Снежное лето

— Отстань от меня! — сиплю я, продолжая неотрывно смотреть на Олесю, — Отстань! Что тебе нужно? Что… What? — пальцы с силой сжимают рот и ловят первые слёзы. Боюсь, как бы не услышала бабушка, — What have I done? What have I done? What have I done? Повторяю вновь и вновь, постепенно отползая назад от пугающего видения. Стукаюсь спиной о стол, больно ударяюсь головой, но продолжаю смотреть. Продолжаю повторять, словно на моей кровати демон, а из моих уст льётся чистая молитва. Что я натворила? Что я сделала? За что мне всё это? — В чём дело, Райли? — девушка садится на кровать, тянет ко мне руку, а я вжимаюсь в край стола до боли в позвоночнике. В её голосе, в её взгляде читается беспокойство. Но я вижу другое. Я вижу издёвку. Она смеётся надо мной. Над моей беспомощностью. Ей наверняка весело видеть меня такой. Сломанной, напуганной до чёртиков. Не знающей, что делать дальше, — Ты чего? Это же я! Олеся сползает на пол, отодвигает блокнот в сторону, шагает на коленках ко мне. А я всё также сжимаю рот руками, не позволяя себе даже моргнуть — боюсь терять её из поля зрения. Продолжаю молиться про себя. Вытягиваю невидимый крест. Надеюсь защититься. Не выходит. Не получается. Не помогает. — Go away! — бормочу, — Отстань от меня. Отстань! — хриплю, — Уйди! Слёз становится так много, что мне приходится зажмуриться. Всего на секунду, но и этого оказывается достаточно. Я не зря боялась прервать зрительный контакт. Всего миг — и она уже оказывается рядом. Присаживается поближе, кладёт руку на моё колено и успокаивающе гладит его. И я замолкаю, уставившись в одну точку на полу огромными глазами. Я чувствую. Чувствую её руку. Чувствую кожей. Ощущаю её присутствие всем телом. Каждым, мать его, сантиметром. Не говоря ни слова, вскакиваю с места, распахиваю дверь, пролетаю лестницу. Спотыкаюсь на выходе, едва удерживаюсь за ручку, но всё же вырываюсь на улицу, не вслушиваясь ни в крики Олеси, ни в оклики бабули. Прохожу недалеко — снова оступаюсь, падаю лицом в песок. Рана на ноге начинает верещать с новой силой, и я неосознанно сворачиваюсь калачиком. Обхватываю руками бинты, начинаю бесшумно кричать, раздирая лоб о камни. Столб пыли тут же оседает на лице, забирается прямо в глотку. Я отключаю зрение, отключаю слух. Не хочу ничего видеть. Не хочу ничего слышать. Не хочу ничего чувствовать. Всё же пересиливаю себя — страх, что меня нагонят, оказывается сильнее боли — встаю и хромаю ещё несколько метров. Поворачиваю к дому Артёма. Мне нужен кто-то. Кто-то, кто составит компанию. Кто-то, кто не станет задавать лишних вопросов. Кто-то, кто сможет очистить мою голову от… неё! Тёма умеет спасать утопающих — меня. Ему нравится помогать. Хобби у него такое. Так пусть и сейчас он окажет мне услугу. Я не справлюсь в одиночку. Стукаю пару раз в дверь. Затем ещё. Парень явно не торопится принимать гостей, но у меня нет времени ждать. Я уже чувствую лопатками, как она приближается. Как её тень идёт по моим следам, загоняя в ловушку. Она рядом… Она совсем близко. Она уже под рёбрами. Стучу снова, уже более настойчиво и нагло. Тарабаню ладонью, продолжая держаться одной рукой за колено. Когда мое терпение уже трещало по швам, дверь всё же отворилась. Артём не сразу замечает, в каком я состоянии — весь взъерошенный, в огромной дырявой майке и старых дедушкиных шортах. Без стеснений зевает во весь рот, поправляет очки, пару раз хлопает ресницами. Спал. Пауза слегка затягивается — я не тороплюсь что либо вякать. Прихрамываю с ноги на ногу, рассматривая парня и дожидаясь его пробуждения. Тёма окидывает меня взглядом, и я вижу, как медленно меняется выражение его лица. Брови сходятся на переносице, на лбу постепенно проявляются морщины, а губы раскрываются в немом шоке. Я стыдливо отвожу взгляд. — Что с тобой произошло? Как?.. Ты… Я поднимаю руку и прикрываю глаза, прерывая его на полуслове. Сегодня без вопросов. Без ответов. Не нужно. Не нужно. — Упала. Пойдёшь в гараж? Хочу поработать с Вильямом, — он медлит. Согласно кивает, но беспокойство так и не исчезает с его лица. Разве что прибавляется нотка разочарования. Я расслабленно выдыхаю. Ничего, всё