее выразиться, чересчур любвеобилен!       — Это какой-то бред! — качает головой Мин.       — Я тебя умоляю! — фыркает парень, поглаживая округлый живот. — Сайид — профессиональный пикапер! Сценарий постоянно один и тот же! Но всё, что он показывал и дарил тебе, как и сотню другим шлюхам, а ты и есть его шлюха, — выплёвывает он, указывая на Юнги изящным пальцем, — он сначала тестировал на мне. Я был первооткрывателем его оригинальных ухаживаний.       — Я не понимаю…       — Ты сейчас согласишься со мной, — заговорщицки, словно общаясь с близким другом, произносит парень, — но секс после горячего чувственного танца с мечами, наверное, самый фантастический!       Юнги без сил опускается на кровать и до боли сжимает руки в кулаки. Тот самый страх, что всё это нереально, что он видит в глазах Чон только то, что сам хочет видеть там, снова начинает своими холодными мерзкими щупальцами пробираться под его кожу.       — А затонувший корабль вы уже осматривали? — игнорируя ступор Мина, продолжает заколачивать гвозди в гроб совсем нежной, еще не окрепшей любви Юнги он. — А знаешь, где он открыл мне своё сердце?       — Уходи! — остервенело кричит Мин, вскакивая с постели. — Убирайся отсюда!       — Он возил меня в Мекку, — «стреляет в упор» парень, — и там признался в любви!       — Он сделал мне предложение, — обречённо шепчет Юнги.       — Ты сам вообще веришь, что такой, как он, посмотрит на такого как ты?! — тяжело поднимаясь на ноги, спрашивает омега. — Ты просто очередная дырка! Да, ты красив и, возможно, мало-мальски интересный, но по факту ты — никто. И мой тебе совет — забирай своих студентов и возвращайся в Корею. Здесь тебе ничего не светит, я этого не допущу! — с этими словами парень вразвалочку подходит к двери и выходит из номера.       Мин падает на пол и яростно сжимает плечи руками, не замечая горьких слёз, что нескончаемым потоком текут по щекам. Кричит, закрывая рот трясущимися руками, до крови царапает грудь, где всё медленнее стучит сердце и, в конце концов, неподвижно замирает. Под его рёбрами самая настоящая мясорубка, она нещадно перемалывает внутренние органы, причиняя невыносимую адскую боль.       Юнги не понимает, сколько прошло времени, пока он лежит на твёрдом полу, снова и снова прокручивая в голове слова, смех, поступки Хосока… Его поцелуи, нежные прикосновения, страстные признания и обещания… Всё то, что он узнал о нём за две недели нахождения в Саудовской Аравии, всё, что понял рядом с ним…       — Это всё ложь, — сам себе шепчет он, усаживаясь. — Это гнусная, возмутительная ложь! — выдыхает с облегчением. Чон любит его, и Мину не нужны слова, он остро ощущает это, знает наверняка. Сейчас поверить в бред наглого мальчишки, значит, предать их чувства, всё то прекрасное, что было и есть между ними.       Быстро утерев мокрое лицо рукавом водолазки, он на четвереньках ползёт к своему чемодану, нервно дёргает молнию. Откидывает крышку, и на пол летят аккуратно сложенные вещи, любовно завёрнуты подарки для папы и Гук-и, косметичка, аптечка…       — Господи, где же она? — бубнит себе под нос и шарит пальцами в боковых узких карманах. — Я не выбрасывал её, не выбрасывал! — вспоминает, что был в брюках, в которых прилетел из Сеула, снова роется в куче одежды, находит штаны, проскальзывает ладонью в задний карман и вытаскивает небольшой прямоугольник зеленого цвета из бумаги с латексным покрытием. — Слава Богу! — подскакивает на ноги и несётся к стационарному телефону. Влажные пальцы скользят по кнопкам, он снова и снова сбрасывает набор. В конце-концов, цифры поддаются, и он о облегчением выдыхает, вслушиваясь в долгие гудки. — Госпожа Сон, здравствуйте, это Мин Юнги, мне нужна ваша помощь!       Десять минут Юнги беспокойного меряет шагами сьют, без конца снимает блокировку с экрана телефона, чтобы проверить время, а минуты текут так катастрофически медленно…       Осторожный стук в дверь настолько пугает его, что сотовый выскальзывает из влажных ладоней на покрытый ковролином пол, и по яркому гладкому экрану расползается тонкая паутинка трещин. Мин подлетает к двери и рывком распахивает её.       Всегда собранная, в классическом деловом костюме, на высоких шпильках Сон Е Джин входит в номер и скользит умным проницательным взглядом по раскиданной одежде и поднимает глаза на мертвенно-бледное лицо Юнги.       — Я так понимаю, времени обсуждать то, что произошло у нас нет.       — У меня самолёт в Сеул, в десять часов вечера, я не могу пропустить рейс. До отлёта мне надо попасть в Хаиль и обратно, — на одном дыхание произносит Мин.       — Сейчас половина третьего, туда и обратно более тысячи километров, — вслух рассуждает она.       И только сейчас Юнги, наверное, понимает, насколько бредовая его затея. Ему ни за что не успеть взглянуть Хосоку в глаза и выполнить обещание данное ему — всегда и во всём доверять.       — Простите, что отвлёк вас от дел, — обречённо шепчет Мин и, бессильно опустившись на кровать, закрывает лицо руками. — Это нереально…       — Конечно, нереально, — соглашается Джин, вынимая из кармана жакета телефон. Кому-то звонит и произносит всего несколько слов на арабском, среди которых он отчётливо слышит название города, где родился Чон. Сбрасывает вызов и поворачивается к Юнги: — по земле. Соберите чемодан, господин Мин, через пятнадцать минут я вернусь за вами и провожу на вертолётную площадку, — с этими словами коротко кивает и поспешно покидает сьют.

