Снежное лето

Под вечер Олеся потянула меня на улицу. После поцелуя она была молчаливой. Сидела поодаль, изредка косилась в мою сторону, но ничего более. Мне даже было как-то не по себе. Внутри всё продолжало бушевать, а в голове взмывали сотни догадок, с чего девушка так притихла. А потом, когда в комнату стали пробиваться закатные лучики, в ней дёрнули рубильник: встала, пронеслась по комнате. Приставив указательный палец к губам, махнула головой в сторону лестницы и выпрыгнула из окна. Я впала в ступор, глядя на развивающийся на ветру тюль. Сердце неожиданно заныло, точно просилось вслед за ненормальной. Я глубоко вздохнула, понимая: тихий вечер можно послать к чертям. Наспех накинув кофту, я захромала по лестнице. Мельком заглянула в зал на половине пути — бабуля заснула, так и оставив телевизор включённым. Я подошла к ней на цыпочках, мягко поцеловала в лоб и накрыла её любимым махровым пледом. Пускай отдыхает. А я быстро — вернусь даже до того, как она успеет заметить моё исчезновение. Улица приняла меня в свои объятия резко, обдав шею тёплым ветерком. Небо постепенно окрашивалось из красного в оранжевый и дальше в тёмно-синий, подсвечивая плотные, похожие на кусочки ваты, облака. Стоял приятный летний вечер, со всеми важными спецэффектами: птички щебечут, сверчки надоедливо кричат, деревья плавно покачиваются и шелестят зелёными листиками. Днём шёл лёгкий дождик, так что снаружи чувствовался приятный запах влаги и мокрой земли. Я иду вперёд, блаженно прикрыв глаза и обхватив себя руками. Впитываю природу до последней капли, пока она одаряет меня своим сокровищем. И с чего это вдруг сегодня так живописно? Не припоминаю, чтобы в этом месте когда-либо было так… так! У меня словно обострились все ощущения: запахи кажутся ярче, насекомые — громче. Полумесяц и вовсе напоминает солнце, озаряя холодным светом сумеречное небо. Всё кажется гиперболизированным, усиленным, что у меня от такого обилия всего начинает кружиться голова. Но это помутнение оказывается на удивление приятным, отдающим сладким покалыванием на затылке. Я в полудрёме прохожу дальше, закрываю за собой калитку. Олеся подкрадывается неожиданно: руки обхватывают мою талию, резко прижимают к себе. Я громко вздыхаю, так и не поднимая век. Напротив, зажмуриваюсь сильнее не то от боли в желудке, не то от острой потребности в чужих прикосновениях. А она лишь смеётся мне в ухо, утыкается носом в шею. Брови ползут к переносице от щекотки, и из груди выпархивают только-только вылезшие из куколок бабочки. Я неосознанно накрыла её пальцы своими, сузив круг вокруг себя. Господи, как же хорошо и плохо одновременно. — Зачем ты позвала меня? Я тут же осеклась, порезавшись о собственный резкий тон. Но девушка, кажется, пропустила грубость мимо ушей. Обошла меня, состроив обиженную гримасу, но так и не отпустила. Тянула мою руку к себе, ласкала ладонь заострёнными коготками. А в глазах так и прыгали разноцветные чертята, махали хвостами да хитро щурились. У них сегодня пир. Они ликуют, веселятся и танцуют победные танцы на потеху самому дьяволу. — Нам что, нельзя просто прогуляться вместе? — невинным голоском спросила она и, не дожидаясь ответа, потянула вперёд. — На ночь глядя? — Ой, да ладно тебе! Как будто ты когда-то соблюдала комендантский час. — У меня его никогда не было. — Тем более! — засмеялась Леся и присоединилась к танцам своих внутренних демонов. Мы шли прогулочным шагом, никуда не торопясь и никуда не стремясь. Она металась из стороны в сторону, рассматривала всё большими глазами, будто впервые вышла из заточения. То подойдёт