Снежное лето

~3~

Видео сильно выделялось среди остальных. Безымянная запись, только номер для ориентира. Необычно пусто для такой, как Веснушка. Я даже не поверила глазам сначала. Пару минут пыталась сморгнуть пелену сонливости, скидывая всё на неё. Но нет, несмотря на все попытки в названии так и осталась одинокая тройка, брошенная на произвол судьбы. Я недовольно фыркнула, попадая по пробелу: неужели закончились идеи? Картинка наконец сдвинулась с места, но Олеси всё не было видно. Я даже не понимала, где конкретно нахожусь. Лишь слегка различала какие-то куски деревьев или травы во тьме. Иногда в углу мелькал край красных шорт, но не более. Камера сильно шаталась, смазывая кадр. По стремительному топоту было ясно, что девушка не просто вышла прогуляться. Она бежит, сломя голову, и я не уверена, что ей есть дело куда. Голова почему-то сразу начала выдавать совершенно иную ситуацию. Наверное оттого, что у нас в очередной раз совпало время. Мне вновь чудилось, будто я говорю с ней по видео-звонку. Что всё это происходит прямо сейчас, в эту самую минуту. Что Олеся идёт где-то по другой части города, а может и страны. Уверена, вот сейчас поднимет телефон и начнёт рассказывать, где пропадала целый год. Начнёт объясняться, раскладывать всё по полочкам. Почему-то даже захотелось в это поверить. Но время шло. Я уже сменила поз десять: закинула ноги и на стул, и на стол, откинулась назад и улеглась на клавиатуру. Но на экране всё оставалось прежним: ночная мгла, едва заметные отблески зелени и красных шорт. Олеся всё шла и шла, и мне оставалось лишь вслушиваться в её сбитое дыхание и шёпот песка. Приятная мелодия. Так и тянет развалиться, забить на всё и просто закрыть глаза… Всего на пару минуточек… На пару секундочек. Но я держалась из последних сил, ожидая, когда же Ириска соизволит обратить на меня внимание. И, о чудо! Тряска прекратилась, картинка стала чёткой, и я увидела знакомую дорогу. Если не перепутала кривой дорожный знак, то Олеся подошла к заброшенному дому, где я вчера встретилась с Артёмом. Девушка снова двинулась с места, только уже более спокойным шагом. В подтверждение моей догадки, камера телефона повернулась, и я разглядела знакомое дерево. Девушка не стала ждать: ловко забралась на ветку и перепрыгнула с неё на крышу. Я потёрла глаза и слегка надавила на глазницы, чтобы не провалиться в сон. Меня всё не покидало странное ощущение. Словно я могла сквозь плёнку почувствовать её внутренний ураган и исходящий от неё жар. Вот только откуда это всё взялось? Спустя миг передо мной появилось знакомое лицо. Я снова разглядела красные глаза и искусанные губы. Вид у неё был… не очень. Ей было явно плохо. Даже очень-очень плохо. Я рывком убрала ноги со стола и приблизилась к монитору. Лицо само собой скривилось, а большой палец столкнулся с зубами, которые нервно прикусили кожу. Стало неприятно смотреть на неё. Не от того, что она плохо выглядела. Просто это сильно разнилось с образом девчушки-простушки, который выстроился в моей голове. Олеся смотрела мне прямо в душу. Её брови сползли к переносице, на лбу появились морщинки. Некогда пухлые