***

      Чуть больше двух часов, и вёртолёт начинает плавно снижаться на специально огороженную территорию за резиденцией аль Саедатов. Его даже не удивляет, что местный диспетчер дал разрешение на посадку, видимо, госпожа Сон предупредила о его визите.       Всю дорогу до Хаиля он в мельчайших подробностях прокручивал в голове всё, что случилось с ним на этой земле за последние две недели. Правду, которую он узнал от Хосока о его чувствах к Юнги, правду, которую сам рассказал. Их страстные занятия любовью, долгие разговоры, искренние признания, общие планы. Снова и снова, будто подпитываясь этими воспоминаниями, чтобы не потерять ту нить, которая связала их навсегда, чтобы не утратить веру.       Когда перед ним распахивают дверь, он выпрыгивает из вертолёта и срывается на бег. Ему нужен Чон, как можно быстрее. Его успокаивающий взгляд, его крепкие объятия. Даже слова не нужны, Мин сам всё почувствует, когда увидит его, крепко прижмётся к нему, жадно вдохнёт его запах.       Он залетает в парадные двери резиденции и кричит, разрывая голосовые связки:       — Хосоооок! Хосоооок!       — Юнги?! — Мин резко разворачивается и оказывается в тёплых объятиях Тамира. — Что случилось, мальчик? — обеспокоенно спрашивает он, заводит Юнги в одну из гостевых комнат на первом этаже и усаживает на яркие подушки.       — Мне нужен Хосок, пожалуйста, скажите ему, что я здесь! — нервно произносит Мин. — Мне надо с ним поговорить!       — Сайида здесь нет, — качает головой Тамир.       — Как нет?! Он сказал мне, что едет сюда, — поднимает на него глаза, полные слёз, Юнги.       — Здесь его не было с праздника по случаю дня рождения двойняшек…       — Тамир, простите, но я не верю Вам, — вскакивает на ноги Мин. — В этой жизни, кроме папы, я доверяю только его слову, — снова выскакивает в прихожую. — Хосок! — отчаянно кричит он. Его трясёт, он должен возвращаться в Эр-Рияд, его ждут студенты, он не может бросить их, но и вернуться, не поговорив с Чоном, он тоже не может.       — Тебе же сказали, его здесь нет! — слышит он низкий мужской голос и резко разворачивается. Высокий широкоплечий мужчина в золотой гондуре перед ним не нуждается в представлении.       — Вы отец Хосока? — напрямик спрашивает Юнги. — Простите, я не знаю Вашего имени…       — Перед тобой Его Высочество наследный принц Королевства Саудовской Аравии Кирман Намир Джад Ибн Унар аль Саедат, — громко произносит толи слуга, толи представитель охраны. Мин с удивлением обнаруживает, что они с отцом Чона уже не одни. Вокруг них какие-то люди, Яран, старший муж, Тамир и Лейла. Все шокировано смотрят на Юнги и после слов молодого альфы как по команде склоняют головы.       Мин стоит как вкопанный, пытаясь составить предложение из того, что было произнесено вслух. Когда слова складываются в логическую цепочку, словно кто-то мощно ударяет его в грудь.       Воспоминания бесконечной каруселью врываются в мозг.       Слова Тэхёна в автобусе в аэропорту две недели назад: «Наш принц нормальный, просто иногда мнит себя королем!»       Их поездка в Королевскую резиденцию. Тогда Юнги даже не удивился, что Хосок так просто вхож туда.       «Лейла — родственница короля.»       «Ты знаешь, кто мой отец? А дед? Да одно моё слово, и тебе отрубят голову.»       Дыхание Юнги сбивается и он еле слышно переспрашивает:       — Кто?       — Его Высочество наследный принц Королевства Сау… — снова начинает парень, но резко замолкает, когда Кирман вскидывает руку и чётко произносит:       — Оставьте нас!       Ему не надо давить ни своей властью, ни силой альфы. Достаточно низкого громоподобного голоса. Члены семьи и прислуга снова молча кланяются и расходятся. Они остаются вдвоём. Юнги прямо смотрит в глаза мужчины, подмечая их внешнюю схожесть с Хосоком. Его отец — принц?! Это значит…       — Он тоже принц? — как-то потеряно спрашивает он.       — Да, мой сын — наследный принц провинции Хаиль, — глядя на Мина неприязненным взглядом, отвечает Кирман. — Когда Аллах призовёт душу моего отца — короля Саудовской Аравии, Сайид займёт моё место.       — Не может быть! — Мин зарывается пальцами в волосы и с силой тянет их. — Мне нужно поговорить с ним прямо сейчас, пожалуйста, — умоляет он, на подкорке мозга чувствуя, как утекают последние минуты, как натягивается и трещит волшебная связь между ним и Чоном.       — Послушай, щенок! — рычит альфа, делая шаг в сторону Юнги. — Не испытывай моё терпение! Садись в вертолёт и забудь о нём навсегда!       — Вы сейчас поступаете, как Ваш отец! Вы лишаете его возможности быть счастливым! — сокрушенно качает головой Мин. — Я приехал сюда, чтобы поговорить с Хосоком и не уйду пока… Вы понимаете, он любит меня…       — Ты, действительно, считаешь, что эта земля, этот народ примут тебя?! — сквозь зубы говорит Кирман. — Сайид не откажется от престола из-за безродного щенка, я не позволю ему этого! Однажды он возглавит Королевство, и костьми лягу, чтобы на его пути ничего не встало!       — Мне плевать на то, что вы думаете и говорите, — отрывисто бросает Юнги. — Я не поступлю с ним так, как вы поступили с его матерью! Я не уйду, не оставлю его!       — Хорошо, — снова вскидывает руку Кирман, — вы поговорите. Но… ты не боишься за своего папу?       — Причём здесь он? — гордо вскидывает подбородок тот.       — Насколько я знаю, твой папа пытался убить своего мужа и два года был в федеральном розыске, — словно к нерадивому ребёнку обращается альфа. — Покушение на убийство — серьезное преступление!       — Это было пятнадцать лет назад! — кричит Мин. — Мой отчим выжил!       — Один звонок, и твой папа будет гнить в тюрьме до конца своих дней!       Время замирает, и в прихожей воцаряется тишина. Гнетущая и оглушительная тишина. Юнги беспомощно прикрывает глаза и обхватывает себя за плечи трясущимися руками, пытаясь устоять на ногах. Раскрытые тайны, нешуточные угрозы, наконец, делают своё дело. Он сдаётся. Отпускает нить, что так крепко соединила их на этой святой земле. В тринадцать лет он смирился с насилием, чтобы защитить папу, сегодня он выбирает смерть, чтобы снова уберечь родителя. Отказывается от возможности дышать, потому что его жизнь без Хосока равносильна смерти, и это в тысячи раз больнее, чем семнадцать лет назад.       — Яран, — громко зовёт Кирман, и когда омега появляется в прихожей, поворачивается к нему и властным голосом говорит: — Проводи нашего гостя, пожалуйста, на вертолётную площадку, — с этими словами разворачивается и, не прощаясь, скрывается в коридорах резиденции.       Мин в сопровождении старшего мужа как под гипнозом спускается со ступенек парадного входа и идёт в сторону вертолёта, винты которого уже мощно вращаются, словно окончательно стараясь отрезать его от этого места. Поднимаясь по ступенькам, Юнги резко оборачивается и, стараясь перекричать шум, спрашивает:       — Яран, ответьте мне на один вопрос, и я обещаю, я сяду в этот чёртов вертолёт и улечу навсегда.       Омега кивает, даже не стараясь скрыть сочувствие в карих проницательных глазах.       — Хосок женат?       Мужчина тяжко вздыхает, после чего отходит от вертолёта на безопасное расстояние, и ещё один уверенный кивок разбивает сердце Юнги на миллион острых осколков.