пройдёт. Мы справимся, он не осудит. Не впервые прихожу к нему в таком состоянии, — Только возьми с собой аптечку. Пожалуйста, — подумав, добавляю. Последнее слово действует на него как пощёчина. Он сразу всё понимает. Просит подождать немного и снова скрывается за дверью, оставляя меня наедине с моей тенью. Я медленно сползаю на пол, зарываюсь в руки. Нет, я не хочу её видеть. Я знаю — если увижу её, то всё пойдёт по новой. Мне нужно успокоиться, в конце концов! Сколько можно повторять? Сколько можно наступать на одни и те же грабли? Нельзя, чтобы эмоции продолжали контролировать меня. Нужно сменить позиции и взять контроль над ними. Нужно хоть ненадолго прийти к трезвости. Я приехала отдыхать перед университетом, так? Значит, буду отдыхать. Я поднимаю голову к небу, продолжая смотреть в закрытые веки. Опускаю плечи, кладу руку под правое колено. Стараюсь игнорировать острую боль, вслушиваюсь в природу. Ветер легко щебечет мне на ухо, одобрительно шелестят листья над головой. Солнце нежно глядит на меня сквозь облака, сжимает лицо в пальцах-лучиках, приятно грея щёки. Я чувствую, как природа пытается меня утешить и помочь. С губ срывается вздох, и я измученно ухмыляюсь. Понимаю. Принимаю. Мне уже ничего не поможет. Меня ничего не утешит. Ведь я знаю. Я чувствую. Я слышу. Она смотрит. Она тычется в лопатки. Она стучит по черепушке. — Райли? Я нервно дёргаюсь и поворачиваюсь. Артём переоделся в спортивные штаны и чёрную безрукавку, вызволив на волю бицепсы, трицепсы и всё остальное. Он вопросительно поднимает брови, держит в одной руке аптечку, в другой — пачку сигарет. Не дедушкину, я знаю. Его дед любит тонкие, с ягодными кнопочками. Нам же нравились толстые, прямо как в фильмах. Я перекидываю взгляд с рук на лицо и дёргаю уголками губ. «Chapman». Конечно же. Мы идём молча, без лишних слов. Но даже так, мне становится намного легче. С ним я чувствую себя в безопасности… Нет, с ним я чувствую себя безопасней. Олеся никуда не исчезла. Но когда Тёма идёт рядом, шагает в моём хромом темпе, периодически бросает на меня косые взгляды… Так лучше; так легче. — Не знала, что ты такой накачанный, — подаю голос, в надежде завязать лёгкий диалог. — Да, какое-то время ходил в спортзал, — уверена, не будь его руки заняты, он бы смущённо почесал затылок, — Да и пока дедушке помогаю тоже мышцы качаются, знаешь ли. — И как, сколько жмёшь? Он выгнул бровь и мотнул головой так, будто вопрос его возмутил. Я сказала что-то не то? — Ты правда хочешь поговорить об этом? По спине пробегают мурашки от воткнутого ножа. Значит, без лишних вопросов всё же не обойдётся, да? Я осторожно касаюсь ноги и смотрю на алую ладонь. Чёрт. Да, его можно понять. Пришла грязная, с перебинтованной и окровавленной ногой, в домашней одежде. Наверняка ещё и всё лицо исцарапано после падения. Я бы на его месте тоже начала допытываться. Но как объяснить человеку то, что происходит со мной прямо сейчас? Никому нельзя знать о моих галлюцинациях. Ни при каких условиях. Поздно просить помощи. Так что мне, блять, ответить? — Я упала с байка. Артём остановился и почти полностью повернулся ко мне. На лоб снова поползли беспокойные морщинки. — Ничего страшного, — тут же исправилась я и прошмыгнула мимо. Всего пара метров до гаража. Ещё чуть-чуть. Зайдём, а там надо придумать, на что сменить тему, — Просто попала в какую-то яму, наверное. Не сильно рассматривала — мало времени было. Но всё нормально, правда. Не думай об этом. — Как можно не думать, если ты в таком состоянии? — нагнал меня Тёма. — А в каком я состоянии? — с сарказмом переспросила я. Замок на воротах быстро слетел, и я открыла двери одним движением. — Ты ещё спрашиваешь? Да ты вся в дерьме! — Что, плохо пахну? Я начала смеяться и зашла внутрь, пока Артём остался на месте, решая, какую руку легче освободить, чтоб разочарованно ударить себя по лицу. Но стоило мне включить свет, как всё снова испарилось. Пропал Тёма, обеспокоенно щебечущий про раны: мои и Вильяма. Пропала боль. Пропали все силы. Я уже даже не смогла убежать. Лишь устало глядела в серые глаза девушки, вальяжно рассевшейся на сидении моего байка.