губы обратились тонкой бледной полоской. Она не сразу заметила включённую запись. А когда поняла, то принялась усиленно вытирать щёки от мокрых следов. Взгляд резко сменился: из грустного в испуганный, а потом в наигранно-счастливый. Она изо всех сил старалась сделать вид, что всё в порядке. Но, несмотря на все старания, вышло плохо — стала выглядеть ещё более измученной. Я словила себя на мысли, что когда-то уже видела такое лицо. Полностью разбитый человек, глаза окутанные кровью и болью. Вспоминаю с тяжестью на душе, с неприятным вздохом. Видела, конечно видела. Утром, днём и вечером. В собственном отражении. И всё же наблюдать за этим со стороны оказывается в разы неприятней. Угнетающая атмосфера так и тянет ко мне свои ручонки, пробивает годовую пропасть. Я чувствую, как она окутывает меня с ног до головы, заключает в объятия. Стало очень пусто внутри. Я едва боролась с желанием спросить, в чём дело — снова забывала, что это просто видео. А внутри подбитым зверем кусалось желание сделать хоть что-то. — «Привет,» — начала она. Голос сорвался на хрип, и девушка бесстыдно закашлялась. Звучала она ещё хуже, чем выглядела, — «Не думала, что ты увидишь меня такой. А может и не увидишь всё-таки. Телефон — такая странная штука. У меня никогда не было сенсорного. Не заметила, когда включилась запись.» Еле слышно хмыкнув, девушка небрежно поправила волосы, прикрыла глаза и рвано выдохнула. На этом моменте я не выдержала. Болезненно скривилась, тихо зашипела, втянув воздух сквозь сжатые зубы. По мне как будто провели лезвием, оставив глубокую царапину. Сердце заныло, забилось пуще прежнего, резонируя с Олесей. В голове свежи воспоминания прошлых лет. И мне абсолютно не нравится видеть её в таком же состоянии. — «Я вообще не собиралась включать в видеодневник плохие вещи. Хотела, чтобы там был только позитив и… всё хорошее. А тут как-то не вышло, что ли.» — последние слова Олеся почти выплюнула не то в порыве смеха, не то истерики. Серые глаза метались туда-обратно, всеми способами обходили камеру. Я поёжилась от осознания: девушка избегала не телефона, а моего взгляда, — «Я сказала тебе вчера, что возьму выходной. Прогуляюсь, поищу хоть какие-то зацепки про родителей, а потом расскажу тебе, что узнала. Вот, выполняю обещанное. Только из хорошего… его не так уж и много, как оказалось.» Я тяжело сглотнула и сделала звук погромче. Вслушалась в частое сердцебиение, всмотрелась в текущие ручьём слёзы, в тускнеющий туман. Она падала. Падала так глубоко, что до неё было не дотянуться. — «На самом деле, я ещё с детства знаю кое-что о них. Мне было восемь, я подслушала разговор воспитателей. До сих пор его помню.» — девушка на секунду глянула в мою сторону, а затем снова отвернулась, — «Я жила в небольшом городе, километрах в сотне отсюда. Он маленький. Там все друг друга знали. Естественно, мою мать тоже. Я конечно понимала, что нормальная женщина не стала бы бросать дочь. Но не думала, что всё окажется так…» — она зажмурилась, тяжело вздохнула и выдохнула. Я глупо повторяла за её дыханием, чувствуя, как сердце всё сильнее бьёт по рёбрам, — «…так плохо.»