***

      В аэропорту короля Халида многолюдно и шумно, впрочем, как и каждый день. Цыплята, бесформенной толпой обступив Тэхёна и Чимина, вспоминают самые яркие моменты путешествия, а по факту закрывают их от взглядов охраны и людей, спешащих на свои рейсы. Тэ беззвучно плачет, уткнувшись в шею Пака, который крепко прижимает того к груди. Чимин еще держится, но Юнги знает, когда их самолёт поднимется в воздух, он перестанет сражаться со слезами. И, несмотря на то, что их дальнейшие планы оговорены, Мин понимает, как тяжело омегам расставаться даже на незначительный срок.       Не отрывая напряжённого взгляда от большого электронного табло, где отображается время, Юнги мысленно молится, чтобы Чон не пришёл, опоздал, забыл… Он бы мог сказать, что прекрасно знает альфу и тот обязательно приедет, чтобы проводить их, но больше он ни в чём не уверен…       Видимо, Мин молился не тем богам, потому что в нос ему резко ударяет родной аромат, и любимый голос рвёт душу:       — У меня для тебя сюрприз!       — Сохи, — обращается Юнги к омеге с ярко-розовыми волосами, которая стоит рядом с ним, — ты за старшую. Веди всех на регистрацию, я сейчас подойду, — после чего поворачивается к Хосоку.       Его уверенность слегка ослабевает, когда он замечает в руках альфы загранпаспорт и билет на самолёт.       — Мне удалось урвать последнее место на ваш рейс, — с неотразимой улыбкой произносит тот. — Я лечу с тобой в Корею, mahbubi! Понял, что не смогу без тебя ни одной лишней минуты. Пока ты будешь решать вопросы с увольнением, я буду очаровывать твоего папу!       — Я так не думаю, — равнодушно отвечает Мин.       — Я не понимаю…       — У нас был договор на одиннадцатидневное перемирие. РИТ подошёл к концу. Ты обещал исчезнуть из моей жизни навсегда, — слова даются Юнги легко, потому что его сердце больше не бьётся.       — Типа ролевые игры? — озадачено хмыкает Чон.       — Больше никаких игр! Я улетаю домой, а ты остаёшься, там ты мне не нужен…       — Что с тобой?! В тебя опять кто-то вселился? — непонимающе выдаёт Хосок.       — Всё, — просто отвечает Мин.       — Что всё?       — МЕЖДУ. НАМИ. ВСЁ. КОНЧЕНО.       Альфа озадаченно хмурится и, запрокинув голову вверх, долго выдыхает.       — А что тогда было между нами всё это время?       — Ты классно трахаешься, Чон! Это у тебя не отнять, — пожимает плечами Юнги.       — Ты пел песню и смотрел мне в глаза, — обречённо шепчет Хосок, грубо хватая Мина за предплечье.       — Я тебя умоляю! — звонко смеётся Мин, вырывая руку. — Я пел её для Пака и Тэ.       — Суток не прошло, как ты признался мне в любви!       — Я кончал тогда, — закатывает глаза Юнги, — кому, как не тебе знать, что во время оргазма мы часто совершаем глупые поступки! — разворачивается и, хватая влажной ладонью ручку чемодана, уже собирается идти в сторону стоек регистрации, но тихие слова заставляют его замереть.       — Ты врешь мне, mahbubi! Я чувствую твою боль, твой страх! Твоё сердце плачет. — Чон поднимает руку и легко прикасается к плечу Мина. — В Джидде ты взял с меня обещание, что, если ты однажды сбежишь от меня, я буду искать тебя, пока не найду…       — Послушай меня, Чон Хосок, я скажу это только один раз, — рычит Мин, резко разворачиваясь. — Пять лет назад ты сломал мою жизнь. Фактически силой взял меня и без согласия поставил метку. Я так долго не мог прийти в себя и завести нормальные отношения, что мне пришлось обратиться к психотерапевту. То, что было здесь — это закрытие Гештальта! Я перестал тебя ненавидеть. Теперь я, альфа, смогу встретить омегу и начать новую жизнь. У меня будут правильные отношения. А не вот эта вся грязь! — выделяя последнее слово, выдыхает он.       Его грудь сжимает ржавыми тисками, но это не его ощущения, боль чувствует Хосок, а он её перенимает. Юнги «сжигая мосты», резко выдёргивает из рук Чона паспорт, точным движением рвёт его на две части и бросает на пол между их ногами.       — Прощай, Сайид Хосок Хоуп ибн Кирман аль Саедат, — с равнодушной улыбкой произносит он и, наконец, находит в себе силы уйти.

***

Сеул

      Мин отпирает замок и бесшумно входит в дом. Родной запах сирени тут же обволакивает его. Он бы не удивился, обнаружив папу, задремавшим в любимом кресле в прихожей или суетящимся на кухне, чтобы в этот ранний утренний час встретить долгожданного сына завтраком. Но сейчас он даже благодарен звенящей тишине, окутавшей гостинную. После продолжительного полёта, во время которого они с Чимином толком не разговаривали, прибывая каждый в своих мыслях, долгого прощания с цыплятами в аэропорту эта абсолютная тишина была как нельзя кстати. Юнги в темноте входит в свою комнату, оставляя чемодан и сумку у двери, и, включив свет в ванной, упирается руками в раковину. В Саудовской Аравии он нашёл в себе силы смотреть в глаза отца Хосока, смотреть в любимые глаза, но встретиться в зеркале со своими смелости нет.       Он поднимает руку и кладёт ладонь на зеркало, закрывая то место, где отражается боль, туда, где погас свет, туда, где надежды больше нет. Крепко зажмурившись, он размахивается и впечатывает кулак в лицо напротив. Правую руку опаляет огнём, из разодранных костяшек, разлетаясь в разные стороны, брызжет кровь. До глубоких вмятин кусая губы, Мин снова и снова крушит блестящую в свете ламп поверхность, чтобы никогда больше не увидеть в её отражении свои мёртвые глаза.       Сокджин вскакивает с постели, пытаясь отбросить остатки сна, и замирает посреди спальни. Сначала он даже определить не может, что его разбудило и почему так отчаянно колотится сердце в груди. Звук бьющего стекла заставляет его сорваться на бег. Он несётся по тёмному дому, спотыкаясь о мебель и оставленные Гуком игрушки, залетает в ванную комнату сына и потрясённо замирает. Стоя в распахнутой сорочке перед остатками зеркала, осколком Юнги режет кожу в районе левой ключицы. Бруснично-алые струйки стекают по обнажённому торсу и впитываются в брюки. Одним точным ударом по запястью Джин выбивает осколок из его руки, хватает за плечи и слегка трясёт:       — Сынок, посмотри, пожалуйста, на меня!       Юнги конвульсивно глотает воздух и переводит на Сокджина обречённый взгляд.       — Папа, помоги мне…       — Родной мой, что случилось? — стараясь крыть панику в голосе, омега хватает полотенце и крепко прижимает к порезу.       — Я люблю его, папа, я так сильно люблю его…       — Кого? — непонимающе смотрит на сына Джин.       Мин крепко жмурится, после чего снова распахивает бездонные глаза и с надрывом шепчет:       — Того, кому принадлежит аравийский церемониальный меч.       — Где вы успели встретиться? — шокировано выдыхает Сокджин.       — В Саудовской Аравии, — безжизненным голосом отвечает тот.       — Зачем ты сделал это?       — Я пытался вырезать его метку, я не смогу без него, — еле слышно произносит Мин, и из его груди вырываются горькие рыдания. — Я так люблю его папа! А он... А у него, оказывается, есть муж!       — Господи, родной! — глотая слёзы, восклицает Джин. — Мальчик мой, мне очень жаль! Пойдём, надо обработать рану.       — Я хочу видеть Гук-и... Пожалуйста, отведи меня к нему! Я не буду будить его, обещаю... Просто хочу снова почувствовать его запах.       — Сынок, ты еле стоишь на ногах, — качает головой Сокджин, — сейчас я посмотрю порез, потом мы переоденем тебя, выпьем чаю и я сам провожу тебя в детскую.       Примерно через полчаса, после затяжного спора, когда Джин настаивал на поездке в больницу, чтобы показать рану врачу, а Юнги бесконечное количество раз убеждал папу, что тот и сам отлично справится, Сокджин, наконец-то, сдаётся и соглашается зашить рану. Жизнь на улице многому его научила.       Мин отказывается от укола местного обезболивающего. Джин не настаивает, уверенный, что его сын всё выдержит. А тому, уставшему искать очаг душевной боли, чтобы контролировать её, сейчас физическая боль была очень нужна, чтобы заглушить отчаянный вой в груди.       Допивая травяной чай, Юнги уже собирается идти в комнату Чонгука, чтобы обнять своё солнышко, когда лёгкое головокружение заставляет его снова откинуться на подушки.       — Ты подсыпал мне снотворное? — прикрывая глаза, спрашивает он. — Нечестно играешь, пап.       — Тебе нужно отдохнуть, родной, — ласково отвечает Джин, укладываясь рядом, и, зарывшись длинными изящными пальцами в волосы сына, негромко шепчет: — Всё будет хорошо, сынок, всё будет хорошо.

