Снежное лето

Ночь я провела балансируя между жизнью и смертью. Могла ненадолго очнуться, покрутиться в холодном поту от болезненной слабости чтобы затем снова отрубиться. И так каждые пару минут. Меня всю трясло. Тело ломило от любого движения. Когда просыпалась, старалась вообще не двигаться. Лишь беззвучно плакала от того, насколько было больно. Я ощущала себя полуживой-полумёртвой, периодически качаясь то к первому, то ко второму. Хотелось вообще больше не проснуться, лишь бы всё закончилось. Ближе к утру я кое-как очнулась. Сил встать не было, но я смогла хотя бы открыть глаза. Всё вокруг плыло, как будто я только сошла с корабля. Глаза упрямо отказывались фокусироваться — приходилось довольствоваться лишь слабыми силуэтами. Позывы пойти поздороваться с туалетом тоже никуда и не пропали, но я изо всех сил держала себя в руках, чтобы не испачкать пол — до ванной в любом случае не дойду. Я стала прислушиваться к происходящему вокруг. Тяжёлое дыхание перекрывало большинство звуков, но я всё же улавливала тихий скрип половиц: кто-то ходил неподалёку. Прямо рядом со мной. Что-то бурчал себе под нос, явно увлечённо занимаясь своим делом. Плескала вода, капли со звоном разбивались об пол. Затем нечто холодное легло мне на лоб. Я скривилась от мороза, выдавив шипение. Чьи-то руки бережно заботились обо мне. Касались нежно, невесомо. Очень осторожно, словно боялись разбить. Я потихоньку начала приходить в себя. Комнату перестало кружить как волчок, немного прояснилась голова. Вот только мой желудок не считал, что я достаточно отстрадалась. Тошнота в секунду подступила к самому горлу, кислота попала на язык. Я пыталась дышать глубже, считая вместе с каждым вдохом и выдохом. Вдох-выдох. Вдох-выдох… Не помогло. Всего секунда, и я уже свисаю головой вниз, выплёвывая всё и сразу. По ощущениям из меня вышли органы. Внутри стало до одури пусто, а глотку и нос рвало так, будто из них вылетели острые бритвы. Я не успела почувствовать вину за испорченный паркет — вытерла лицо какой-то тряпкой, неожиданно оказавшейся у меня в руках, и утонула обратно в подушку. Стало немного легче. Кто-то волнительно подбежал к кровати. Холодные пальцы припали к шее. Наверное, чтобы проверить температуру. Я постепенно выравниваю дыхание и осмеливаюсь открыть глаза. Пробегаю взглядом вверх по чужой коже, перебираюсь на лицо. Заботливая девушка кажется полупрозрачной, как привидение. Её движения быстрые, но спокойные, не режущие глаз. Она плавает вокруг, делает всё и ничего одновременно. И выглядит при этом парящей, максимально расслабленной. Словно занимается «всем и ничем одновременно» вот уже который год, каждый день, без отпусков и выходных. — Как ты, милая? — интересуется и садится на край кровати. Пока она убирала тряпку с моего лба, я с интересом разглядывала её лицо. Олеся выглядела старше того, что я запомнила — если сейчас вообще можно полагаться на мою память. Стала больше походить на совершеннолетнюю, обрела измученные черты. Она заметно похудела. Появились ярко-выраженные скулы, увеличились глаза, подсохли губы. Да и лицо немного вытянулось. Одни только веснушки оставались на своих местах. Каждая ровно там, где и была всегда. Она казалась мне такой же. Но при этом совершенно другой. Как будто её игрушечная версия или восковая фигура из дешёвого музея, в котором от оригинала оставили разве что имя. Как будто иной человек. Она не казалась мне страшной. Но я слабо улавливала те черты лица, которые отложились в моей голове. Которые позволяли сложить пять букв в забившее память имя. — Ты слишком мало внимания уделяешь своему здоровью, — беззлобно, даже с улыбкой, упрекнула меня она, проводя пальцами линию по моему лбу, — Ты ужасно напугала нас с