***

Олесе исполнилось восемь лет, в честь чего решили устроить праздник. Небольшой, но самый настоящий: с шариками, тортом и подарками. Дети постарше помогали воспитателям, некоторые даже выступили в качестве аниматоров для малышни. Они даже успели сыграть в «семью». Разбились на небольшие группы, и в итоге вышел такой своеобразный дом, в котором поселилось четыре многодетных семейства. Выглядело всё более чем натурально. Особенно хорошо свою роль сыграла девушка, вызвавшаяся на роль матери именинницы. Она так мило заботилась о своих новоиспечённых детях, что работницы отходили в сторону, чтобы спрятать слёзы. Неудивительно — девочка делала лишь то, что хотела бы почувствовать сама. Любовь матери, её тепло и заботу. Под конец дня многие малыши тоже разрыдались. Не хотели заканчивать игру и вновь лишаться родителей. Ребята постарше до последнего старались успокоить детей. Вытирали им сопли, слюни, баюкали на руках. Постепенно здание смолкало, погружаясь в сумерки. Олеся осталась до последнего. Ей хотелось хоть как-то отблагодарить за счастливые часы, и меньшее, что она могла сделать — помощь с уборкой. Некрасиво было оставлять такой бардак на воспитателей и уборщицу. Девочка быстро принялась за дело: собрала все уцелевшие шарики в угол, переставила стаканы на один стол, собрала несколько башенок тарелок. Таких, чтобы она могла их донести, не боясь разбить. Протёрла столы, убрала все крошки и фантики с пола. Закончив с этим, она взяла первую башню и пошла на кухню. — Вот, я собрала тарелки, — гордо сообщила Леся и протянула посуду кухарке. — Золотце, ну не надо было, — ответила женщина мягким голосом и забрала керамику. Рядом с ней стояла молодая воспитательница, новенькая. Девушка улыбнулась, потрепала Олесю по голове и та, светясь от счастья, понеслась обратно в зал за следующей порцией. Однако когда пришла обратно, то застала разговор, который застрял в её голове на долгие-долгие годы. — Олесю жалко, конечно, — говорила новая воспитательница, — Такая хорошая девочка! Приветливая, ответственная, дружелюбная. Какая мать вообще могла оставить её в детском доме? — А ты не знаешь? — поражённо спросила кухарка. Звук воды пропал. Женщина выключила кран, а затем со звоном положила тарелку на стол, — Она же дочка той куртизанки! По всем мужьям уже успела пройтись, дьяволица. — Анны что ли? — Да-да! Забеременела дура, а на аборт денег не хватило. Удивительно, как Леська здоровой родилась. Мамка-то во время беременности совсем за собой не следила! Ей всё равно было: продолжала и курить, и выпивать. И по мужикам всё также ходила! А как родила, так сразу сюда её и отправила. Девке четвёртый десяток идёт, а она всё никак не насытится! Как пошла по тропинке проклятой, так город на уши встал! Все боялись, как бы она хвостом перед их мужьями не завертела. Я тоже боялась! Ой как боялась! Мужа каждый вечер как с войны встречала, прости Господи, — пускай Олеся не видела, она была уверена, что кухарка перекрестилась. — Вот уж не ожидала! Да и не похожа совсем! Хорошо, малышка не пошла в неё. — Вот да, тут не поспоришь, — протягивая все гласные, ответила женщина. — А кто отец-то? Неизвестно? — Да тю! Известно конечно! Пускай Анна спит со всеми подряд, у Олеси пятнышко родимое есть. Точь-в-точь, как у Витьки Зыкова! Даже на том же месте. Парнишка-то в детстве любил в жару без майки походить, так всем и хвастался, что у него на плече, вот тута, — женщина, видимо, показала место на себе, — пятно в форме лупы. Так у девчушки точно такое же. О как! — Кошмар какой! А ведь казался таким хорошим парнем. Завидный жених, — уже более тихо сказала воспитательница, — Мы с ним в одном классе учились. Кто же знал, что он свяжется с такой дешёвой прошмандовкой. Да ещё и обрюхатит её! — Вот и я о чём! Связываться с Анной Афанасьевной нельзя — клеймо на всю жизнь! — Не слишком ли уважительно вы её называете? — с насмешкой спросила девушка, — Разве такая заслужила? — Ай! Не обращай внимания! Привычка, дотя. Она-то раньше совсем другой была. Не местная же — приехала к кому-то, а потом жить осталась. Медсестрой была. Хорошенькая такая! Бегала по городу, всем помогала. Так она моего отца спасла в своё время! Выписала ему какую-то микстурку хорошую, ещё и в город за ней сама съездила, чтобы нас не утруждать. Представляешь? Ой, как мы тогда благодарны были! Только по имени отчеству называли, хотя ей тогда только двадцать стукнуло. Я ей за это по гроб жизни обязана. — Да уж, вот как жизнь повернулась. Это же надо было так собственную судьбу испоганить! Ещё и другим портит. Хорошо всё-таки, что Олеська в неё не пошла. Видать, от папаши больше досталось. Она на него чем-то похожа даже. Формой лица, что ли. — Да всё у неё от отца. Как копия. Копия! — почти по слогам протянула кухарка, — И слава Богу! Ещё одной распутницы у нас тут не хватало только. — Это точно. Они начали смеяться, продолжая громко разговаривать. А девочка всё стояла, не в силах сдвинуться с места. Плохо. Ей было плохо. И ужасно страшно. Мир вокруг превратился в ночной кошмар. Ноги задрожали. Руки тоже. Тарелки обратились неподъёмным грузом: полетели вниз, разлетелись на мелкие кусочки. Но когда женщины вышли с кухни, девочки уже здесь не было. Убежала, надеясь убежать от всего сразу.

