Снежное лето

Если кто-нибудь узнает — я пропала. Я попаду в психушку. Я попаду в психушку. Я попаду в психушку. Я попаду в психушку. Я не могу выкинуть её из головы. Она не уходит. Я чувствую её. Она здесь. Она рядом. Что случится, если я найду настоящую? Она оставит меня в покое? Она ведь должна оставить меня в покое, да? Я должна найти Олесю.

***

Девушка вот уже несколько минут крутится у зеркала, недовольно поджимая губки. Ей постоянно что-то не нравилось в своём внешнем виде. То вылезет неугомонная прядка, то смажется помада, то майка окажется слишком открытой, чтобы скрыть столь ненавистную россыпь точек на груди. Она примеряет одну ткань, другую. Рыщет в чужом гардеробе, каждую вещь которого уже знает наизусть. Эти джинсы оказались ей слишком короткими. Эти — слишком свободными. Розовая майка с Хеллоу-китти, вот уже несколько лет мирно дремавшая в самых закромах шкафа, немного давит в плечах. Но девушка, будто назло, всегда оставляет её на второй полке, коварно хихикая про себя. Прямо под жёлтой футболкой для сна — надеется однажды увидеть реакцию хозяйки на это «сокровище». Олесе нравится стиль Райли, но для неё он оказался слишком открытым и непрактичным. Когда руки достают очередную вещицу с глубоким вырезом, Веснушка бросает гиблое дело. Запрыгивает в свою старую-добрую фиолетовую толстовку, в которой она прошла и огонь, и воду. Бережно разгладив складки и запустив большие пальцы в самодельные дырки в рукавах, девушка снова подбегает к зеркалу в ванной. — Неплохо, — заключает она, продолжая разглаживать волосы. Проводит ногтями по отросшим корням, разделяет копну на две части, укладывает их на плечи. Пара поворотов туда-обратно, взгляд через плечо. Губы трогает довольная улыбка, и девушка вприпрыжку возвращается к себе. Бабушка Инна ушла в гости к дедушке Мише, так что можно было не закрывать дверь и устроить лёгкий сквозняк в комнате. Олеся усаживается в кресло поудобнее, уже привычно стучит по клавиатуре и щёлкает мышкой. Она начинает привыкать к технологическому чуду. Спустя чуть меньше месяца запоминает на какие кнопки нужно нажимать, куда тыкать и смотреть. Её больше не пугают неожиданно выскакивающие уведомления об ошибке. Она теперь знает, как сделать звук потише и как втихаря от старушки посмотреть серию сериала, чтобы завтра же удивлять её своими «предсказаниями». Она уже привыкла. В последний раз поправив волосы, Леся прикусывает нижнюю губу в попытке удержать рвущуюся наружу улыбку, и начинает запись. Лампочка рядом с камерой загорается, и девушка машинально смотрит на свет.