***

      — Юнги-хён, я могу зайти? — заглядывает в кабинет начальника Чимин и, не дожидаясь разрешения, входит внутрь. — Пора поговорить, Мини! — вежливость, присущая подчиненному, мигом исчезает из его голоса, как только захлопывается дверь.       — Я пока не вижу твоего заявления об увольнении, — игнорируя слова Пака, равнодушным голосом произносит Мин.       — Я еще не написал его, мы с Тэхён-и решили, что я пока побуду здесь.       — Зачем? Я тебе не держу!       — Да посмотри ты уже на меня! — отчаянно кричит Чимин и разворачивает кресло Юнги. — Прошло две недели, как мы вернулись из РИТа, ты не ешь и, я уверен, толком не спишь. Ты можешь объяснить, что произошло у вас с Чоном?! Вы же любите друг друга!       — Мы приняли решение разойтись.       — Да хрена с два я поверю в это, — качает головой Пак.       — Господин Мин, — произносит негромко парень-омега, открыв дверь в кабинет, — Чимин просил принести Вам кофе.       — Поставь на стол, — отвечает за Юнги Пак. И когда молодой человек без слов выходит, снова поворачивается к Мину, который, задержав дыхание, как на змею, смотрит на белую фарфоровую кружку перед собой. — Тебе больно вдохнуть запах кофе, — грустно говорит он. — Я скорее поверю в захват нашей планеты пришельцами, чем в то, что вы расстались. Как бы я не относился к Хосоку в начале, сейчас я точно знаю, что он никогда бы не обидел тебя, о такой любви я, наверное, только в книгах читал, — подходит близко к Юнги и берёт его лицо в тёплые ладони. — Что произошло, Мини? Посмотри на себя. Ты — безжизненная кукла, бесчувственный робот. Ты даже больше не улыбаешься!       — Чимин, — Юнги осторожно, чтобы не обидеть омегу, отклоняется и качает головой. — Мы расстались, это было обоюдное решение. Поняли, что ни один из нас не готов к переезду, и что мы просто отлично провели время, — поднимается из кресла и, подойдя к окну, скользит равнодушным взглядом по панораме вечернего Сеула. — Если тебе кажется, что я изменился, — ладно. Спорить не буду. Но сейчас я попрошу тебя кое о чём, — поворачивает голову в сторону Пака и продолжает: — Если ты хочешь и впредь сохранить нашу дружбу, эту тему мы больше поднимать не будем. Все разговоры о Саудовской Аравии — исключительно в профессиональном контексте.       — Хорошо, — вскидывает руки Чимин, признавая поражение. — Просто я часто общаюсь с Тэ по телефону и видеосвязи, и он постоянно говорит мне, что его брат…       — Ты ходишь по краю, Пак, — грубо обрывает его Мин, — я предупреждаю тебя в последний раз! — подходит к столу и начинает собирать папки с бумагами и каталоги в рабочий портфель. — Я еду домой, а у тебя, насколько помню, еще есть дела. Так что пока ты еще остаешься моим личным ассистентом, советую вернуться к ним, — подхватывает с вешалки пиджак и, не прощаясь, выходит и кабинета.