***

— «Я потом пыталась найти их в городе,» — продолжала свой рассказ Леся. Она с силой потёрла глаза, шмыгнула носом и отрицательно качнула головой. По щекам поползли следы, веки покрылись грязью. Она выглядела как человек, полностью потерявший надежду, — «Маму я пару раз видела, когда она проходила мимо. А потом резко исчезла из города, никому ничего не сказав. Отец просто сбежал, не захотев мириться с позором. Даже увидеть его не успела. Говорили, поехал учиться в университет, но я так и не смогла узнать, в какой.» — в её голосе слышалось сожаление и подступающая тошнота. У меня тоже внутри всё ныло и царапалось. Словно неожиданно проснулось сочувствие, которое я уже давно не могла найти, — «Но родимое пятно у меня есть. Наверное, и вправду точь-в-точь, как у Виктора.» Подтверждая сказанное, девушка приспустила рукав майки и направила камеру на плечо. Там красовалось тёмное пятно, напоминающее неровную лупу. Никогда не думала, что родинки могут быть похожими на вещи. У Олеси же был почти идеальный круг с парочкой неровностей. А прямо под ним расположилась длинная полоска, напоминающая ручку. На деле больше даже походило на ложку или сковородку, но спорить я не стала. Ей подходит такой рисунок. Он словно отображает её личность, скрывает в себе тот путь, который она выбрала. Путь вечного поиска зацепок, поиска родителей, поиска правильной жизни. Олеся для меня выступает в роли вечного искателя. Только она ищет вовсе не приключения — она ищет нечто более ценное. Девушка натянула майку обратно и повернула кадр обратно на себя. — «А сегодня я узнала, что моя мать… уже не здесь. Уже не… не жива.» — она зажмурилась и подняла голову, — «Ты знаешь, твоя бабушка хранит газеты для розжига. Я сегодня полезла за одной и… Там была одна статья. С фотографией Анны. Она связалась не с тем человеком. Нашли в мусорном баке. По кусочкам. В чёрных мешках… Боже, её еле смогли опознать!» — Олеся захрипела и скривилась так, будто в неё воткнули тысячу ножей. Она бросила телефон, склонилась над ним и закрыла лицо ладонями. Я едва могла разобрать следующие слова: — «В статье написали, что её изнасиловали. Засунули в неё разбитую лампочку и Бог знает что ещё… Я понимаю, она была дешёвкой. Ей было всё равно с кем, лишь бы купить что-нибудь, от чего можно словить кайф. Возможно, она даже заслужила это за то, что оставила меня одну. И я должна радоваться, что жизнь так с ней обошлась. Наверное. Но я не могу!» На этих словах она не выдержала. Вновь зарыдала, будто в ней ещё остались слёзы. Плакала громко, навзрыд. Срывалась на крик и жалкие всхлипывания. Не думала, что такая, как она, умеет плакать так обречённо. Я всегда считала слёзы проявлением слабости. Не любила, когда плачут другие и не любила плакать сама. Но я не могу назвать её слабой. Не могу, смотря на дёргающиеся колени и руки, слыша падающие на телефон слёзы. Просто не могу. Мне её не жаль. Мне не противно. Мне не весело. Мне никак. Только больно смотреть, как она всё ещё пытается натянуть улыбку. Сердце пропускает ход каждый раз, как Олеся отрывисто вздыхает и вытирает слёзы. Пытается взять телефон и продолжить, но опять и опять падает лицом в колени. Завывает от боли. И так снова и снова. По одному и тому же кругу. А я сидела и смотрела на это, не смея перемотать видео даже на пару секунд вперёд. Я не