~7) Немного творчества и книг~

— Привет! Как дела? Что новенького? — Леся неловко закрывает глаза и, слегка склонив голову, чешет затылок, — Не оригинально, да? Прости, я уже не знаю даже, как начинать. Пожалуй, просто не буду затягивать. У меня есть кое-что, о чём я хочу тебе рассказать. И даже показать! Она подмигивает, высовывает язык, будто её это действительно веселит. На деле же она всё также чувствует себя неловко. Ей странно разговаривать с никем. С человеком, которого нет. То, к чему привыкнуть невозможно. Когда ты смотришь в чёрную точку. Пялишься в неё минуту, две, три. Как будто ожидаешь, что в один момент оттуда вылезет человечек — маленькая копия девочки, до которой ты надеешься достучаться — и наконец ответит на твои вопросы. «Привет, как у тебя дела?», спросит Олеся. «Я ждала тебя», ответит чужой голос. Но этого ни разу не происходило. Не происходит сейчас. И не произойдёт никогда. И всё же, сегодня что-то не так. Олеся чувствует, будто что-то изменилось. Будто она нервничает сильнее обычного. Смотрит серым взглядом в камеру лишние пару секунд, тяжело сглатывает и наклоняется, чтобы взять книгу… Нет. Чтобы перевести дух, выдохнуть тонкой струйкой, собраться с мыслями. Ей кажется, что через маленькую точку наверху экрана на неё смотрит пара любопытных глаз. Пара голодных, агрессивных глаз. Она возвращается в кадр. Ставит книгу перед собой, прячется за неё так, чтобы на экране сложилась цельная картина. Обложка «Стигмалиона» с самого начала показалась ей необычной и интересной. Слегка размытый задний план, что едва видны очертания шеи и ключиц, окровавленные женские губы. И столь громкий слоган: «Чужое прикосновение может меня убить» Я бы отдала жизнь, лишь бы почувствовать твои прикосновения на себе. Олеся чувствует, как волосы на затылке встают дыбом, но продолжает давить улыбку. Просто ветер гуляет, думает она. — Я прочитала, — самодовольно заявляет она и откладывает книгу в сторону, — Не знала, что тебе такое нравится. Думала, ты читаешь одни детективы. Или что-то страшное, вроде психологических триллеров. Не в обиду тебе, но ты не очень похожа на девушку, которой нравится романтика. Хотя могу понять. Запретная любовь, постоянная жизнь в ограничениях, в клетке, из которой не сбежать. Интригует, — Леся задумчиво смотрит на роман, проводит пальцем по названию, — Мне понравилось. Даёт надежду на то, что хорошее ещё впереди. Мне вообще нравятся истории, которые вдохновляют. От них и на мир начинаешь совсем по-другому смотреть. И воспоминания от них хорошие остаются. Вспомнив о чём-то важном, девушка шумно втягивает воздух и выпрямляется. Её серые глаза становятся совсем большими, утыкаются прямо в душу молчаливому зрителю. Она буквально падает со стула, сопровождая действие громким «ой». Рыщет сначала под столом, затем залезает в ящики тумбочки, продолжая бурчать что-то себе под нос. Нужный клочок бумаги находится только неловкую минуту спустя. Олеся бережно обхватывает его двумя пальцами, вытаскивает из-под коробки с карандашами, быстро разглаживает помявшийся угол. — Чуть не забыла! — кричит, постепенно выползая обратно. А мнимый зритель тихо смеётся с её странного поведения, — Выпала из книги, когда начала читать. Одним глазком взглянула, но сильно не вчитывалась. Правда-правда! Прости, если это что-то личное. Листок, предусмотрительно перевёрнутый обратной стороной, плавно опускается на книгу. Вокруг воцаряется мёртвая тишина, которую не смеют нарушить ни птицы за окном, ни тиканье часов, ни дыхание девушки. И время замирает, ведомое личным эгоистичным желанием. Веснушка пару секунд сидит неподвижно. Утыкается взглядом в одну точку на просвечивающих чернилах. Она околдована чужой тайной. Борется с желанием заглянуть в буквы, пробежаться глазами по почерку. Воспоминание, написанное за пару минут, второпях. Может, прямо перед отъездом. Что-то очень и очень личное, важное. Достойное упоминания. Леся не вчитывалась, когда несколько недель назад записка упала прямо ей под нос. Она не любитель сплетен. Ей не нравится, когда ей говорят что-то «по-секрету». Не тот человек, который сможет спокойно спать после такого. Нет, она из тех, кто будет часами лежать с закрытыми глазами, ворочаться, дёргать одеяло то в одну сторону, то в другую. И думать-думать-думать. Крутить запретные слова на кончике языка. Нет, лезть в дебри тайн и секретов — не для неё. А уж тем более читать чужие воспоминания, которые и в помине не предназначались для её любопытных глаз. И всё же записи Райли тянут её в пучину, приглашая на пир. Ей впервые так тяжело следовать трезвому разуму. Впервые её сердце так неистово тянется порыться в чужом грязном белье. Конечно, ведь это первая, а может и единственная крупица информации о её молчаливой собеседнице. О призрачной подруге. О маленьком Чуде, как она иногда в шутку называет Райли. Ей хочется узнать хоть что-то. Не увидеть в фотоальбомах бабушки Инны и не услышать от новоиспечённого друга Артёма. Узнать, какая девчонка прямо сейчас, как мыслит на самом деле. Чем забита её голова в моменты радиомолчания? О чём мечтает, что хочет увидеть, узнать и найти? К чему стремится? Но Олеся не поддаётся. Тяжело вздыхает, грустно ухмыляется и невзначай отпихивает листок подальше от самой себя. Узнает потом, чуть позже. Верит — встретятся, спляшут ещё. — Я оставлю его в книге. Или, может, перепрячу. Кто знает, кто знает, — закатывает глаза, прячет усмешку. Строит из себя дурочку, сохраняя интригу для подруги. Затем придвигает к себе блокнот, начинает медленно перелистывать страницы, задерживаясь на каждой по паре лишних секунд, — Так вот, к чему я заговорила про «Стигмалион». Я вроде ещё не говорила тебе, но я иногда рисую. Обычно делаю небольшие зарисовки когда скучно, но вроде получается неплохо. Раньше вообще рисовала картины ребятам из детского дома. Чаще всего на дни рождения малышни. Подарки у нас были нечастым делом, поэтому я старалась хоть немного порадовать детвору. Ты бы видела их лица, когда я вручала им рисунки! Они так радовались! Так благодарили меня! Готова была рисовать только ради этих эмоций. Веснушка резко останавливается, сжимает губы в тонкую линию. Моргает с десяток раз, прерывая поток мыслей. Пальцы судорожно сжимают блокнот, что тот начинает жалобно скулить от натиска. Ей нельзя думать о детском доме слишком долго. Она приняла правило оставить всё в прошлом. И она обязана его придерживаться, если не хочет, чтобы чувство вины сожрало её изнутри. Олеся опускает взгляд на ещё один рисунок, нарисованный в момент отчаяния. Пустующий лес, заполненный голыми, абсолютно безжизненными деревьями. Нет ни тропинок, ни животных. Одни лишь чёрные как смоль стволы, погружённые в тёмную дымку небрежно растушёванного грифеля. Только один цвет для всей картины. Один карандаш, сточенный до последней капли. И небольшие следы от влаги в нижнем угле, отчего одно из деревьев кажется скукоженным и совсем-совсем иссохшим. С губ срывается тяжелый вздох, и Леся грустно улыбается собственному творению, едва выдерживая пятно тоски. Проводит пальцем по бумаге, оставляет на коже небольшой тёмный след, и переворачивает ещё несколько страниц. Не вглядывается, не задумывается. Листает до крайней зарисовки, а после ставит блокнот перед собой так, чтобы было видно маленькому Чуду. — Прости, снова отхожу от темы. Так вот, когда дочитала, на меня прямо-таки вдохновение снизошло! Сделала небольшой натюрморт, — не без гордости сообщила она и постукала указательным пальцем по картине. На бумаге уместился разноцветный кадр: слегка покрасневшие лучи солнца мягко ложились на полупустой стакан, окрашивая воду в неведомый ранее цвет. За ним, притаившись в полумраке, расположилась уже знакомая книга. В момент девушку пробрало смущение. Неведомо от чего, неведомо зачем, Веснушка спряталась за блокнотом. Было заметно, как у неё едва покраснели щёки, но она продолжала упорно удерживать зрительный контакт. Словно пыталась зачаровать. Волосы едва качались от слабого ветерка, в голове воцарилась тишина. Казалось, она готова просидеть так часы, дни и недели. Застыть, как статуя. И всё смотреть в маленькую точку наверху ноутбука, выжидая реакцию молчаливого зрителя. Но такого не происходит. Статуя оживает, откладывает блокнот в сторону, неловко заправляет пряди за уши. Начинает покачиваться на стуле вперёд-назад, выстукивать пальцами чёткий ритм. Как будто марширующие солдаты, идущие на смерть.