***

      — Я думал, ты уснул с Гук-и, — зевая, поднимается с дивана Сокджин и выключает телевизор.       — Нет, я читал ему, потом просто лежал рядом. Мне надо еще поработать, — отвечает Юнги, проходя мимо Джина.       — Он очень скучал по тебе, — негромко замечает тот. — И я тоже.       — Пап, — обречённо шепчет Мин, упираясь лбом в дверь кабинета, — у меня, действительно, много работы.       — Мы сами решаем, какими нам быть сынок, — ласково произносит Сокджин, подходя сзади к Юнги, и кладёт руку тому на плечо, разворачивая лицом к себе. — Тебе всё еще больно, я знаю. Но это только твой выбор! Тебе надо прочувствовать эту боль до конца, испить её до дна и отпустить. Она сгноит твою душу, родной! Подумай, что будет со мной, с нашим мальчиком, если ты доведёшь себя до нервного срыва или, не дай Бог, до инфаркта.       — Мне осталось только вырвать сердце и растоптать его, потому что оно продолжает болеть и рваться к нему, — тихо, с надрывом выдыхает Мин.       — Так позволь этой боли выйти! Не держи её в себе! Кричи, дерись, разбей всю посуду в доме, но только не молчи! — уже не сдерживая слёз, говорит Джин. — Она убивает тебя, родной. И я не могу больше смотреть на тебя такого. Вернись к нам с Чонгуком, вернись тем, кем ты улетал туда, — целует Юнги в лоб и уходит в свою комнату.       Мин входит в кабинет и включает свет. Усаживается за стол, планируя сделать то, что от него требуется уже давно — отчёт по РИТу в Саудовскую Аравию. Каждый вечер он клятвенно обещает себе разделаться с ним раз и навсегда, но начать так и не может. Сегодня, он сделает это сегодня.       Юнги берёт чистый лист бумаги и по памяти ровным подчерком записывает отели в столбик:       Memory Hope Araviya Hotel       `Amal East Cruise Hotel       Heavens Sea Araviya Hotel       Breath Araviya Hope Hotel       Unanimity Araviya Hope Hotel       Bliss Araviya Hope Hotel       Indispensable Araviya Hope Hotel       Мин даже хвалит себя, как инвалид на реабилитации, который сегодня сделал на два шага больше, чем вчера. Ведь даже написать названия отелей, чтобы не вспомнить, как много с каждым из них связано, он до этого не мог.       Неожиданно в голове всплывают слова Тэхёна о втором отеле, о том, что его название с арабского переводится, как надежда…       Юнги берёт еще один лист бумаги, снова пишет в столбик слова и сразу же автоматически переводит их:       Memory — память       `Amal — надежда       Heavens — небеса       Breath — дыхание       Unanimity — единение душ       Bliss — блаженство       Indispensable — необходимый.       На последнем слове карандаш ломается, оставляя на листе бумаги жирную кляксу. Голова Мина конвульсивно дёргается, вскочив из-за стола, он нервно комкает листы и, уже готовый выбросить их в корзину, резко замирает. Аккуратно расправляет бумагу на столе, приглаживая трясущимися пальцами, смотрит на названия отелей, которые из-за подступивших слёз начинают расплываться и, наконец, видит то, чего раньше никогда не замечал:       Memory Hope Araviya Hotel       `Amal East Cruise Hotel       Heavens Sea Araviya Hotel       Breath Araviya Hope Hotel       Unanimity Araviya Hope Hotel       Bliss Araviya Hope Hotel       Indispensable Araviya Hope Hotel       Юнги срывается из кабинета и, быстро миновав кухню, входит в тёмный гараж. Открывает багажник своего Мерседеса и вытаскивает из него тёмную спортивную сумку. Крадучись как вор, бесшумно проскальзывает в спальню и запирает замок изнутри. Первые две ночи после возвращения он совершал дерзкие набеги на кладовую Сокджина, но трезво расценив, что папа вскоре заметит, что его коллекция странным образом поредела, решил вне дома искать то, что поможет ему притупить боль.       Какое-то время роется в ящике прикроватной тумбочки, вытаскивает штопор и со скоростью человека, победившего в конкурсе «бармен года» откупоривает бутылку красного сухого вина. Припадает к горлышку и жадно пьёт. Отставив бутылку на пол, крепко прижимает ладонь ко рту, чтобы побороть рвотные позывы. Футболка летит куда-то в угол, и на плечи мягко опускается тонкий шерстяной кардиган.       Подхватив вино, усаживается с ногами на подоконник и закрывает уставшие глаза. Алкоголь, как старый добрый приятель, никогда не подведёт. Если дни, наполненные рабочим процессом, а вечера — общением с семьёй, Мин еще может худо-бедно пережить, ночью ему не даёт сломаться только алкоголь, который, медленно и верно растекаясь по венам, сглаживает острые углы и позволяет снова вдохнуть полной грудью.       Юнги поднимает бутылку и делает ещё несколько быстрых глотков. А под прикрытыми веками, как на плёнке старого диафильма — лицо Хосока. Улыбающееся, строгое, когда тот на пороге оргазма… На губы Мина возвращается грустная улыбка, когда он вызывает из памяти каждую чёрточку любимого лица: широкие брови, вздёрнутые в наигранном недоумении; мелкие морщинки у глаз под линзами очков, когда он работает за компьютером; чувственные жаждущие губы, перед тем, как они касаются покрасневшей от возбуждения кожи Юнги. Так много моментов и так катастрофически мало их! Всё что угодно может подвергаться обоснованному сомнению, но только не чувства Чона. Даже за много тысяч километров Мин незримо осязает эту любовь, приправленную последние две недели горечью и непониманием. Только в эти минуты, когда Юнги позволяет алкоголю затуманить его разум, он по-настоящему может дышать, разрешает себе жизнь, наполненную волнующими сладкими воспоминаниями. Снова припадая к горлышку почти опустевшей бутылки, он чувствует на губах солёную влагу, которая воедино смешивается со сладкими виноградными каплями. Открывает глаза и через реку скользит затуманенным взором по яркому, словно разряженному в сияющие драгоценности, Сеулу. Как же этот город напоминает ему Эр-Рияд! Город, в котором кто-то там наверху вручил ему бесценный подарок — любовь сильного и красивого альфы. Здесь, на каждом углу, как бы это смешно не звучало, всё напоминает о Хосоке. Небо, воздух, запахи.       Мин уже решает разбавить бутылку закончившегося красного вина белым, когда слышит негромкое оповещение на сотовом. Откупорив вторую «упаковку с лекарством», он возвращается на подоконник и пьяно щурится, пытаясь разобрать на разбитом экране текст сообщения.       Пак: «Прости, что давил сегодня, я переживаю за тебя. Увидимся утром на работе»