могла и пальцем пошевелить. Меня словно придавило к месту или выкинуло из пространства. Я уже не бодрствовала, но ещё и не спала. Меня просто придавило к стулу. Не было сил даже отвернуться, так что я смотрела, как чёртова Олеся кричит, едва не выдирает разноцветные волосы. А внутри в это время что-то лопалось, ломалось и рушилось. Заставляло противные слёзы собираться в уголках глаз. Хочется закричать вместе с ней. Поддержать её пение, подхватить ритм и завыть от боли. Но я не могу. Не получается ни пошевелиться, ни сказать хоть слово, ни моргнуть. Как будто тело решило без моего ведома отправиться в мир грёз. — «Я надеялась, что смогу увидеть её,» — послышался её хриплый, севший голос, — «Хотя бы раз… раз в жизни! Посмотреть в глаза, высказаться. Не могиле! Не… не могиле! Хотела хотя бы раз услышать её историю от неё самой. Услышать объяснение, почему она меня оставила! Только и всего!» — девушка пнула что-то, громко шикнула и вновь утонула в руках, — «Она не была хорошей матерью. Но я надеялась… Не знаю,» — она устало опустила голову, обняв колени. Не передать словами, сколько было скрыто одиночества в этом движении, — «Теперь мне осталось найти только отца. В интернете про него ничего нет, но попытаться можно. Представляешь, я могла бы быть Олеся Зыкова. Может и к лучшему, что мы так ни разу и не увиделись. Не звучит как-то.» Она прикрылась волосами, пряча и лицо, и плечи. Это тоже не показалось мне жалким. Скорее наивным. Девушке семнадцать лет, но кто бы мог подумать, что она плачет так громко; кричит так неистово; горюет так откровенно. Потому что невозможно удержать такое внутри. Это как заполненный до краёв графин с водой. Вода потечёт наружу, перебежит на стол и зальёт бабушкину скатерть, потому что… …в него. Больше. Не. Поместится. Видео закончилось, стоило Олесе поднять телефон. Я разглядывала её сквозь полудрёму. Глаза сильно опухли, залились ярко-красным. На губах появились новые ссадины, в уголке уже скапливалась капля крови, готовая сбежать в любой момент. Внутри всё разрывалось от осознания, что это происходило с ней год назад. Если бы я могла сделать хоть что-то. Хоть как-то помочь. Я уже давно никого не успокаивала во время истерики. Не уверена, что вообще смогла бы не сделать хуже. Но к Лесе я чувствовала сострадание. Её хотелось спасти, вытянуть из пропасти, залатать раны и трещины. Хотелось просто обнять, прижать к груди как брошенного котёнка. Просто показать, что мне не всё равно. Не на неё. Но такой возможности не было. Нас разделяли не километры. Нас разделяла целая вечность. Бесконечный год, который невозможно преодолеть. От него хочется стучать кулаками по столу, крошить ноутбук за его бесполезность. Что мне дают эти видео? Позволяют лишь наблюдать. И что я теперь могу сделать? Ни-чер-та. Ничего. Абсолютно ничего. Сознание медленно, но верно начало погружаться в сон. Я чувствовала это, но всё ещё оставалась в разуме. Комната пропала. Застывшее лицо Олеси ушло вместе с ней. Я больше не сидела на стуле — стояла в пустоте. Чувство одиночества постепенно разрасталось, поглощало грудную клетку и сдавливало её. Сколько бы я ни кричала, мне никто не отвечал, как вдруг… — Не мешай, Райли! Внутри всё перевернулось от столь знакомых слов. Что-то больно кольнуло в сердце, воздух перехватило. Я обернулась на женский голос. Моя