***

Удивительно, как быстро прошёл ещё один день. Уже начинало вечереть. Закат плавно тёк к горизонту, всё больше и больше окрашивая голубое полотно в красный. Лето делает своё дело: с каждым днём становится всё жарче. Уже никакой ветер не спасает. Никакая тень не укрывает. И всё же в ледяной пот меня пробивает вовсе не это. Я доковыляла до ближайшей остановки, которая, к моей радости, была абсолютно пустой. Села на скамейку, уткнулась ладонями в деревяшку и просто подставила лицо уходящему светилу. Во мне не осталось ничего. Ни страха, ни боли, ни тревоги. Внутри образовалась дыра. Эмоции сожгли изнутри, и там уже ничего не восстановить, ничего не построить, ничего не посадить. Во мне навсегда останется выжженный гектар некогда живого поля. Кто знает, может, через время эта пустошь ещё и расширится. Олеся, как обычно, появилась неожиданно. Мне уже не нужно видеть или слышать её. Я просто знаю. Её рука ложится на мою спину, и я неосознанно вздрагиваю от чётких ощущений. Хочется сорваться. Разрыдаться, раскричаться, как маленькая. Но я молчу, принимая очередной удар. Кажется, я уже начинаю привыкать. — За что мне всё это? — спрашиваю в никуда. — Разве ты не хотела, чтобы я была рядом? «Я хочу, чтобы ты всегда была рядом». Это ведь твои слова. Уже не помнишь? Её голос кажется до того нежным и настоящим, что я едва удерживаю себя от желания прильнуть к её плечу и просидеть так весь оставшийся вечер. Как же опрометчиво; как же глупо. Несмотря ни на что, ей хочется верить. Хочется следовать и в огонь, и в воду. Да, хочется, чтобы она всегда была рядом. Это и вправду мои слова. Но не такой ценой! Я не соглашалась сходить с ума ради пары минут её. — Хотела раньше. Теперь — нет, — я перехватываю её руку своей, но не отстраняю. Кладу себе на колено, вожу пальцами по коже. Это что, смирение? Девушка тихо смеётся мне в плечо, мягко касается губами. Видит, что я вру. Ей весело, ей смешно. А может, она просто рада, что я перестала сопротивляться. — Что мне теперь делать? — снова вопрос в никуда, но Леся отвечает. Жмётся сильнее, дышит прямо в шею. Обдаёт холодом затылок, отчего волоски по всему телу встают дыбом. — Любить и верить. Я фыркаю, недоверчиво кошусь на неё. Но стоит столкнуться с серьёзным взглядом, как ухмылка сползает с лица. Она не шутит, не пытается разбавить обстановку. Хотя должна ли я вообще воспринимать всерьёз собственную галлюцинацию? Это ведь даже не человек. И на остановке сейчас сидит лишь один силуэт. Мой силуэт. А она так, просто выдумка. Изображение в голове, поломанный файл. Порча, проклятие, шизофрения — что угодно, но не человек. Так зачем мне вообще сейчас ей отвечать? — Я люблю тебя. У меня немеет всё тело. И что-то очень странно тянет в груди, где-то рядом с сердцем. Есть нечто такое в том, чтобы слышать признание от человека, в которого ты влюбился — нет, на котором ты помешался. Нечто, что заставляет пульс ускориться, а тело напрячься. Есть нечто такое в том, чтобы слышать признание от образа человека, в которого ты влюбился. Нет. На котором ты помешался. — У меня всегда была бурная фантазия, но чтоб настолько, — говорю с усмешкой, скорее для самой себя, чем для неё. Чувствую себя дико. И есть в общении с галлюцинацией дикость. Неправильность. Извращение. Я будто совершаю ещё одну роковую ошибку. Очередную, которая станет очередным балластом. Промах, которые уже точно не позволит мне всплыть. Привяжет тяжёлую гирю к ноге, потопит. И на поверхности лишь останутся пара пузырьков в напоминание о том, какой я была идиоткой. О да, я идиотка! Тупая. Дура. Абсолютно безнадёжная. Ведь несмотря на все предостережения я снова оказываюсь здесь: в одинокой компании никого. В безумном наваждении. Несмотря ни на что снова иду в бездну, даже не удосужившись поразмыслить. Делаю шаг, второй, третий. Иду туда, откуда уже не выбраться. Даже сейчас. Что я здесь забыла? Что. Я. Здесь. Забыла? — Надо было звонить психологу, — уже вслух размышляю я, совершенно не смущаясь новой спутницы. Закрываю лицо рукой, а второй всё продолжаю чертить линии по мнимой коже. Идиотка. — Старик всегда был прав. — В чём же? — В том, что у меня нестабильная психика. Что у меня десятки травм, которые