***

      Юнги зарывается носом в подушку и медленно вдыхает запах… азалии?! Рывком подскакивает с кровати, путается в одеяле и снова падает на постель. Так, голова на месте и вроде не болит (спасибо солнечной Тоскане за качественное вино), а вот одежду ВСЮ, ПОЛНОСТЬЮ как корова слизала. Прислушавшись, он различает шум воды в душе и еле слышное пение Чимина. Не к добру! Пак обычно поёт после…       — Не может быть! — обречённо выдыхает Мин и накрывается одеялом с головой.       — Подъём! На часах почти полдень! — кричит Пак, выходя из душа. Раздвигает шторы, вытаскивает из комода боксеры и, продолжая что-то мурлыкать под нос, натягивает их.       — Скажи мне, пожалуйста, что между нами ничего не было, — жалобно просит Юнги, выныривая из-под одеяла.       — Мини, ты ничего не помнишь? — бровки Чимина ползут вверх, а в уголках глаз собираются блестящие капельки слёз. — Ты вчера приехал и предложил мне снова быть вместе, говорил, что у нас всё еще может получиться, долго целовал меня, потом… у нас был горячий секс, — голос Пака дрожит от еле задерживаемых эмоций. — А у меня последний день течки, и у нас была сцепка…       — Не может быть! — давится воздухом Мин.       — Конечно, не может! — кричит Чимин. — Я люблю свою карамельку, а ты Хосока!       — Кто тебе это сказал?! — пыхтит Юнги, отыскав в куче одежды бельё.       — Ты! Когда заявился после полуночи в дрыбаган пьяный с сумкой элитного алкоголя. Сказал, что тебе выпить не с кем, — качает головой Пак. — Разлил по рюмкам, опрокинул свою, мою, потом не стал заморачиваться и пил из бутылки. Я уложил тебя спать, а сам лёг в гостинной на диване, — хмыкает он и бросает на постель возле Мина чистую футболку.       — Спасибо, я надену свою одежду.       — Ты имеешь ввиду кардиган Чона, в котором вчера приехал?       — Твою мать…       — Ты знаешь, что больше всего меня бесит? То, как ты обращаешься со мной днём! — с болью в голосе произносит тот. — Так какого хрена ты приезжаешь ко мне ночью пьяным и молча плачешь на моей кухне?! Мы уже не любовники, но мне хотелось верить, что дружба между нами еще осталась.       Юнги молчит, не зная, что сказать и как извиниться. Выпав из реальности, он действительно забыл, что рядом с ним есть верный и преданный друг.       — Я вчера ночью написал с твоего телефона Джину, он знает, что ты у меня. А утром на работу твоему заму, сказал, что сегодня мы весь день развлекаем представителей отелей из Японии. А теперь пошли завтракать, алкаш!       Чимин, прекрасно зная, что после возвращения из Саудовской Аравии Мин ни разу не пил кофе, ставит перед ним чашку с зелёным чаем и пару круассанов с шоколадом.       — А теперь мы поговорим, — строго произносит он, усаживаясь рядом с Юнги за белый круглый столик.       — Я не могу говорить о нём трезвым.       — А придётся, я вчера весь твой годовой запас вылил в раковину!       — Ты помнишь омегу, с которым Хосок приезжал в полицейский участок? — сдаваясь, начинает Мин.       — Смутно, но помню, — кивает Пак. — С большим животом.       — Это муж Чона.       Чимин даже давится, когда слышит слова, произнесённые горьким шепотом.       — Этого не может быть, — откашлявшись, говорит он. — Я бы знал, Тэ обязательно бы поделился со мной.       — Он приходил ко мне в тот день, когда мы вернулись после ночёвки в пустыни, — совсем потеряно произносит Юнги, продолжая бездумно помешивать чай, к которому даже не притронулся, — он рассказывал мне о сюрпризах, которые для него готовил Хосок, так вот Чон возил меня в те же места. Тот парень сказал, что таких как я, у него много, и он всех так соблазняет. А я думал, что это только наше. Нечто тайное и интимное.       — Вот, чёрт! — ошарашенно моргает Пак. — Слушай, я, конечно, противник распития спиртных напитков днём, но, по-моему, ситуация требует, и раз уж у нас сегодня незапланированный выходной, — с этими слова он поднимается и достаёт из шкафа бутылку соджу и два стакана. — Ты говорил с Хосоком?       — Я летал на вертолёте в Хаиль, госпожа Сон посодействовала, помнишь директора отеля а Эр-Рияде? — Чимин несколько раз быстро кивает. — Но его не было там, хотя, когда в то утро мы собирались в пустыне, он сказал мне, что его срочно вызвали домой.       — Странно…       — Там, в резиденции аль Саедатов, — губы Мина презрительно кривятся, — я имел честь познакомиться с его отцом, — понижает голос, словно их могут услышать. — Ты сейчас будешь в шоке… Тот — наследный принц Королевства, а Чон, соответственно, провинции Хаиль.       — Да ладно! — выдыхает Пак, пытаясь полностью спрятать свое немаленькое тело за маленьким стаканчиком с соджу.       — Чимин! — близко наклоняется к нему Юнги и остро сморит в глаза. — Почему у тебя такое лицо, словно тебя это ни капли не удивило? Ты знал?       — Прости, Мини, — залпом выпив алкоголь, кается Пак, — мне сказал Тэ. И это не моя тайна, чёрт, да и не тайна это вовсе! Но ты не знал, и мы с карамелькой решили, что Хосок сам должен тебе всё объяснить. А как по твоему он смог так быстро решить вопрос с нашим арестом? — спрашивает он, глядя на вытянувшееся лицо друга. — И я о том же! Хорошо, но в аэропорту ты же говорил с Чоном?       Юнги сильно жмурится, после чего распахивает покрасневшие глаза и еле слышно выдыхает:       — Его отец угрожал моему папе и настоятельно рекомендовал убраться и их жизни раз и навсегда. Всё забыть… А я не могу, слышишь, не могу, — голос Мина хрипит, и он без конца кусает губы, чтобы не расплакаться, — Яран, старший муж Кирмана, подтвердил слова беременного омеги, когда сажал меня в вертолёт.       — Я всё равно не могу поверить! — качает головой Чимин. — Но ладно я! Как ты мог купиться на на этот бред?! Да, Хосок сразу не сказал тебе, что он принц, но и не врал никогда. Положа руку на сердце, я могу с уверенностью сказать, что таких честных и правильных людей я никогда не встречал. Что заставило тебя сомневаться?       — Запах того омеги, — на пределе слышимости отвечает Юнги. — Парень пахнет молоком, и его аромат настолько тесно переплёлся с ароматом Чона, словно они совсем недавно… — болезненная судорога стягивает его горло, и последние слова, так и не произнесённые вслух, повисают в воздухе. — Ну, или он так пахнет, потому что, без сомнения, носит его ребёнка… Это я, я сам бросил его в аэропорту, сказал, мол, классно потрахались, но ты мне больше не нужен, и я найду себе омегу и буду счастлив! — поднимает на Пака взгляд, в котором кроме тоски и огромной боли сложно еще что-то рассмотреть. — Знаешь, я запутался и уже не знаю, где правда, а где ложь, — его голос срывается, и по бледному лицу катятся горькие безутешные слёзы. — Я как побитый брошенный щенок сейчас, которой отчаянно скулит и рвётся с цепи… И умирает без своего хозяина! Чона оторвали от меня вместе с кожей… Я согласился бы даже на роль любовника, прислуги в его доме, подстилкой в его ногах… Лишь бы остаться рядом с ним! Но не могу так поступить с папой, и это рвёт мою душу на части!       Пак резко подскакивает и, наклонившись, крепко обнимает Мина со спины. Нет таких слов, чтобы утешить его, чтобы облегчит его боль. И, глотая слёзы, Чимин верит, что, возможно, его крепкие объятия хоть как-то помогут другу пережить всё это, собрать себя по кусочкам и начать жить заново.