мать — строгая женщина, и голос у неё соответствующий. Твёрдый, уверенный. В нём я всегда слышала только злобу и раздражение. Я всегда его боялась, но зачем-то продолжала упорно идти к нему навстречу. Наверное надеялась, что хоть в этот раз что-то поменяется. Не поменялось. — Я занята, Райли! Иди поиграй: планшет на столе. Мне нужно работать. — Но мам… Всплеск. Громкий мамин вздох. Закрывшийся ноутбук. Стук ладоней о мокрый стол. — Райли! Сказала же, блять, выйти из комнаты! Ты!.. Посмотри, что ты натворила! Три дня работы насмарку! Криворукая… Нет, не трогай ничего! Не трогай сказала! — Мам… — Чёрт, весь промок… — не слушала мать. Я зажмурилась от подступающего в горлу чувства вины, — Что мне теперь сказать акционерам? Боже, ну почему у тебя руки из жопы растут, а? — она громко завыла от безысходности. В детстве этот звук ассоциировался у меня с чем-то страшным и плохим. И до сих пор так. Стоило его услышать, как по коже пробежал холод, — Уйди с глаз моих! Зла на тебя не хватает! Торопливый топот отдавался эхом в ушах. За ним — громкий хлопок дверью. Девочка забежала в свою комнату, закрылась в шкафу — единственном месте, где она находила спасение. Её крепость. Перед глазами наконец появилась картинка: маленькая Райли, свернувшись клубочком между вещей, плачет себе в колени, лишь бы никто не услышал. Она была тише воды и ниже травы. Но мне всегда казалось, что меня слышно. Что мои слёзы неприлично громко скатываются по щекам. Что они знают, когда я рыдаю у себя в шкафу. Что им нравится это слушать. Словно в подтверждение моих воспоминаний, картинка исчезла. Я услышала уже отцовский смех. Профессиональный, сдержанный. Так он смеялся, когда говорил с людьми по работе. Сердце вновь неприятно кольнуло. Я уже знала, что будет дальше. Я дала себе обещание больше не проявлять слабость из-за родителей. Но сейчас было как никогда сложно придерживаться ему. Кулаки невольно сжались, словно готовились отстаивать мою честь. Не разрыдаюсь. Не позволю и слезинке вырваться на волю. Не будет такого. Я не слабая. Я не жалкая. Я не тряпка. Я не поддамся идиотскому сну! Я не слабая, я не слабая, я не слабая — Yes, of course, I'll be there tomorrow. And… Oh, sorry, it's my daughter. Wait a second, please. Just one second, — вежливо отвечал отец, а затем прикрывал ладонью динамики и шипел в мою сторону, — Что опять? Я занят! — Пап, но ты обещал, что мы завтыа пойдём в паык. — I'm really sorry, I'll call you back later. No-no-no, no problem at all! No doubt I'll be there tomorrow. Отец отключал телефон и поворачивался ко мне. Его глаза были с вечным немым упрёком. Он ненавидел, когда я лезла к нему во время телефонных разговоров. Но мне было пять! Маленькая Райли не понимала, почему папа отталкивает её каждый раз. Ведь на телефоне он сидел не отрываясь, будто важных людей были не сотни, а миллионы. Миллиарды. Он не мог сбросить звонок даже если обедал. Он не мог не ответить даже в три ночи. — Что я тебе говорил, Райли? Разве не видишь, что я говорю по телефону? — Но пап! — Райли! — строго рычал отец, кривя губы, — Не подходи ко мне пока я говорю по телефону. Неужели так сложно запомнить? И завтра не будет парка. Я работаю, милая, — «нежное» слово никогда не вызывало во мне тепла. В нём была лишь профессиональная сухость, — Опять плакать… Вот только не надо соплей. Иди