к знаку дорожного движения и покрутится вокруг, то раскинет руки и пробежит пару метров вперёд, представляя, что она — Роза, и всё вокруг — её личный «Титаник». Я безвольно шла за ней следом, не смея оторвать взгляд. Рассматривала то с плохо скрываемой улыбкой, то с комом в горле и прикушенной губой. В Олесе очень гармонично сливалась невинная нежность — летящее белоснежное платье сейчас было бы ей в самый раз — и взрослая сексуальность, бросающая в жар. Она, видимо, посчитала, что должна вести себя под стать распутному наряду. Медленно облизывала губки, издали глядя на мои, разминала шею, проводя по ней пальцами, строила глазки, обольстительно улыбалась. В такие моменты на губах вновь чувствовалось тепло недавнего поцелуя. Я могла подолгу заглядываться на спину, выглядывающую из-под обрезанного свитера, когда она поднимала руки. На линию сетчатых колгот, делающих образ до ужаса вызывающим. На рваные джинсы, в которых ткани меньше, чем дыр. У меня уже начинает просыпаться совесть. Так и кричит где-то внутри, что негоже юной леди засматриваться на чужое женское тело. Особенно громко я её слышу, когда мой взгляд начинает плавно подниматься по её ногам. Щёки тут же краснеют, рёбра начинают жаловаться на неугомонных соседей, и я отвожу взгляд. Ей до ужаса идёт такой наряд. Наверняка даже больше, чем летящее белоснежное платье. — Зайдём? — неожиданно останавливается Олеся и сокращает дистанцию. Я смотрю в сторону. В сумерках виднеется до боли знакомый всем магазин «Ольга». Совсем маленький, но с бездонным складом всякой всячины внутри. Выбор продуктов тут невелик — поэтому бабушка и предпочитает большой магазин по направлению к городу — зато барахла там навалом. И шампуни, и отбеливатели, и полуживые телефоны, и бижутерия, и одежда. Мы с Тёмкой в детстве любили там рыскать. Пробегали полки самолётиком в поисках новых игрушек и поставок. Уверена, я и сейчас не смогу предсказать, что именно можно найти за прилавком этой сокровищницы. — Хочешь что-то купить? — Олеся энергично закивала головой и взяла обе мои руки в свои. Я аж опешила от такой резвости, — Неужели так сильно хочешь? — Конечно! Я ведь хочу купить это не для себя. — А для кого? Я вижу, как дрожат её губы, но она старательно удерживает напускную серьёзность. Только подходит ещё ближе и чуть наклоняется, смотря на меня сверху вниз. Отросшие пряди падают ей на лицо, перекрывая так полюбившуюся мне копну веснушек, а лёгкий ветерок подхватывает их в свои объятия, подталкивая ближе ко мне. — Для тебя, само собой. Для кого же ещё, дурочка! — добавляет без злобы и треплет волосы. Я небрежно сбрасываю её руку, строю брезгливый взгляд. Но маска не клеится к лицу. Отрывается, рвёт нитки, падает в ноги. Я качаю головой из стороны в сторону, надеясь скрыть смущение в движении. Знаю — выходит плохо. Потому что Леся продолжает хихикать мне в макушку, обдавать отрывистыми выдохами кожу. Мне хочется смеяться вместе с ней. По-дурацки, по-глупому. Чтобы прохожие смотрели на меня свихнувшуюся и весь оставшийся путь размышляли, чего это я смеюсь одна на ночь глядя. Чтобы соседки выглядывали из окон и растерянно отводили взгляды, задвигали шторы, убегали звонить подругам. Ведь надо обязательно обсудить с ней некую подозрительную особу, шляющуюся рядом с магазином. Я одёргиваю себя, не позволяя поддаться. Вот только стать главной сплетней у стариков не хватало! Спасаюсь бегством: вырываюсь из хватки Леси, сжимаю губы в тонкую полоску — не дай Бог Ольга заметит моё безумие. Захожу в магазинчик. Была здесь совсем недавно — недели три назад — но это не мешает