***

      Позно вечером, вернувшись от Чимина, где весь день они то смеялись, то плакали, запивая эмоции алкоголем, Юнги наскоро принимает душ и в пижаме выходит в гостинную. На диване, свернувшись под тёплым пледом, Сокджин смотрит кулинарное шоу.       — Для меня найдётся местечко? — застенчиво улыбаясь, спрашивает он.       Джин не отрывая заинтересованного взгляда от экрана телевизора, откидывает плед и хлопает рукой рядом с собой. И, когда Мин укладывается рядом с ним и тесно прижимается к его тёплому боку, негромко произносит:       — Общение с Чимом пошло тебе на пользу. Напомни испечь для него вишнёвый пирог, который он так любит.       — Прости меня, пап! — еле слышно выдыхает Юнги, пряча лицо на плече родителя.       Сокджин порывисто выключает звук на телевизоре и поворачивается сыну.       — Тебе не за что извиняться, родной! — ласково говорит он, убирая с лица Мина отросшую чёлку. — То, что я не принимаю тебя таким, не значит, что я не люблю тебя и не стремлюсь всей душой забрать твою боль себе.       — А ты знаешь, когда она уже уйдёт и перестанет терзать меня изнутри?       — Если ты любишь, полностью она никогда не пройдёт, — совсем тихо шепчет Джин. — Со временем ты научишься жить с нею, научишься быть счастливым и находить радости в простых вещах.       — Я хочу тебе кое в чём признаться, — усаживаясь по-турецки рядом с родителем, отрывисто произносит Юнги. — Только ты сначала выслушай, а потом, так уж и быть, можешь материться.       Сокджин благосклонно кивает и удобнее устраивается на диване.       — Ну... Как бы это сказать,.. — мямлит тот и нервно чешет затылок. — Короче, я не хочу больше заниматься туризмом.       — Тааак, понятно, это из-за него?       — Нет-нет, — спешит переубедить Джина Мин, — это, скорее, из-за вас с Гук-и. Мне тяжело вдалеке от вас, я пропускаю самые важные моменты его взросления. Годы идут, а я мотаюсь по всему миру… Устал. И хочу попробовать кое-что другое?       — И чем же ты хочешь заниматься, сынок? — с неподдельным интересом спрашивает Сокджин.       — Музыкой, — уверенно выдаёт Юнги.       Джин какое-то время задумчиво смотрит в глаза сына.       — Нам нужен этот дом? — наконец спрашивает он.       — В каком смысле «нужен»? — непонимающе смотрит на него Мин.       — Нам троим нужен этот огромный особняк?       — Пап, прости, но после посиделок с Чимином за бутылочкой соджу, — Сокджин скептически выгибает бровь, — и бутылкой текилы, — закатывает глаза Юнги, — мой мозг слегка тормозит. Ты можешь выдавать информацию попроще, как для Гук-и?       — Хорошо, — негромко смеётся Джин и ласково треплет сына по волосам. — Я предлагаю продать этот дом и… купить тебе музыкальную студию.       — Ты всерьёз готов отказаться от особняка, в который вложил столько сил, чтобы купить мне студию? — ошарашенно переспрашивает Мин. — Но если я уйду с работы, и у меня ничего не получится… И где мы будем жить?       — Во-первых, не забывай, что я — владелец весьма популярного в Сеуле кафе и уж голодными своих мальчиков никогда не оставлю, во-вторых, над кафе есть отличная квартира, она, конечно, в разы меньше этого дома, но разве нам много надо? Да и до школы Гук-и оттуда ближе. И, в-третьих, ну не получиться, и хуй с ним, придумаем что-то другое?       — А что такое хуй? — слышат они сонный голосок и как по команде поворачиваются в строну двери, где в пижаме, в одном носке и с плюшевым медведем под мышкой стоит Чонгук.       — Папа, — сквозь зубы шипит Юнги, изо всех сил стараясь сдержать рвущийся наружу смех.       Сокджин сидит, выпучив глаза и старательно делает вид, что он не Сокджин, а так — предмет меблировки. Старомодный абажур!       — Иди сюда, солнышко, — зовёт мальчика Мин и, когда тот удобно устраивается между ними, терпеливо объясняет: — Тебе послышалось, он сказал «фен-шуй»!       — Но я вроде точно слышал…       — Внимание! — громко произносит Джин, пытаясь отвлечь Гук-и. — Раз уж мои мальчики здесь, я тоже хочу вам кое в чём признаться. Но только…       — Да, да, — закатывает глаза Юнги, — мы сначала послушаем, а потом будем материться. Ну давай уже, пап, колись, — подбадривает родителя он, замечая, как тот нервно жуёт губы.       — Я, кажется, встретил своего альфу, и через три дня мы летим знакомиться с ним в Италию.       — Есть какое-нибудь приличное слово, чтобы описать весь спектр эмоций, которые бурлят сейчас во мне? — ошарашенно интересуется Мин.       — Не знаю, — пожимает плечами Сокджин, — я редко пользуюсь приличными.       — А у него есть хуй? — подаёт голос Чонгук.       — Ну, если честно, я даже не знаю, — покрываясь алой краской, мычит Джин.       — Ой, ладно тебе! — заливисто хохочет Юнги. — Если бы у твоего альфы его не было, ты бы так не смущался! — его смех резко обрывается и, нахмурившись, он громко спрашивает: — А почему ты раньше не говорил?       — Я боялся, что это расстроит тебя еще больше, — грустно отвечает Сокджин.       — Пап, ты чего? — подползает к родителю Мин и крепко обнимает. — Ты даже не представляешь, как я рад за тебя! Только благодаря тебе и Гук-и моя жизнь наполнена смыслом, и больше никогда не думай, что ваше счастье не в приоритете для меня.       — Раздавите единственного альфу в семье, — пыхтит Чонгук, пытаясь выползти из-под старших.       — Время обнимашек и поцелуев, — кричат хором Джин и Юнги, утягивая смеющегося мальчика обратно.

***

Венеция

      После мерзкой погоды в Сеуле, с постоянными дождями, сменяющимися мокрым снегом, стабильные плюс десять в Венеции казались тёплыми и гораздо более комфортными. Прилетев три дня назад, Сокджин, Мин, Гук и Чимин, которого Юнги уговорил ехать с ними в последний момент, осмотрели почти весь город.       С РИТом Мин и Пак посещали Италию почти два года назад, но это была совершенно другая поездка. Не ограниченные жёсткими рамками и расписанием, ответственностью за жизнь и здоровье студентов, они развлекались во всю! Долго катались по каналам на гондолах, вслушиваясь в лирические песни гондольеров, посетили музей муранского стекла, где сами учились стеклодувному делу, площадь и собор Сан-Марко, рынок «Риальто», откуда Джина пришлось вытаскивать силой, так как он ввязался в жаркую дискуссию с местным торговцем о том, как надо правильно готовить осьминогов.       На третий день, когда должен был состояться долгожданный ужин-знакомство, Чонгук уговаривает Сокджина поехать в аквапарк. Юнги и Чимин остаются в номере, удобно расположившись на балкончике с видом на Венецианскую лагуну.       — Что? — недоумённо смотрит Мин на вытянувшееся лицо Пака.       — Ты пьёшь кофе, — осторожно произносит Чимин, словно тот и не догадывается об этом, может, вдруг испугаться и опрокинуть чашку.       — Я не знаю, что произошло, — смущенно улыбается Юнги, — но сегодня я проснулся и ощутил какое-то необъяснимое спокойствие, словно кто-то вселил в меня его…       — Ты такое уже чувствовал?       Мин рассеянно кивает, задумчиво глядя на любознательного голубя, опустившегося на кованные перилла.       — Там, когда он был рядом…       — Ты же понимаешь, вероятность того, что он в данный момент в Венеции катастрофически…       — Это нереально, я знаю, — поворачивается к нему Юнги, — но мне так хорошо сейчас. Я буквально на кончиках пальцев осязаю его поддержу, защиту… Его любовь.       — Ох, Мини, — грустно шепчет Пак.       — Нет, Чимин-и, всё хорошо, по крайней мере, мне впервые легче дышится за последние семнадцать дней. И без алкоголя. И еще… у меня течка… задерживается… кажется…       — Ты думаешь?..       — Я больше не хочу думать, ты же знаешь, много лет я пичкал себя различными препаратами, блокаторами, подавителями... В Аравии я перестал их пить, — мягко перебивает его Юнги и на его губы возвращается очаровательная улыбка. — Именно ты постоянно советуешь мне периодически отключать голову. Давай насладимся этим днём сполна. Кто знает, вдруг альфа папы косой, кривой и одноногий, — играя бровями, выдаёт он.       — Ну, неееет, — качает головой Пак. — У Джина должен быть самый красивый и умный мужчина! Другого он бы и не полюбил.       — Странно так, — хмыкает Мин, — Мне уже тридцать, а мой папа собрался замуж! Надеюсь, он — хороший человек, и папа будет с ним счастлив.       — Дай Бог, — кивает Чимин, — Джин заслужил этого!