в свою комнату. Райли! Я тебя сейчас накажу и тогда парк увидишь только в телевизоре! I said go to your room! — уже кричал он. На какое-то время я и вправду застряла в доме. Смотрела, фильмы, мультики и сериалы. Это было безопасней. Из экрана никто на тебя не наорёт и не скажет, какая ты глупая, криворукая и навязчивая. От воспоминаний становилось тошно. Хотелось задушить. Не отца. Не мать. Себя. Я против насилия. Но насилие над самим собой ведь не считается, да? Я уже давно перестала злиться на родителей. Я начала злиться на себя. На ту часть, которая и мне сейчас кажется слишком навязчивой и отвратительной. Я хочу плакать от того, насколько сильно была готова унижаться перед каждым, лишь бы получить «заслуженное» внимание. Вот только было ли оно заслуженным? Маленькая Райли безвылазно сидела дома до тех пор, пока не пошла в школу. Там пришлось учиться разговаривать с детьми. И я пыталась. Говорила с ними, заводила так называемых друзей. Рассказывала всё, даже о том, как ко мне относятся папа с мамой. Искала поддержку у сверстников. Снова промахивалась. — Да ты совсем безмозглая что ли?! Я обернулась в поиске мальчишки, владельца этого отвратительного писклявого голоса. Меня аж передёрнуло, стоило услышать знакомый тембр. Прекрасно помню, кто мне говорил эти слова. Одноклассник из начальной школы, Вова Васильков. Я прикусила губу, стоило его роже появиться передо мной. — Она дура! Ты дура! Безмозглая! Рядом с мальчишкой появилась девчонка. Маленькая, в изношенных босоножках, но с двумя пышными косичками, из-за которых она считала себя настоящей принцессой. Та самая, которая постоянно бегала хвостиком за Вовой и во всём поддакивала. Особенно когда дело касалось меня. — Я не дуа! — защищалась Райли, загнанная в угол. Она вжималась в себя, прятала голову в плечах, отводила взгляд. А я смотрела на это со стороны, и мне хотелось сделать одно — закрыть ей рот. Постепенно толпа детей сгущалась, окружая меня и мою маленькую версию. Все они тыкали в нас пальцем, говорили едкие слова. Самый умный догадался кинуть бутерброд, и остальные последовали за ним. В меня летели ручки, скомканные бумажки. Всё, что попадало под руку. Маленькая Райли сворачивалась клубочком, задыхалась от слёз, обиды и злобы. Я удерживала себя от желания пнуть её в живот. Она сжимала пальцами края юбки, рыдала на весь коридор. Я протыкала ногтями ладонь, оглушённая биением сердца. — Что за шум гам, ребята? Что здесь происходит? На сцену вышла высокая женщина. Учительница. Она прошла сквозь образовавшуюся толпу и присела на колени рядом с напуганной девочкой. Спасение? Нет. Ещё один нож в спину. Я отвернулась, не желая смотреть на то, что произойдёт дальше. — Она говорит, что у неё плохие родители! — Райли, это правда? — женский голос звучал нежно, с заботой. Наверное, поэтому я тогда и доверилась пению сирены. — Они меня не юбят. Я не выу! Детский голос звучал противно, плаксиво, резал уши. Картавость лишь усугубляла ситуацию, выдавая ещё более жалкий тон. Я сморщилась — уберите от меня это. — Не говори так о своих родителях, Райли! — строго и звонко сказала женщина, покачав пальцем, — Конечно они любят тебя. Не выдумывай всяких сказок. Твои мама с папой любят тебя, и ты для них — самое дорогое в жизни. — Непавда! Их волнует только ыабота! Они даже не смотъят на меня! — Хватит