бабушкой Инной. Мы уже собирались вызывать скорую. Тебе нужно больше заботиться о себе. — И без тебя разберусь. Девушка хмыкнула и лишь сильнее нависла надо мной, упёршись рукой где-то рядом с подушкой. Она будто не просто ожидала от меня подобного, но и с нетерпением ждала. Даже не попыталась притвориться, что ей неприятно. Наоборот, загляделась на меня с ещё большей теплотой и плавно провела мизинцем по моей щеке, смахивая накатившую слезу. Я с усилием сглотнула и отвернулась, чтобы не смотреть на неё. Меня сильно напрягает её компания. Вернее, напрягает, что она делает и как она это делает. Мне непривычно представать в таком виде перед людьми. Непривычно, когда кто-то сидит на краю кровати, пока ты бредишь от высокой температуры. И уж тем более непривычно от такого нежного отношения ко мне. Ощущаю себя ни на что неспособным котёнком, за которым нужен глаз да глаз. Я вижу, с каким умилением она смотрит. Чувствую, с каким трепетом касается кожи. И от этого у меня всё внутри закручивается морским узлом. Как вообще можно смотреть таким взглядом на человека, который пару минут назад наблевал на пол? — Не думаешь, что грубить мне в такой ситуации — не очень красиво? Олеся говорила это, продолжая водить пальцами по моей голове. От её движений меня начинало снова мутить, так что в один момент я просто не выдержала. Резко схватила за запястье и прижала к животу. Уж лучше так, чем эти бесконечные рисунки. Она удовлетворённо выдохнула прямо в моё ухо, словно специально выводила из себя. А затем полностью перевернула ситуацию. Вызволила кисть и снова начала водить пальцем туда-сюда, только уже по татуировке креста на моей руке. Я безмолвно наблюдала за этим, чувствуя, как её прикосновения начинают меня убаюкивать. — И почему же я должна так думать? — наконец прохрипела я, слегка повернув голову в сторону Леси. — Я сижу тут с тобой, ухаживаю и помогаю. Думаю, я достойна хотя бы уважения. — Плохо думаешь. Я не просила нянчиться со мной. Не нравится — выметайся. Девушка громко рассмеялась и пробежалась пальцами вверх по кресту, устремившись к плечам. Остановилась она когда дошла до моей шеи, снова бережно обхватив её ладонью. Я тут же зашлась крупной дрожью, не в силах сглотнуть. Осмелилась посмотреть ей прямо в глаза, мельком облизнув пересохшие губы. Кислый привкус сменился сухостью, пеплом и жаром. Боялась, как бы Олеся не попыталась меня задушить. Но напрасно. Помедлив пару секунд, девушка всё же сдвинулась, уложив руку мне на ключицу. Я осмелилась сделать вздох лишь когда пробежалась по отсчёту «раз-два-три» в пятый раз. — Можешь не пытаться. Я же знаю, что тебе просто непривычно. Агрессия — это защитная реакция. На самом деле ты вовсе не хочешь, чтобы я ушла. Поэтому я просто не буду обращать на это внимания, хорошо? Хотела ответить ей ещё что-нибудь, но не успела. Горло заболело с двойной силой, и меня настиг приступ кашля. Я сложилась пополам, пытаясь свернуться калачиком. А Леся воспользовалась шансом — приподняла мою голову и уложила к себе на колени так, что я уткнулась лицом ей в живот. Я шумно дышала прямо ей в майку, пока девушка переместила руку уже в мои волосы. Ненавижу болеть. Все эти сопли, кашель, слабость, недомогание. Это всё так отвратительно и мерзко. Мне плохо от одной мысли о том, что я могу пролежать в таком состоянии несколько дней. Из-за этого чаще всего пытаюсь идти по принципу «если не вижу, не слышу, не обращаю внимания, то этого и нет». Каждый раз надеюсь, что сработает. Каждый раз промахиваюсь. Каково это, наступать на одни и те же грабли год за годом, раз за разом? Я тихо кашлянула, чувствуя движения мышц под кожей. Вопрос, проносился эхом по пустоте внутри, заставляя ёжиться и дёргаться. Каково