***

      Когда они втроём, оставив Гук-и с няней, спускаются в ресторан на первом этаже отеля, закрытый для остальных посетителей, Юнги резко тормозит в дверях и хватается за руку Пака.       — Тебе плохо? — негромко спрашивает тот, обеспокоенно глядя в глаза Мина.       — Я, я не знаю, — шепчет Юнги, прикладывая прохладную ладонь ко лбу. — Голова закружилась, и дышать тяжело.       — Хён, — обращается к Сокджину Чимин, — идите, мы догоним вас через минуту.       — Что-то случилось, сынок? — оборачивается Джин.       — Не переживайте, — успокаивает его Пак, — здесь немного душно.       — Ну, хорошо, — неуверенно отвечает Сокджин и входит в ярко освещённое помещение.       — Может, присядем? — указывает Чимин подбородком на удобные, оббитые яркой тканью диванчики.       — Не надо, я в норме, — качает головой Мин и поправляет итак идеально сидящий на нём клубный пиджак. — Просто... Мне почему не хочется идти туда.       — Но ты должен, — ободряюще произносит Пак. — Поэтому возьми себя в руки и пошли знакомиться с одноногим женихом!       — Ставлю сотню евро, что он еще лысый и с большой бородавкой на носу, — играя бровями, протягивает руку Юнги.       — Поднимаю до пятисот. Я лично считаю, что он ниже Джина и заикается!       — Принимаю! — хмыкает Мин, и они крепко жмут друг другу руки.       Первое, что видит Юнги, переступив порог ресторана, — это широкую спину высокого статного мужчины в классическом тёмно-синем костюме и изящные руки Сокджина, крепко обнимающее его за шею.       — Они целуются, — еле слышно шепчет Чимин, и оба сразу начинают чувствовать себя слегка лишними.       — Кажется, ты проиграл мне только что огромные деньги! — так же тихо говорит Мин и пихает Пака локтём в бок.       — Простите, — смущённо улыбаясь, произносит Джин, выглядывая из-за широкого плеча альфы. — Сынок, позволь представить тебе Намджуна. Намджун, это мой сын Юнги.       Мужчина, статный и величественный, медленно оборачивается, и приветливая улыбка замирает на его губах.       Мин судорожно глотает воздух, уверенный, что он бредит, что из-за плохого самочувствия и, видимо, подскочившей температуры, у него начинаются зрительные галлюцинации. Он падает на стул, громко сглатывает и, глядя в застывшее лицо альфы, зло выплёвывает:       — Нет, папа! Позволь мне представить тебе наследного принца Королевства Саудовской Аравии — Кирмана Намира Джада Ибн Унара аль Саедата!       Сокджин переводит с Юнги на Намджуна шокированный взгляд и трясёт головой.       — Я всё тебе объясню, красивый мой, — негромко говорит Намджун и берёт дрожащие ладони Джина в свои крупные тёплые руки.       — Да уж постарайтесь! — презрительно фыркает Мин и, выхватив у подошедшего официанта открытую бутылку дорогущего вина (а жених, оказывается, не жмот!), подносит к губам и делает несколько жадных глотков. — А вы один здесь, ваше высочество? Без семьи?       Сокджин резко бледнеет, не сводя с альфы недоуменный взгляд. Желваки на лице Намджуна вздуваются, и он беспомощно прикрывает глаза.       — Папа, а он успел тебе сообщить, что у него два мужа, жена и семнадцать детей?! — злорадно ухмыляется Юнги, периодически прихлёбывая из бутылки.       — Намджун,.. — как то совсем потерянно шепчет Джин. — Это правда?       — И это еще не всё, — поднимается на ноги Мин. — Этот человек — отец… отец хозяина аравийского меча, и он угрожал мне, что засадит тебя за решётку по обвинению в покушении на убийство Вона, если я не оставлю его сына в покое, — на последних словах его голос срывается, и он чувствует, как ресторан начинает медленно вращаться перед глазами.       Сокджин может закрыть глаза на что угодно, проглотить, сделать вид, что его это не касается, но никогда и никому он не позволит трогать сына. Джин размахивается, и щёку Намджуна обжигает звонкая колючая пощёчина.       Альфа хватает кисть Сокджина и сильно сжимает её, оставляя синяки.       — Ты в курсе, что поднимаешь руку на наследного принца? В моей стране за такое уже бы…       — Кто ты?! — шипит Джин ему в лицо, подходя максимально близко. — Намджун пел мне в пустом кафе, ему я кричал в подсобке о своей любви! Тебя — я не знаю!       — Не смей прикасаться к нему! — пронзительно кричит Юнги, подлетает к ним и, резко спрятав Сокджина за спину, хватает альфу за лацканы пиджака. — Смею напомнить, мы не в Саудовской Аравии! — зло чеканит каждое слово он. — Если еще раз ты тронешь его хотя бы пальцем, я не посмотрю ни на твой статус, ни на возраст!       — Убери от меня руки, щенок! — глухо рычит Намджун,..       — Простите, что задержались, Тэ долго наряжался!        …со всей силы толкая Мина, так что тот, отлетая на несколько метров, ударяется спиной в грудь человека, стоящего сзади.       Неконтролируемая болезненная судорога проходит через тело Юнги, когда мозг фиксирует родной аромат. Он резко разворачивается, сталкиваясь с любимыми глазами, полных непонимания, и, пытаясь конвульсивно вдохнуть, крепко хватает себя за горло.       Его глаза закатываются, и он без чувств падает в руки Хосока.