врать, Райли! Всё, больше не могу на это смотреть. Мне противно всё, что происходит в этом сне. Мне противны люди, которые сделали меня такой в детстве. Мне противен каждый человек из этого сериала. Но больше всего мне противна я сама. Учительница продолжала что-то говорить, как и одичавшие одноклассники за её спиной, но я уже не вслушивалась. Маленькая Райли пропала, осталась только я. И обращались они также не к ней, а именно ко мне. Внутри взрывалось столько эмоций, что не сосчитать. Я скатилась по не пойми откуда взявшейся стене, прижала колени и обхватила их руками. Села также, как до этого сидела Олеся на видео. Так мне было спокойней. Так я могла снова закрыться от всего и вся. В её позе я разглядела одиночество, и это была не просто догадка. Именно так и сидят одинокие и сломленные люди. Именно так сидела я. Это давало хоть какое-то ощущение защиты. Пряталась в шкафу, как Леся пряталась за волосами. — Райли! Всё исчезло, стоило знакомому голосу объявиться на горизонте. Я взглянула на подходящую девушку. Высокая, худая, всё с такими же красными глазами. Словно и впрямь вылезла из ноутбука, поставив собственную истерику на паузу. Олеся присела рядом и обняла меня. Крепко, без лишних объяснений и вопросов. Обвила шею руками, вцепилась пальцами в ткань майки. У меня перехватило дыхание от её наглости. Уже дёрнулась, чтобы отпихнуть её от себя, но к собственному удивлению лишь положила руки ей на спину, прижимая ближе. И на душе стало неожиданно легко и тихо. — Всё хорошо, я рядом. Я тебя понимаю и не осуждаю. Я тебе верю. — Веришь? — Верю, — ответила она. Отчаяние покинуло её. Осталась лишь понимающая улыбка, оленьи глазки и грязные щёки. Я коснулась пальцами её щеки, ведя линию вниз по точкам. Хотелось узнать, какие они на ощупь. Девушка рассмеялась мне в волосы, — Щекотно. Я смотрела на неё как заворожённая. Она, такая нежная, такая простая и невесомая, что вызывает во мне бабочек. Не бывает таких людей. Таких ярких, самоотверженных, что готовы сорваться по первому зову. Не бывает. Но вот она передо мной, держит в своих объятиях, впрыскивает заботу под кожу, чтобы бегала по венам. Стучится в самое сердце, просится войти. И я чувствую, как в этот момент, в эту самую секунду что-то безвозвратно меняется. Слышу треск — нить между нами обрывается. И вместо неё выстраивается мостик. Маленький, неказистый, но крепкий и надежный. Я снова льну к её груди, тяну носом воздух. А она пахнет пустотой. Блаженной, пьянящей. Безопасной. Нет. Таких людей не бывает. Но кто тогда она? Не человек, нет. Настоящий ангел. — Интересно, что было бы, если бы мы встретились в жизни? Она тихо смеётся, и я слышу как её сердце учащает ход. В миг бабочек в животе становится слишком много. Они бьются внутри, сильно-сильно машут крыльями, что изо рта вырывается маленький ураган. И я окончательно утопаю в девушке рядом: закрываю глаза, позволяя ей забрать меня с собой. — Тебе так это интересно? Ты этого хочешь? Я медлила с ответом. Мне было странно и непривычно. Чувствую себя снова маленькой Райли, которая так нуждалась в любви и ласке. Нуждаюсь в ней и сейчас, наверное. Иначе с чего бы мне утыкаться в её шею, крепко-крепко сжимать талию? С чего бы мне таять от её тепла и бархатного голоска? С чего бы с таким восторгам пересчитывать белые перья? — Хотела бы, наверное.