мне каждый раз получать свою дозу ностальгии. Столько лет спустя магазин всё также пахнет малиновым чаем, который обожает пить продавщица, и цитрусовыми ароматическими палочками. Сегодня в воздухе также мелькают тяжёлые ноты мужского одеколона. Мой внутренний Нюхач ликует, когда в голове всплывает название: Dior Homme Intense. Значит, к Оле, к которой нынешняя малышня уже обращается на «Вы» и уважительно называет тётей, приехал муж. Мне всегда нравилась их парочка. Она — профессиональная манекенщица, самодостаточная женщина с морщинками у рта и бездонной любовью к детворе. Он — модельер, художник, нынче со скуки просто преподаватель, высокий мужчина с шикарной шевелюрой — любая девушка позавидует густоте его гривы — и безграничной любовью к жене. Она, если не ошибаюсь, казашка. Он — смесь корейской и русской кровей. Она предпочла остаться в тихой деревушке. Он стабильно приезжает раз или два в месяц. Иногда берёт отпуск и остаётся подольше. В эти дни Ольга закрывает магазин пораньше, стараясь проводить с любимым как можно больше времени. И пускай им обоим уже за 50, она сильно поправилась и заметно постарела, а он нацепил на нос учительские очки и впитал запах красок в кожу, смотрят они друг на друга всё также. С восхищением, со слезами счастья, всё с той же страстью. Словно с каждой встречей влюбляются заново. И с каждым «заново» их любовь становится всё ярче, всё сильнее, всё безумней. Оля замечает меня не сразу. Лишь когда перелистывает ещё одну страницу модного журнала и тянется за белым солоноватым кружочком — курт, как она когда-то мне объяснила. Её взгляд натыкается на меня случайно, и она тут же веселеет. Машет ручкой, продолжая жевать угощение, по привычке пытается заправить пряди за ухо, пускай вот уже года три ходит с короткой причёской. Я машу ей в ответ, как вдруг Олеся выскакивает из-за моей спины и нетерпеливо тащит вглубь магазина. Мы проходим полки, вешалки. Идём к части, выполненной в казахском стиле. Я в очередной раз заглядываюсь на стены. Всё вокруг украшает традиционный орнамент, на потолке, прямо по центру, нарисован круг, к которому тянутся не менее нарисованные прутья. Расположившиеся возле стен сундучки и вовсе будто украли из исторического сериала — деревянные, с серебряными вставками и вырезанным узором. И откуда только взяла? Олеся останавливается возле стенда с бижутерией. Внимательно рассматривает серёжки, затем кольца, ожерелья и браслеты. Мечет взглядом от вещицы к вещице, сгибается пополам перед ними, тычется носом. Но не трогает. Завела руки за спину и стоит, будто в ней проснулся великий ювелир. — Вот это! — указывает пальцем, бросая на меня вдохновлённый взгляд. Я подхожу ближе, склоняюсь над рядом колец. Беру то, что понравилось девушке. Кручу в руках, рассматривая со всех сторон, примеряю на средний палец. Оно похоже на разросшуюся и окаменевшую лозу с шипами, которая на несколько оборотов прошлась по моей коже, заковывая палец от костяшки до фаланги. Я вытягиваю руку, осматриваю его то в тёмном углу, то прямо под лампой. Выглядит необычно. И дёшево — сразу видно, что от него потом будут оставаться зелёные следы. Я оглядываюсь и замираю. Ещё никогда не видела у Леси такого выражения лица. Она смотрит на мою руку так, будто там не просто колечко за сотню рублей, а настоящее восьмое чудо света. Настолько поражённый взгляд, что я начинаю сомневаться, не сломалась ли она. — Что, понравилось? — шепчу, чтобы не услышала Оля. — Оно идеально тебе подходит. У меня сходит улыбка с лица. Она не говорит — выдыхает слова, словно у неё перехватывает дыхание. И я готова поклясться, что прямо сейчас, пока она подносит мою руку к губам и нежно целует возле кольца, у неё учащается сердцебиение. — Оно было создано для тебя. Не говоря ни слова больше, я вырываюсь и иду к Ольге. Показываю на кольцо, кладу купюру на стол. — Ого! Не припоминаю, чтоб ты интересовалась украшениями. Или то была Лизка, с которой ты в детстве бегала? — Нет, украшения были как раз по её части, — спокойно отвечаю я, вспоминая, что ту девчонку, с которой я сбегала по ночам и сидела на заброшенной пристройке, действительно звали Лиза, — Решила попробовать. Продавщица с прищуром оглядела меня, с щелчком раскусывая курт за щекой, а после протянула сдачу и зашептала: — Ты как-нибудь ещё зайди ко мне. Я тебе такие штучки подберу — подруги закачаются! От мужиков отбоя не будет! Я хмыкаю, благодарно киваю головой и выхожу, продолжая любоваться покупкой. Кольца я ношу редко. Да и любые другие украшения тоже. Раньше иногда надевала браслеты — у нас с подругой были парные — но надолго меня никогда не хватало. То кожа начинала чесаться от инородного предмета, то верёвка порвётся, то забуду чёрт знает где. Не сошлись у меня отношения с бижутерией. Лоза покрепче стянулась вокруг пальца, кольнула шипом. Но в этот раз я готова сделать исключение. — Мне нравится, — говорю неожиданно даже для самой себя и поворачиваюсь. Олеся плавно шагала вслед за мной всё это время, всё также держа пальцы в замке за спиной. Не подавала голоса, не отвлекала от размышлений. Вновь затихла, но эта тишина ощущалась совсем по-другому. Я останавливаюсь, ожидая её дальнейших действий. Девушка подплывает ко мне, останавливается совсем близко и наклоняется, чтобы мы оказались на одном уровне. Свет фонаря падает прямо ей на затылок, делая волосы жёлтыми. Серый туман светится в темноте — дьяволы устали праздновать, чертята успокоились и расселись отдыхать возле костра. Я опустила взгляд на щёчки, принялась чертить взглядом созвездия веснушек. Маленькие чёрные точечки расслабляют меня, сама не знаю чем. В них чувствуется какая-то особая сила. Волшебные чары, заковывающие мой взгляд. — Не хочешь прокатиться? — подаёт голос Олеся. Не знаю, сколько мы так стояли, но вокруг уже воцарилась кромешная тьма. Я сделала шаг назад, увеличивая расстояние между нами, огляделась. Вокруг не было ни души. В некоторых домах уже потух свет, в некоторых — горели ночники для трусливых детей. Одна только дорога подсвечивалась уличными фонарями, разбивая воцарившийся мрак, — Ну что? — Что ты имеешь в виду? — Что я имею в виду под словом «прокатиться»? Леся хмурится, словно я сморозила глупость. Распрямляется, смотрит сверху вниз. В темноте её взгляд становится до одури тяжёлым и невыносимым. Но я стою ровно, удерживая дрожь в коленях. И это действует. Она заметно расслабляется, кожа на лбу разглаживается, брови сменяют угол. — Я думала, может нам немного проехаться? Сейчас так красиво, будет обидно вот так просто уйти обратно и лечь спать. — Ты хочешь, чтобы я села за руль? — следует согласный кивок, — Но моя нога… — Мы не будем сильно разгоняться, — перебивает она и берёт меня за руки. Строит умоляющие глазки, — Пожалуйста! Хоть на десять минут. Я до последнего стараюсь сопротивляться, придерживаться здравого смысла. Садиться на Вильяма с такой ногой опасно — я всё ещё немного хромаю, а рана покрыта такой тонкой корочкой, что легко может открыться заново. Да и время, судя по всему, уже совсем позднее. Как бы бабушка не проснулась и не заметила мою пропажу. Но с другой стороны, меня манит эта идея. Олеся права, сегодня очень красиво. Слишком красиво, чтобы уйти домой, не захлебнувшись в благодати. Да и нога уже совсем не болит — если не разгоняться слишком сильно, то всё будет в порядке. Как можно упустить такую возможность? Тем более, когда она так просит! Нет, нельзя вечно идти у неё на поводу. Я и так купила кольцо по её прихоти. Если продолжу ей потакать, то лишь ухудшу ситуацию. Она не должна контролировать меня. Всё должно быть в точности наоборот. Главная здесь я — никто другой. Но ведь это просто поездка. Ничего такого, лишь ещё парочка минут вместе. Что такого, что я соглашусь с её идеей? Мне ведь и самой хочется! С чего бы мне отказывать собственному желанию? Тем более, пока не полночь. Бабуля точно ещё спит — она сегодня весь день на ногах. Умаялась так, что, скорее всего, до утра не встанет. Это же как должны были сойтись звёзды, чтобы ситуация была настолько благоприятной? А вдруг проснётся? Как я ей это объясню? Я обещала ей не притрагиваться к Вильяму, пока не заживёт нога. Не хватало ещё сейчас окончательно подорвать доверие. Я не стану так рисковать нашими взаимоотношениями. Не ради минутной слабости. Я снова натыкаюсь на Лесин взгляд. Туго сглатываю — она смотрит разочаровано, почти вбивает меня в землю. Чувствую укол совести. Хочется потянуться, взять за руку, притянуть ближе, теснее. Больше, больше, больше. В голове окончательно пустеет, все аргументы против кажутся пустыми. Я не могу вытерпеть этот вид. Закрываю глаза, вдыхаю так глубоко, что рёбра впиваются в кости. Нет, я не могу. Нельзя! Это ничем хорошим не кончится — я же говорю об Олесе. Я и так была с ней наедине слишком долго. Нельзя. Нет… Нет!

***

Полумесяц лениво выглядывал из-за тучек, зевая и нехотя освещая дорогу. Вокруг было пусто. Ни машин, ни людей. Один только Вильям рвал глотку, проезжая по знакомому маршруту деревня-магазин. Мы медленно ехали вперёд, рассматривая рождение звёзд на тёмно-синем небе. Олеся крепко сжимает мою талию, положив голову на плечо. Всякий раз, как загорается новая звёздочка, она вскрикивает «ещё одна» и тычет в неё пальцем, точно на полотне появляется не точка, а произведение искусства. Меня веселит её реакция. Ещё никогда не улыбалась до боли в щеках. Мы наворачиваем этот круг уже в третий раз, а я всё не могу остановиться. Она так мило реагирует, так восхищённо на всё смотрит, что я не могу отнять у неё это чудо. Мало ли, вдруг надует губки и страшно топнет ножкой. На лице в очередной раз появляется ухмылка. Ох, я бы посмотрела на это зрелище. — Такая красота! — восхищённо вздыхает, утыкаясь носом в мою шею. Уже не впервые за поездку, но всё же я слегка сбавляю скорость, боясь потерять управление. От каждого её движения у меня начинает кружиться голова, — Я бы хотела, чтобы ты увидела эту картину моими глазами. Это великолепно! Просто невероятно! — Что, никогда звёзд не видела? — ехидничаю я, заезжая на парковку магазина. Сейчас мы развернёмся и снова поедем назад. Надеюсь, в последний раз. — Ты не понимаешь! Здесь совсем другое. Совсем другая атмосфера, совсем другой вид. Такое не разглядеть в обычный день. — И в чём же отличие? Она надолго замолкает. Задумывается над ответом или пытается подобрать правильные слова — не знаю. Но мы успеваем проехать почти половину пути, когда она наконец подаёт голос: — В тебе, — её руки сжимают меня ещё сильнее, и мне становится тяжело дышать. Она словно пытается залезть внутрь. Вжимается, впивается в шею поцелуем. Я облизываю губы, прочищаю пересохшее горло. Становится всё тяжелее фокусировать внимание на дороге, — Без тебя всё было бы таким же, как обычно. Ты делаешь мои звёзды ярче. