Связь

      Иногда Феликса хочется. Просто хочется. Хочется валить, трахать, кусать, доводить до оргазма; хочется держать его руки, хочется выдавливать из него хриплые стоны, хочется владеть им.   А иногда, когда Феликс лежит на кровати Минхо, оккупированный его же кошками, с растрёпанными волосами и яркой улыбкой, его хочется целовать, путаться в его красивых пепельных волосах, выводить из веснушек на плечах созвездия, создавая на его теле целый космос. Хочется говорить с ним, хочется шептаться о важном в полной темноте, хочется, хочется, хочется.   Сейчас Феликс настоящий. Живой.   И не нужно быть гением психоаналитики, чтобы понять, что когда-то давно Феликса сломали. Как тонкую веточку молодого дерева. Какая-то часть его отвалилась, но дерево продолжило жить дальше.   Феликс прячется. Прячется за маской помешанного на сексе, презирающий любовь и все её проявления. А на самом деле просто боится.   Минхо чувствует себя абсолютно бессильным, когда присаживается на край кровати, наблюдает как Суни, Дуни и Дори обхаживают Феликса, и как тот смеётся, когда Суни лижет ему нос. Минхо никогда не нуждался в спасателях и никогда не был им, но кажется, что Ли Феликс нуждается в нём, как никто другой.   А Минхо всё ещё бессильный.   Феликс выбирается из кошачьего капкана и садится рядом с Минхо, глупо болтая ногой в воздухе и совершенно ничего не подозревает о душевных терзаниях своего начальника.   — Коты у тебя крутецкие.   На дворе уже ютится декабрь, который придумал себе, что он — октябрь, и отчаянно пытался всем это доказать. Иного объяснения дождя за окном не было. Крупные капли барабанят свою мелодию по козырьку крыши, и только им одним известно, чем эта песня окончится.   — Погода мерзопакостная, — говорит Минхо.   — Рождество скоро...   — Что хочешь на рождество?   Феликс хихикает, глядя на Минхо исподлобья:   — Тебя.   — Ужас, Феликс. Я ожидал от тебя чего-то более оригинального.   — Ладно, тогда хочу коня.   — Коня?   — Тебе опять не нравится? Конь более оригинально, чем секс.   — И ведь не поспоришь...   Феликс валится на спину, кошки, сидящие на этом месте, разбежались по углам, как тараканы.   — Ты бы щас моих крутецких котов придавил.   — Не придавил бы.   Минхо валится сверху, давя на Феликса своим весом.   — Мин...хо... раздавишь щас... — кряхтит Феликс, у которого, казалось, сейчас вылезут глаза из орбит.   Минхо, в принципе, осознаёт и сразу поднимается, расставляет руки, нависая над Феликсом.   Феликс тяжело дышит, органы внутри него потихоньку расправлялись, вставая на место.   — А представь какого бы было котам.   — Можно было сделать менее болезненную демонстрацию, — в прочем, Феликс уже не обижается: закинул руки на широкие плечи Ли Ноу, поглаживая их через ткань серой футболки.   Минхо опускается на руках, касаясь носом ключиц Феликса и чувствует, как парень под ним судорожно вдыхает, и кажется, больше не дышит. Жмурится и не дышит. Главное чтобы не умер.   Минхо отстраняется, снова поднимаясь на руках (что вообще-то, стоило усилий) и спрашивает у Феликса осторожно:   — Всё хорошо?   Феликс мотает головой.   — Я сделал что-то не так? Тебе всё-таки придавил что-то?   — Не пойми меня неправильно, — Феликс наконец вздыхает и распахивает глаза. Минхо не уверен, но кажется, что они полны слёз, — но давай сегодня не будем.   В ту же секунду Минхо чувствует себя озабоченным животным и падает мешком рядом с Феликсом, держась на комфортном расстоянии.   — Прости, просто я... — судорожно начинает объясняться Феликс, но Минхо сразу его перебивает:   — Эй, всё нормально, слышишь? — Ли Ноу протягивает руку и кладёт её на плечо Феликса, поглаживая его. — Мне не нужен от тебя только секс.   Феликс тоскливо усмехается:   — Правда? А что тогда?   — Ну... мы же друзья, так? — получив утвердительный кивок, Минхо продолжает: — Что там делают друзья?   Феликс мнётся в неуверенности, Минхо же отвечает за него:   — Фильм и снэки?   — Наверное?   Криминальное чтиво на телевизоре совсем не помогает отвлечься, но Феликс правда старается вникнуть в сюжет, хоть гнетущие мысли с геометрической прогрессией заполняли больную от духоты голову. Не получалось. К середине фильма Феликс даже не запомнил имена главных героев.   Минхо под боком (они всё равно слиплись) внимательно следит за фильмом, методично закидывая сладкий попкорн в рот и издаёт охающие звуки на каждую важную сцену.   Наверное, Феликсу действительно не хватало таких вот дружеских просмотров фильма, не хватало чужого тепла не только во время секса, не хватало ласкового «Ликси», которое заставляло чувствовать себя нужным.   И говорит он больше для себя, чем для Минхо:   — Наверное, это важно.   — Что важно?   Происходящее на экране едва ли можно назвать важным: угашенные Винсент с Мией плясали под Чака Берри, поэтому Минхо поднимается на локтях, пытаясь посмотреть на Феликса.   Феликс прикрывает глаза в неге, слушая дождь, учащённое дыхание Минхо и дерущихся кошек в коридоре.   И Минхо понимает что да, наверное то, что произошло сегодня, действительно очень важно, и больше ничего не спрашивает, молча притягивает Феликса к себе, и в этот день Феликс первый раз засыпает в объятиях другого человека.  

✧ ✧ ✧

        Пальцы Феликса дрожат, когда он звонит в дверь и шебуршит в руках глупый подарочный пакет с котиком в рождественском колпаке.   Когда проходит больше минуты, а дверь так никто не открывает, Феликс думает, что это самая идиотская затея за всю его жизнь и проклинает себя и эти идиотские сантименты, что привели его сюда.   Сегодня он точно выпьет. Нет. Напьётся.   Он уже разворачивается и идёт к лифту, когда дверь всё-таки распахивается: на пороге стоит Минхо с котом на плече, как пират со своим попугаем.   — Феликс? — Минхо опускает кота на пол и в смятении смотрит на незваного гостя.   — Вроде я, — Феликс трогает своё лицо, — но уже не уверен.   — Ты что здесь... хотя глупо задавать этот вопрос, когда-нибудь у нас заведётся привычка предупреждать о своих визитах.   Феликс заглядывает за спину Минхо, пытаясь высмотреть там присутствие других людей.   — Ты один? — за Минхо видно ровным счётом ничего, поэтому Феликс сдаётся.   Минхо тоже смотрит назад.   — Один.   — А ты, ну... никого не ждёшь?   — Только если Санта Клауса. Заходи уже, — Минхо отходит от двери, пропуская Феликса.   На дворе уже 24 декабря, а у Минхо в квартире рождеством даже не пахнет, и пахнуть, видимо, не собирается: нигде не стоит никакой праздничной фигурки, по потолку не пущены гирлянды, а из рождественского дерева у него только «вонючка» для машины в виде ели, которая, почему-то, висела в туалете.   Такой расклад дел Феликса совершенно не устраивает — он берёт инициативу в свои руки и лезет в самые злополучные места квартиры Минхо: на шкафы, где лежали ящики с «ненужным хламом».   Ненужным хламом оказалось множество новогодних украшений в коробке из под обуви.   — Сколько это здесь лежит? — Феликс рисует на вековом слое пыли сердечко и передаёт это Минхо, залезая за новой.   — Примерно с того года, как я последний раз праздновал рождество с семьёй, — Минхо составляет коробки в башенку — та с каждым новым ярусом опасно покачивается   — Почему сейчас не празднуешь?   — Они свято верят, что я праздную со своей невестой.   Феликс оступается и почти летит с табуретки, но придерживается за дверцу шкафа. Минхо стоит, уже готовый ловить его, но всё обходится благополучно.   — У тебя есть невеста? — обеспокоенно выдал Феликс.   — Да, ты разве не знал? Она просто сейчас в командировке.   — Что? — Феликс не может поверить. Неужели его снова обманули и предали? Он опускается на табуретку, поднимая глаза на Минхо.   Минхо делает вид, что не понял замешки Феликса. Феликс глотает ком в горле и шмыгает носом.   И Минхо понял, что так шутить не стоит.   — Котёнок, ты плачешь? — Минхо присаживается на корточки рядом с табуреткой, заглядывая в опущенное лицо Феликса. — Хэй, я пошутил, ну какая у меня невеста? Ну ты чего?   Феликс вытирает нос рукавом и теперь его окончательно прорывает. Грудную клетку разрывает от нахлынувших эмоций, глаза неприятно зудят от солёных слёз, тёкших из них, и завершает картину сопли, которые Феликс глотает каждую секунду, шмыгая носом.   — Ты просто... мы просто... я...   Минхо обнимает колени Феликса, укладывая на них голову.   — Ликс, извини. Это была крайне неудачная шутка, ну ты чего.   Феликс сгибается в рыданиях и сам понять не может от чего он плачет, почему он плачет при ком-то, и как это остановить.   — Котёнок, посмотри на меня, — ноль реакции, — эй, послушай.   Феликс прячет лицо в ладонях, не желая показывать свою слабость Минхо. Ли Ноу убирает руки, и берёт его лицо в свои. Феликс жмурится, не желая видеть, как его слёзы видит кто-то другой. Минхо сцеловывает их с мокрых щёк, гладит Феликса за ухом и снова чувствует себя абсолютно бессильным.   Рядом с ним. Перед ним.   Феликс слабо хватается за плечи Минхо, обнимая его, Минхо сжимает Феликса крепко.   — Прости, я дурак простак. Феликс?   — У тебя правда нет невесты?   — Правда, Феликс. Это просто отговорка для родителей. Подумать только: мне 30 лет, а у меня до сих пор ни семьи, ни детей, никого.   — Только три кота, — Феликс начинает потихоньку успокаиваться (он обязательно обсудит это с психологом), и говорит, смеясь, потому что положение Минхо действительно смешило.   — И ты.   — Что?   Минхо неловко почёсывает затылок, прикусывая себе язык.   Идиот.   — А ты, говорю, почему один празднуешь?   — Моя семья в Австралии.   Забавно выходит: люди, которые априори считали друг друга никем в своих жизнях, празднуют вместе самый семейный праздник в году: Рождество.   — Веришь в судьбу? — Спрашивает Минхо.   — Верю в обстоятельства.   — Значит обстоятельства так сложились, что это Рождество мы будем праздновать вдвоём.   — И три кота.   — И три кота, — со вздохом соглашается Ли Ноу.   — И бутылка шампанского.   — И... о-оу!   Феликс всё-таки снимает со шкафа последнюю коробку с украшениями, Минхо снимает Феликса с табуретки, потому что «ты, кляча неповоротливая, даже с табуретки не можешь слезть не ёбнувшись» (а Феликс просто хотел, чтобы его потаскали на ручках).   Феликс решил применить все свои навыки юного дизайнера и уже через полтора часа квартира блестела и сияла, не хуже какого-нибудь Букингемского дворца в его лучшие годы. Всем, кроме Минхо, этот рождественский шквал нравился: Суни уже повисла на шуршащей мишуре, Дуни гоняет золотые ёлочные шарики по полу, Дори грызёт лампочки на гирлянде, а Феликсу собственная работа не может не нравиться по умолчанию. У Минхо рябит в глазах.   — После Рождества я сожгу это к чертям.   — Не бубни, дед. Помоги лучше оторвать Дори от несчастной гирлянды.   — Ты, блять, назвал меня дедом?   — А как лучше? — Феликс подходит неприлично близко, выдыхая опаляющим дыханием в ухо. — Папочка?   Минхо гулко сглатывает. Феликс задорно хохочет.   — Я тебя сожгу вместе со всеми этими шариками, — как раз кстати к ногам хозяина кошка прикатывает очередную игрушку, которая сразу летит в Феликса.   Они вместе (прямо как семья) пекут курицу в духовке на праздничный ужин, включают банальный «Один дома» (так и делают в семьях!), когда фильм кончается (никто не вникал в засмотренный до дыр сюжет), они танцуют под «Last Christmas» (Господи, как это напоминает их родителей), а потом Феликсу надоедает сравнивать каждое их действие с семьёй и домашним очагом (он не хочет признавать, но так и есть).   — У нас получается типичное Рождество.   — Ага. Дуни, оставь в покое Санта Клауса!   У бородатой фигурки рождественского дедушки уже был отгрызен ботинок и одна рука.   — Он точно не принесёт нам подарков...   — Кстати о подарках! — Феликс выбирается из кокона клетчатого пледа и уходит в коридор, возвращается уже с тем пакетом с котом в колпаке. — С Рождеством, Минхо. — Ого… — Минхо с осторожностью, будто ожидая подвоха, принимает пакет. — Правда?   — Конечно. Откроешь?   Ли Ноу достаёт маленькую коробочку, внутри которой лежит серебряное кольцо с четырьмя разноцветными камушками, вставленные по всему диаметру.   — Это кольцо от организации, которая помогает бездомным животным, — объясняет Феликс. — Я знаю, как для тебя это важно. Часть денег с продаж идут в приюты. Вот.   — Это... невероятно. Оно очень красивое. Это действительно очень ценно для меня. Боже мой, — Минхо поджимает губы в улыбке и надевает кольцо на безымянный палец — как символично, но оно идеально подошло именно сюда. — Как угадал с размером?   — Я хорошо знаком с твоими пальцами, — шутит Феликс и берёт руку Минхо, рассматривая украшение на ней. — Тебе нравится?   — Конечно! Это... Чёрт, я очень тронут. Не ожидал такого от тебя. Спасибо.   Феликс улыбается довольным котом и тычется носом в щёку Минхо, оставляя на ней смазанный поцелуй.   — Только я тебе ничего не приготовил.   — Пустяки, — шепчет Феликс уже в полноценный поцелуй. — Просто останься со мной.  

✧ ✧ ✧

  — Мне было семнадцать… — говорит Феликс, а сердце психолога сжимается в болезненном предчувствии: именно с таких слов начинаются самые тяжёлые истории пациентов.   К сожалению, она не ошиблась.   — Выпускной…   Самый счастливый день в жизни всех старшеклассников.   — У нас в школе проходила вечеринка по этому поводу.   Сотня пьяных подростков, беснующихся в душном помещении под гремящую музыку «мамкиного диджея».   — Кто-то пронёс выпивку в упаковках из под сока, а администрации и учителям резко стало плевать. Я пил первый раз и не знал меры.   Эйфория, веселье, лёгкость мысли.   — В какой-то момент мне стало настолько плохо, что из зала меня пришлось вытаскивать на руках, потому что я падал в обморок.   Шум, слишком яркий свет, голоса.   — Меня забрал географ. Сейчас я понимаю, что он с самого начала был мерзким типом.   Но семнадцатилетний Феликс ещё верил людям.   Спаситель…   Или губитель...   — Он отнёс меня к себе в кабинет, поставил вентилятор, напоил водой. Я смутно помню что было дальше, но...   — Выпей, Феликс. Я знаю, почему тебе плохо, я не буду ругаться. От этой таблетки станет легче, — мужчина протягивает Феликсу маленькое белое колесо и вытирает испарину на лбу.   — Конечно это была не просто таблетка. «Это же учитель, он не причинит мне зла» — наивно полагал я.   Слабость в конечностях, окончательная потеря связи с реальностью. Семнадцатилетний Феликс перестаёт думать. Грузный мужчина в вязаной жилетке, небритостью на лице и толстыми пальцами закрывает кабинет на ключ и потирает потные руки, возвращаясь к школьнику. Учитель припадает к губам Феликса. Целует его слюняво, больно, у него изо рта пахнет отнюдь не приятно. Феликс не в силах даже ответить.   — Всё было одним неясным образом, я чувствовал лишь прикосновения его омерзительных рук.   С Феликса стягивают штаны, укладывают животом на холодную парту. Семнадцатилетний Феликс совсем не так представлял свой выпускной праздник.   — В какой-то момент последняя капля сознания вернулась ко мне.   — Мистер Браун, пожалуйста, не… — Феликсу закрывают рот ладошкой.   — Этот мудак даже не удосужился растянуть меня или использовать смазку.   Он плюёт на руку, растирая слюни по промежности Феликса.   Резкая боль. Рваные толчки. Обжигающие слёзы по щекам. Семнадцатилетний Феликс уже не верит в чудо.   — Я не кричал. Я хрипел от боли и безысходности, придавленный этой жирной тушей.   Всё длилось жалких полторы минуты. Для Феликса — целая вечность.   — После этого, конечно, я был растоптан и разбит. Я уснул у него в кабинете, а когда мои друзья нашли меня, его уже там не было. Пришли бы они чуть раньше, и… — Феликс сглатывает. «Я бы не сидел здесь» — проносится в мыслях.   — Я не виню их, я не виню себя. Я виню только его. Нет ему прощения.   — Вы ранее рассказывали об этом кому-то?   Феликс отрицательно мотает головой. Это его исповедь, и он только начал.   — Родители не знали. С широкой улыбкой поздравляли меня с выпуском, подарили игровую приставку.   К чёрту всё это.   — Я делал вид, что ничего не произошло. Продолжал жить жизнью, только здесь, — Феликс с силой ударяет себя по груди, — здесь бушевала анархия.   — У тебя отличная попка и мягкий животик, Феликс... — воспоминания о том вечере пробивают электрическим током.   — Я перестал есть.   Взмокшие руки цепляются за русые волосы, оттягивая их назад.   — Побрился и перекрасил волосы.   — Чёрт, так бы и кончил на эти веснушки.   — Стал замазывать тональным кремом свои веснушки. Я ненавидел себя. Ненавидел всё, что он так нахваливал, когда трахал меня.   Вся жизнь, выстроенная по кирпичикам, вдруг начала разваливаться.   — Родные стены, родной город, воспоминания о жизни там, делали мне только хуже. Я понял, что ещё чуть-чуть, и пущу себе пулю в лоб из отцовского пистолета.   — Мам, пап. Я подал документы в универ в Южной Корее.   — Что?..   — Я решил вернуться на нашу этническую родину. Меня не пугала перспектива остаться совсем одному в незнакомой стране, без знания языка и образования. Меня пугала перспектива остаться в одном городе с ним.   Усиленные курсы корейского языка, ночная подработка в забегаловках, страх за настоящее и за будущее.   — Кое-как я продержался в Австралии два месяца, а когда из университета в Корее пришёл положительный ответ о моём зачислении и о выделенной комнате в общежитии, я улетел первым же рейсом.   Сбежал.   — Когда я лёг на скрипучую старую кровать с просиженным матрасом, посмотрел на голые стены общажной комнаты, я вдруг успокоился. Я перестал бояться того, что он достанет меня.   Теперь никогда.   — Я потихоньку осваивался в новом месте. Полностью поменял гардероб, стиль, проколол уши. В общем, отрекался от всего, что связывало меня с Австралией.   Наивного семнадцатилетнего Феликса больше не существовало.   — С новым учебным годом появились и новые люди, новые тусовки. Я боялся ходить на них по понятным причинам, но однажды какой-то чёрт меня дёрнул, и вот я уже в пьяном бреду целуюсь с каким-то парнем из клуба.   Ничему тебя жизнь не учит, Феликс.   — Я читал, что после изнасилования жертвы не могут заниматься сексом. Я решил проверить, смогу ли я.   До абсурдного смешно.   — Сейчас я даже не вспомню его лица, не то что имени. Формально я считаю, что именно с ним у меня был первый раз.   Он был нежен, осторожен и аккуратен. Феликса кутали в ласке и объятиях, целовали все его веснушки на плечах и постоянно делали комплименты.   Комплименты...   — Неосознанно я проводил параллель с Мистером Брауном, но меня радовало то, что я всё-таки смог.   А потом ещё один раз. И ещё...   — С каждым разом мысли о том старом извращенце улетучивались, каждый раз с новым человеком был не похож на прошлый. Я перестал сравнивать своих партнёров с ним и просто отдавался ощущениям. Мне нравилось осознавать, что я могу. Мысленно я смеялся над географом, потому что я смог.   Беспорядочные половые связи в пьяном угаре.   — Это вошло в привычку. За все года обучения я не обзавёлся друзьями, зато вокруг меня всегда крутились мужчины, готовые трахнуть меня. Я стал считать себя сексуальным, сменял мешковатую неприметную одежду на что-то более вызывающее, громко говорил и смеялся, пускал пошлые шутки. Они хотели меня. А я отдавался, потому что я, блять, могу.   Это и было спасением.   — Никто из партнёров не задерживался больше, чем на один раз: я не позволял этому случиться, потому что в голове маячило назойливое «будешь хорошим мальчиком, трахну тебя ещё раз, Феликс. Тебе же понравилось? Мы повторим.»   Не повторялось. Ни с кем.   — А потом в моей жизни появился он. Мы тоже познакомились в клубе, но к удивлению, не переспали в этот же вечер. И даже не в следующий.   — Прежде я хочу позвать тебя на свидание, Феликс.   —Свидание?   — Ты что, ни разу не был на свидании?   — Я действительно ни разу не был на свидании. Его звали Нгуён. Он был настоящим дьяволом. Он был дьявольски красив, обходителен, он знал как искать подход. И я готов был продать ему свою душу.   Чёртов манипулятор.   — Со мной никто так не обращался, как обращался он.   Детская душа где-то внутри Феликса ликовала: сказки и мечты о прекрасной взаимной любви, наконец исполнятся.   — Я тонул в нём, теряя себя.   Романтика, общие мечты, разговоры о любви.   — После всего, через что я прошёл, мне казалось, что вот он — мой спасательный плот, который привезёт меня к острову, на котором мы будем жить долго и счастливо.   — Навсегда, Феликс.   — Обещаешь?   — Обещаю.   Парни сцепляются мизинчиками, взглядами, душами.   — Я влюбился в него. Переехал к нему в квартиру, каждый наш день был похож на кадр из фильма. Я был счастлив. Я отпустил все свои переживания, он исцелял меня.   Даже двадцатилетний Феликс может поверить в людей.   — Наверное, я бы не рассказывал это сейчас, если бы «долго и счастливо» в один миг не превратилось в «быстро и грустно».   То, что было навсегда закончилось так скоро.   — Так глупо — спалить измену своего парня, случайно прочитав его переписку. Только вот изменяли не мне. Изменяли беременной жене, ждавшей его в другом городе.   — Нгуён, кто такая Джин Хо?   — Ты всё прочитал, да?   — Скажи, что я всё не так понял, Нгуён. Скажи!   Нгуён молчит и молчание это страшнее слов.   — Наверное, поэтому я так отреагировал, когда Минхо пошутил про невесту. Мне показалось, что история повторилась.   — Зачем ты так поступил?   — Мы с Джин Хо сильно поссорились, и я уехал в Сеул, чтобы немного отдохнуть друг от друга. А тут встретил тебя. Мне хотелось переспать с кем-нибудь, а ты оказался таким доступным, трахаться с тобой — одно удовольствие.   — Я почувствовал себя грёбаной заменой.   Хрустальной вазой, которую долго и тщательно склеивали, чтобы потом разбить на ещё более мелкие осколки.   — В тот же день я съехал в общежитие. Та же кровать, те же голые стены — я вернулся к самому началу. И способы восстановления были те же.   Даже детская душа Феликса перестала верить в людей. Двадцатилетний Феликс уже не поверит громким словам о любви, двадцатилетний Феликс больше не позволит себя поцеловать, двадцатилетний Феликс больше не хочет «и пока смерть не разлучит вас».   — Последний год в университете я помню обрывками: кое-как удалось доучиться и получить хороший диплом. В основном я зависал в клубах и соблазнял разных мужчин. Когда кончилась учёба, меня приняли на работу в компанию, где я стажировался, когда ещё был студентом. Дальше уже становится не так интересно: началась взрослая жизнь, я снял свою первую квартиру, нашёл друга в лице Чанбина, (и пусть мы пару раз переспали), продолжал цеплять себе парней «на выходные», через год меня повысили в должности, ещё через год родители попросили меня навестить их. Я не смог переступить через себя и вернуться в Австралию даже спустя пять лет. И до сих пор не могу. Меня трясёт от одной мысли приехать туда, даже не смотря на то, что по родителям я скучаю ужас как.   Потому что семнадцатилетний Феликс всё ещё боится.   — В общем, началась рутина: дом, работа, бар, пресный секс и снова работа. Мне стало скучно.   Видимо, без страданий действительно живётся не так весело.   — А потом у нас сменилось руководство. Минхо. Чёртов Минхо. Я захотел его и я его заполучил: он отменно трахается, и я не хотел, чтобы это было на один раз. А потом он попросил поцеловать его, и я это сделал. А потом я оголил перед ним свою душу ребёнка. А потом предпочёл обычное общение сексу. А потом заплакал перед ним.   А потом двадцатитрёхлетний Феликс влюбился.   — И мне страшно.