это, наступать на одни и те же грабли раз за разом, год за годом? — Перестань брыкаться и расслабься уже наконец, — отрезала Олеся, заметив как я беспокойно трясусь. А затем твёрдо заключила: — И это не просьба. — А что это тогда? Приказ? Вместо ответной язвительности мне закрыли рот горячим чаем, который я с жадностью поглотила. Она знала, чем меня заткнуть. Внутри жгло с такой силой, что я пила не задумываясь. Стало даже всё равно на чужие колени вместо подушки. И на всевидящие очи, что продолжают внимательно наблюдать за мной, забыв про все рамки приличия. Меня это даже не смущает. Скорее раздражает. В какой-то момент и вовсе захотелось кинуть в неё стакан. Просто так, без какого-либо посыла. Просто захотелось сделать так, чтоб она забилась в угол и весь оставшийся день не вылезала оттуда. Чтобы больше вообще не смотрела в мою сторону, боясь оторвать руки от лица из-за чёрного фингала под глазом. Но вместо этого я лишь отдаю кружку обратно и прижимаюсь ещё сильнее, шепча ненависть: — Гадюка. Проваливай уже, — пальцы сцепляются на её ноге, не позволяя девушке двигаться. И она тихо смеётся мне в кожу, возвращая руку на грудь. Я смотрела на неё снизу вверх широко распахнутыми глазами. Не могла оторвать завороженного взгляда, не могла наглядеться — настолько сильно она меня удивляла. Настолько сильно она приковывала внимание к себе. Я попыталась отвлечься от неприятных ощущений. Сосредоточила внимание в одной единственной точке — там, где кончики её пальцев соприкасались с моей кожей. Губы легко шевельнулись — тепло, приятно. Совсем не страшно. Олеся глядела на меня не менее заинтересованным взглядом, что — я была уверена — уже запомнила каждую деталь меня. И небольшие шрамики над бровью, и точку на носу от неудачного пирсинга, и оранжевые пятнышки в голубых глазах. Она неожиданно потянулась ко мне. Зацепила ногтем кольцо в носу и смешно поморщилась. Я раскрыла рот от удивления. В животе сию же секунду поднялся шторм. Всё от температуры. Всё от неё. — Что такое? Её шёпот отзывался во мне, звонко отскакивая от стенок черепа. Она тоже слегка хрипела. Но не болезненно, а как-то красиво, соблазнительно. Так, что у меня снова голова пошла кругом. — Мне не нравится болеть, — неожиданно призналась я и чуть сильнее прижалась к её животу. — Не волнуйся, я поставлю тебя на ноги. — Мне страшно болеть. — Почему? — Я остаюсь совсем одна. Слишком тихо. Никто не приходит. Мне не нравится быть настолько одинокой. А ещё не нравится пить лекарства. И фильмы надоели. Ненавижу. И школу ненавижу. И родителей! И… — Тш-ш… — Леся прерывает исповедь. Убирает непослушные волосы с моего лица, ведёт линии по уху. Наверное, разглядывает набитую за ним веточку. А затем поворачивает меня лицом к себе и вытирает слёзы ладонями, — Теперь ты не одна. Я здесь, я рядом. Не бойся ничего. Сердце больно укололо предательским счастьем. Она была права. Я вовсе не хочу, чтобы она уходила. Магией или нет, но ей удавалось успокоить меня. Пускай сердце колотилось как бешеное, а дыхание было неприлично быстрым, чувствовала я себя расслабленно. Не знаю, с чего меня потянуло высказаться ей. Но мне так хотелось рассказать ещё и ещё, и ещё! Говорить, пока в мозгах не образуется чёрная дыра. В голове всплыло короткое воспоминание с прошлого вечера, которое заставило меня неловко улыбнуться. Девушка слегка сощурилась, наклонила голову набок и вопросительно выгнула бровь. — Привет, — захрипела я и ухватила её ладонь своей. — Привет. Она смеялась, прикрыв рот свободной рукой. Мне нравится её мимика. Нравится, как она ненароком прикусывает губу, как её взгляд на секунду опускается чуть ниже моих глаз, заставляя меня вторить её действиям. Казалось, в этот момент и слабое тело