***

Я стукаю по клавиатуре, останавливая видео. Больше не могу терпеть. Спустя пару секунд в ушах наконец перестаёт звенеть, пускай глаза так и продолжают болеть, словно что-то пытается их выдавить. Леся смотрит куда-то в сторону, смотрит сквозь стены и окна. Словно улетает куда-то далеко-далеко, за пределы моего понимания. Словно ей снова нет до меня никакого дела. Чувства начинают душить с новой силой, сжимают челюсти до боли в зубах. Я резко вскакиваю, пинаю стул в сторону. Сажусь к ящикам, выдвигаю один, второй, третий. Выгребаю всё, в поиске блокнота с наклейкой кота на обложке. Нету. И здесь нету. Нигде, мать вашу, нету! Где он? Где? Где? Где? Где? Ноги сами несут меня к шкафу. Пара мгновений — и все вещи лежат на полу. Полки пустеют, остаются ни с чем. Также, как и я. Я с силой зажмуриваюсь, сдавливаю голову ладонями. Забрала. Не оставила и этого. Дрянь! Блядь! Тварь! — Сволочь! — шиплю сквозь сжатые зубы. Я с ужасом вздрагиваю и закрываю рот ладонью. Как я её назвала?.. Внутри похолодело. Меня пробивает в пот, под рёбрами начинает зудеть. Пячусь назад, утыкаюсь спиной в гитару. Зубы с силой прикусывают кожу на пальце. Пара нервных вздохов и не менее нервных выдохов. Успокойся-успокойся-успокойся-успокойся! Повторяю снова и снова. За последние два дня это слово стало для меня настоящей молитвой. Молитвой, которую не слышат. Которая не помогает. Я зажмуриваюсь, отрывая запёкшуюся кровь с губы — во рту остаётся металлический привкус, а по подбородку снова бежит алая струйка. Олеся не заслуживает таких слов. Поищу ещё. Она могла спрятать в другом месте, почему бы и нет? Незачем поддаваться эмоциям. Всё в порядке. Всё в порядке! — Всё в порядке, — ещё раз шепчу я, словно пытаясь убедить себя в этом. Глаза мечутся из угла в угол, осматривая комнату. Куда Ириска могла спрятать блокнот? По какой-то причине я знала, что он ещё здесь. Сомневалась, да. Но чувствовала нутром, что её творения дожидаются своего часа совсем рядом. Где-то очень близко. Где-то в этой комнате. Стол, ящик, шкаф, книжные полки. Мельком пробегаюсь по корешкам в поиске одного подходящего. Нет, здесь нету. Отхожу на пару шагов и поворачиваюсь. Гитары, кровать, небольшая тумба… Кровать! Я подлетаю к ней, падаю на колени, не обращая внимания на взорвавшуюся боль в костях. Судорожно тычу пальцем в экран телефона, включая фонарик. Я нетерпелива. Я не могу удержаться. Не могу остановиться. В толще пыли и куче потерянных носков всё же находится один особый предмет. Коробка. Коробка из-под туфель. Коробка, которую я там не оставляла. Нашла! Достаю находку наружу, осторожно сжимая её двумя пальцами с каждой из сторон. Словно там не ещё один подарок от Олеси, а настоящая бомба с часиками и разноцветными проводами. Небольшая коробочка останавливается рядом с моими ногами. Я разглядываю её долго, пару минут. Точно и вправду пытаюсь найти подвох. Увидеть торчащий из-под крышки шнур или услышать тиканье часов. Ни того, ни другого не наблюдается. Я проглатываю ком в горле и наконец открываю коробку. Пара сточенных карандашей, моя старая записка, ободранная и помятая со всех сторон, и, в конце концов, долгожданный блокнот. Не обращая внимания на лишнее, я хватаю его, усаживаюсь спиной к кровати и принимаюсь листать страницы в поиске зацепок. Веснушка и вправду неплохо рисует. Здесь присутствует и натюрморт, и портреты, и просто выдуманные кадры из головы. Но больше всего меня заинтересовывает переход эмоциональной палитры. Словно три части истории: многообещающее начало с проблескивающими воспоминаниями прошлой жизни. Здесь и зарисовка комнаты детского дома, и я, и дом бабули, и сама бабуля. Даже сама Олеся есть, пускай немного косоглазая и опухшая. Помедлив пару секунд, я вырвала лист, свернула его в карман и перешла ко второй части. Дальше начался мрак: женский силуэт в луже крови, смерть с косой, тёмный лес, маленький ребёнок, идущий во мраке по тропинке из белых листьев. Тяжёлые рисунки. На некоторых страницах остались солёные следы, где-то и вовсе небольшие капли крови. Это были очень тяжёлые рисунки. Но и в них я не нашла ни одной зацепки. Кошмар Ириски наконец закончился, она вернулась к простым наброскам: качели на дереве, тот рисунок с книгой и стаканом воды, я в дурацком платье… В окно подул холодный ветер, развивая занавески. По телу пробежалась толпа мурашек, и я нервно прикусила ноготь на пальце. Оставшиеся страницы я перелистывала с подступающей тошнотой. Артём в полный рост. Портрет Артёма. Артём без очков с мокрыми волосами. Артём с Олесей, держащиеся за руки. Ноготь успокаивающе прогнулся под натиском, а затем с треском отломился. У меня так и чесались руки вырвать всю эту сахарную вату и выбросить к чертям. На парня было противно смотреть. На запечатлённую карандашами улыбку, бережно обрисованный шрам, который девушка заботливо заклеила пластырем на одном кадре. Смотря на последний рисунок, я и вовсе подняла глаза к потолку в надежде, что это дерьмо окажется очередной игрой моей больной психики. Измученно вздохнула, тихо завыла на выдохе. Но когда я снова опустила голову, картина осталась той же, что и прежде: Тот же Артём, та же Олеся. Всё те же сцепленные в замок пальцы. Я продолжила, переключив внимание на трясущиеся руки. На следующей странице был изображён незнакомый мне мужчина, а на последней — лупа. Неаккуратная, обведённая десятки раз, словно во время размышлений. Пролистав блокнот по десять раз туда-обратно, я удостоверилась, что больше в нём ничего нет. Ни одной подсказки, ни одной строчки. Ничего. Абсолютно, блять, ничего! Я остановилась на портрете Артёма, провела пальцем по нарисованному пластырю, смазав грифель. Эмоции внутри начали затихать. Вместо них пришло головокружение. Не сильное, но вполне ощутимое — будто меня несколько минут водили по кругу. Я отбросила блокнот в сторону, закрыла лицо руками, уткнулась в колени. В голове так пусто, что становится страшно. Ни одной мысли, ни одной догадки. Вообще ничего. Лишь тихое завывание ветра у окна и осторожное пение птичек — будто боятся потревожить секунду моего отчаяния. — Понравилось? Всё тело скручивает пополам, кровь стынет в жилах. Я выдыхаю: прямо как ночью — лёгкие переполненные ей. Чувствую её на кончике дыхания. Пол пропадает из-под ног, мир замирает. Я резко поворачиваюсь назад. Девушка лежит на моей кровати, облокотившись подбородком на руку. До невозможного соблазнительно хлопает ресницами. По телу бежит волна.