нужно прорабатывать, а не оставлять всё на самотёк. Упрямая дура. И во что это всё вылилось сейчас? Сижу на остановке и разговариваю с образом из головы. Просто прекрасно. Говорю чётко. Без запинки, без повышения голоса. Ровно, без лишней эмоциональности. Словно мне уже стало всё равно. Словно это и не со мной происходит вовсе. Я так, лишь наблюдаю за собственной жизнью. А она течёт своим чередом, как ей вздумается. Я не говорю своё мнение. Она и не спрашивает. И лишь мелкая дрожь снова и снова пробирает тело, напоминая о том, что всё сказанное выше — чушь собачья. Напоминая, что огонь ещё сжигает внутренности, а пожарники как-то и не торопятся. — Но ты не сделала этого, — как-то излишне довольно говорит Олеся, а затем проводит пальцами по кресту на моём запястье. Терпит. Выжидает. Как будто знает, что ещё не время; что со мной ещё нужно быть осторожной. И только завораживает глаз, опьяняет разум. Чертит на мне любовное проклятие, — Это что-то да значит, не так ли? — И что же это значит? Она смеётся прямо мне в ухо, утыкается носом в шею. Внутри всё кружится от такой близости. Падает и взрывается от налёта озверевших бабочек в животе. Они бьются о стенки, больно царапают. Превращают ещё один гектар поляны в ничто, оставляя одно только пепелище. В голове и вовсе теряют связь с сервером. Сгорают провода, включается тревожный красный свет и сирена. И маленькие человечки бегают в этом хаосе из стороны в сторону: тушат сгорающие архивы, пытаются починить системы, заменить сломавшиеся детали. Внутри меня начался апокалипсис. Но где-то глубже — где-то там, где рождаются чувства и эмоции — мне до боли хорошо. Где-то глубже светит солнце, спокойно дремлет океан, прорастают розы. Однажды эти цветы заполнят там всё. Обратятся беспощадными лозами, займут каждый сантиметр, каждый миллиметр. Расцарапают острыми шипами душу, истерзают так, что во мне закончится драгоценная кровь. Однажды так и будет. Но не сейчас. И я сдаюсь. Жмурюсь, с силой прикусываю щёку. Поворачиваю голову и касаюсь её лба своим. — Это значит, что ты тоже меня любишь, — уверенно выдаёт Олеся и сплетает наши пальцы в нерушимом замке, — Ну же, признайся. Я же знаю, что мои чувства взаимны. — Тогда зачем мне говорить то, о чём ты и так знаешь? — Я хочу услышать это от тебя. С минуту мы молчим. Я не тороплюсь — она не торопит. Не хочет, чтобы я заметила, как она медленно пронзает меня иглой. Охотится по змеиному, впрыскивая яд в жертву. Ещё немного, и её зубы прорвут кожу на моей шее. — Я люблю Олесю, — отворачиваюсь от неё, сжимая воображаемые пальцы покрепче, — Не тебя. Последнее говорю жёстко, необратимым приговором. Я чувствую её улыбку в молчании и пустоте. Пустую: грустную и удовлетворённую одновременно. — Большего мне и не нужно. Не бойся — я уйду, как только ты встретишь настоящую меня. — Конечно, — саркастично фыркаю я, как вдруг девушка кладёт руку мне на щёку, поворачивая к себе. Большой палец проводит линию по моим губам, опускается под подбородок. Ладонь ползёт ниже к шее, заходит под линию волос, крепко вцепляется в кожу — держит поближе к себе. Серые глаза смотрят уверенно, без тени сомнения. От них бросает в холод, окунает в кубик льда. И всё же есть в них нечто манящее. Заставляющее внимать каждому вздоху; следить за каждым взмахом ресниц. Молчать. Любить и верить. — Я тебе обещаю. Обещаю, — повторяет и ведёт линию по веточке за ухом. Точно записывает на ней свои слова, — Ты мне веришь? Я не отвечаю, пускай ответ тут же выскакивает в сознании. Не могу сказать ни слова. Просто встаю и иду в сторону дома. Образ Олеси пропадает. Я этого не вижу — ни разу не оборачиваюсь — но знаю. Она ушла. Пока что. Она ещё вернётся. Она пообещала. И я верю. У меня не остаётся выбора. У меня нет правил игры, но я обязана в неё сыграть. Даже если исход известен с самого начала. Даже если шанса на победу нет. Мне больше не на что надеяться. В голове стоит гул. Тревога всё также играет в мозге, подсвечиваемая красными огоньками. Но в офисах больше никого не осталось. Пустуют столы, бездушно шатаются разбитые люстры, догорают архивы. И посреди всего погрома стоит лишь одно единственное имя: пять букв, одна заглавная.

Олеся.