было не проклятием, а благословением. Боль перестала резать глаза, стала приятным дополнением к утру-дню-вечеру. Страдать, когда она рядом, мне нравилось намного больше. — Ты совсем побледнела. Тебе плохо? — я отрицательно мотнула головой, — Ты меня боишься? — снова отрицательный кивок, и я всё сильнее льну к её животу, наслаждаясь ощущением чужих пальцев на заледеневшей коже. Хочется ударить себя. За бестактность, за слабость, за сломанный хребет. Я совсем раскисла, раз так бесстыдно лезу. Но мне просто хотелось быть к ней ближе. Хотелось погреться её заботой, насытиться ею. Впитать её губкой вплоть до последней капли. Я всегда мечтала о таком моменте. Когда ты лежишь на коленках у человека, а он терпеливо ждёт твоего пробуждения. Пробуждения, да? Я сильно-сильно зажмурилась и вцепилась ногтями в её ногу. Сверху послышалось недовольное шипение, но больше ничего. Леся не стала отстраняться или бранить меня за увечья, пускай я уже чувствовала алые капельки кончиками пальцев. А мне всё мало. Мне нужно больше, ближе, сильнее, теснее. Она так рядом, но так далеко. Я не чувствую её. Не чувствую её присутствия в комнате, не слышу её запаха. От неё исходит спасительное тепло, но и спасения я в ней не разглядываю. — Я всё ещё сплю? — Ты так считаешь, потому что я здесь? Я прислушалась к ощущениям. Чувствовала тошноту, головокружение, бегающий по телу кострище, разодранную к чертям глотку. Мне было жарко, мне было холодно. Я чувствовала всё что угодно, только не девушку рядом. Её словно не существовало. Но, несмотря на это, когда я поднимаю веки, она всё также смотрит сверху вниз, мягко улыбается и гладит нарисованную веточку за моим ухом. — У меня нет ощущения, что ты реальна, — наконец отвечаю я. — Но и нет опровержения этого, не так ли? — иронично подмечает она, слегка вздёрнув подбородок. Её ответ окончательно путает меня, и я отказываюсь думать об этом и дальше. Какая теперь разница? — Тебе пора пить лекарства, милая, — неожиданно сообщает Олеся. Она укладывает меня обратно на подушку и направляется к столу. У меня моментально перехватывает дыхание, паника подступает к горлу. Я пропускаю все слова мимо ушей, смотрю ей вслед, испуганно хлопая ресницами. Она уходит? Она не вернётся? Нет… Пожалуйста, останься! Не оставляй меня! В порыве забываю и про толстую броню, и про внутренний яд. Тянусь рукой, хочу ухватиться за летящую ткань, за чёрные волосы, за мягкие белые крылья. Но ладонь лишь рассекает воздух — проходит сквозь и на коже остаётся лишь маленькая тучка. Кажется, будто моя комната стала в несколько раз больше. Теперь между моей кроватью и столом расстояние в десятки нескончаемых метров. И Леся вышагивает их долго, отдаляясь всё сильнее и сильнее. Её образ начинает расплываться перед глазами, становится похожим на мираж. Но я не могу оторвать с неё глаз — боюсь потерять из виду. Почти не дышу, почти не моргаю. Вернись, — взмаливаюсь про себя. И она слышит. Крутится, садится рядом. В одной руке стакан воды, в другой — небольшая белая пилюля. Я даже не успела сообразить, как она просовывает руку мне за спину и перемещает в сидячее положение. Серые глаза неожиданно сменили тон. Сделались более настойчивыми и серьёзными. Стало ясно, что отказ она не примет. Не только не примет — я потом пожалею о том, что пыталась перечить. Поэтому безвольно глотаю горькое лекарство и заливаю его целым стаканом. Она одобрительно гладит меня по спине, говорит, что я молодец. А у меня всё тело покрывается мурашками от её голоса — сладкого и строгого одновременно. Видимо, пауза затянулась, так как Леся легонько надавила мне на плечо, чтобы я упала обратно на кровать. Затем поправила одеяло и снова взяла меня за руку. Точно пыталась таким образом показать, что действительно никуда не уйдёт. Я смотрела, как она всё водит пальцами по моей ладони. Не знаю, что такого было в этом жесте, но моё сердце сделало кульбит и заторопилось. Снова стало некомфортно и странно. Но я не торопилась отпускать её. Она — единственное, что удерживало меня от лихорадочного бреда. Так мне в тот момент казалось. Олеся была права. Я не привыкла получать заботу от кого-либо, кроме бабушки. Каждый раз, заболевая, я готовилась справляться в одиночку. Должна была сама решать, идти в школу или нет, сама искать таблетки, и сама идти их покупать. У родителей никогда не было времени на это. Они и сами, когда болели, не вызывали врача и не брали больничный. Просто закрывались в комнате и работали из дома. У них нет времени на посторонние вещи — слишком большая роскошь. Они влюблены в свою работу, и больше им ничего не нужно. Ни любви, ни семьи, ни здоровья. Так же они учили и меня. Максимум, что я могла получить в детстве — вызванный на дом врач. Меня с малых лет знали все аптекари неподалёку. Меня знала каждая пенсионерка в больнице. Иногда казалось, что с ними я вижусь чаще, чем с мамой. Помню, однажды я слегла с чем-то серьёзным. Вообще не могла встать с кровати. Мне было лет одиннадцать. Думала, что моя смерть пришла. С перепугу позвонила бабуле, начала с ней прощаться. Она тут же примчалась в город. Разругалась с родителями так, что потом пришлось заменить всю посуду. Просидела со мной недели две. Постоянно носила лекарства, ухаживала, читала на ночь, чтобы я могла уснуть, несмотря на дикий озноб. Это был первый и последний раз, когда я говорила бабушке о своём состоянии. Мне понравилось чувствовать её любовь. Но ругань и треск фарфора каждый вечер не стоили того. Точно. Как могла забыть? Ведь именно с тех пор у меня появился триггер на заботу. Каждый раз, улавливая эту интонацию в чьём-то голосе, в ушах начинает звенеть, а в голове проносятся матерные ругательства от родителей и бабушкин плачь. Поэтому я вообще перестала говорить о том, что тревожит. Поэтому я перестала говорить с людьми — им часто хочется кого-то пожалеть и кому-то помочь. Но сейчас, с Олесей, всё было по-другому. Её не берёт моя агрессия. Не ушла, и когда я всем видом показала, что ей здесь не рады. Просто проигнорировала и продолжила. А я, как идиотка, поддаюсь. Прогибаюсь от напора, начинаю всё больше и больше наслаждаться её помощью. Я начинаю нуждаться в ней! И это страшнее всего. Мне непривычно, необычно, непонятно. Но мне хорошо. И это до ужаса страшно. Страшно, что я проникнусь и в следующий раз уже не смогу справиться сама. Что буду снова ждать её рук, её заботы, которую получить не смогу. — Как ты? — шепчет она прямо над моим ухом, и по телу снова бежит жар. Как я? Мне плохо! Плохо от того, каким теплом в сердце отзывается её вопрос. Плохо от того, как рвётся на лицо противная улыбка. Плохо от того, что я всё это время лежала, сжав её руку в своих пальцах, удерживая её поближе к себе. — Мне лучше, — глупо отвечаю я, даже не дав мне возможности задуматься над ответом. Не дав возможности съязвить и на это. Я потеряла связь между тем, что хочу и что делаю. Теперь это совершенно разные вещи, существующие на разных уровнях друг от друга. И тело тоже больше не нуждается в разуме. Оно бесконтрольно попадает прямо в лапы охотника. А охотник здесь она. Одно имя. Пять букв. Заполненный ими мозг. Я ошарашенно наблюдаю за тем, как Олеся переворачивает мою руку, приближает к лицу и касается губами пальцев. Как в тех самых фильмах про любовь до гроба. Меня от этого бросает в пот. От того, как она сидит рядом, уткнувшись носом в мои костяшки. Как прижимает мою руку к себе. Я чувствую кожей её улыбку. Чувствую её обжигающее дыхание. В ушах отзывается щелчок, будто внутри сломалась деталька. Больше не могу сопротивляться. Я окончательно угодила в её сети. Олеся мне не просто нужна — она мне необходима. Прямо сейчас, прямо здесь. Мне необходимо, чтобы она сидела рядом, сжимала мою руку, целовала кости. Чтобы я лежала у неё на коленях, пока она рассматривает мои татуировки и гладит по голове. — Расскажи, — неоднозначно требую я. Но девушка понимает. Не открывает глаз, не отнимает руки от уст. Шепчет ответ прямо в кожу: — Видимо, я зря беспокоилась, что тебе надоест моя болтовня на видео, — никогда не надоест, — Ненасытная девчонка, — смех разбивается о пальцы, оставляя там ледяной след, — Что бы ещё такого вспомнить. Как тебе такое: я обожаю бижутерию. Не вычурные дорогие кольца, а что-то дешёвое, в маленьких магазинчиках на углу. Будь у меня деньги, я бы ещё в прошлом году скупила все украшения у Оли. Будь моя воля, я бы скупила все кольца для неё. — Ещё мне нравится лимонный вкус. Всё что есть с лимоном уже заведомо мне понравится. И я люблю постоянно быть в действии. Не получается сидеть без дела — на стены сразу тянет. Поэтому какое-то время увлекалась вышивкой и оригами, пока не переключилась на рисование, — её глаза сверкнули в темноте, — Я просто не могла оторваться от этого! Как-то друг принёс блокнот и цветные карандаши. По-моему, это был подарок на день рождения, но я уже смутно помню. Вот с тех пор так и не смогла остановиться. Ой, ты бы видела, какие у меня были первые рисунки! Я пыталась нарисовать портрет этого друга, а он постоянно двигался и кривлялся. В итоге пририсовала ему усы на французский манер. Он потом за мной километра два гонялся — никак не мог… Я притянула её руку к своей щеке и прильнула, прервав на полуслове. Не хочу, чтобы она говорила о ком-то. Она начинает отворачиваться, крутиться, отвлекаться. Из уст вырывается вздох, наполненный таким глупым «не надо». Хочу, чтобы её глаза были прикованы ко мне. Чтобы одного моего слова было достаточно, чтобы из её головы вылетело всё от и до. Чтобы осталась только я. Чтобы её голова взрывалась от бесконечного набора пары имён. ОлесяРайли И ничего больше. Десять букв, две заглавные. Без точек и тире, без пробелов. Только я. Только она. Я снова почувствовала поцелуй в костяшках — лисий прищур был направлен строго в мои глаза. Мягкость рук, плавность движений. Ожоги и льдинки, буквы и имена. Она знала, что делала. Она знала, как мне это необходимо. Я поняла, что это был за щелчок. Это рушилась моя оборона. Сломался мой триггер. — Я бы хотела, чтобы ты была настоящей. Олеся пару секунд смотрит в недоумении, оторвав губы от моих пальцев. А затем шумно выдыхает и тыкает меня в лоб. Как будто пытается этим сказать, что я дурочка. Но мне не обидно. Почему-то я и так знаю о том, какая я идиотка. Какая я идиотка. — Так ты всё же остановилась на варианте, что это сон? — девушка слегка опускает голову и как-то угрожающе смотрит на меня из-под полуприкрытых век. — А если это не сон, то я хочу, чтоб ты была со мной всегда. Она немного медлит с ответом. Упрямо пялится в мои глаза, будто ищет в них что-то. Кажется, её несколько поразило моё откровение. Но я ждала. Продолжала ждать, ни на секунду не отрывая зрительного контакта, пока она не отзывается: — Если ты этого хочешь, то так и будет. Я не оставлю тебя. Отныне я всегда буду рядом. Последнее, что я увидела, была её улыбка. Улыбка, застывшая в моём сознании ещё на долгое время. Она снова потянулась к моему лицу. Но на этот раз для того, чтобы закрыть мне глаза. Век коснулись тёплые пальцы, и они под тяжестью опустились. Олеся сделала всё так, как показывают в фильмах. Она сделала это так, как будто больше открывать глаза мне не придётся.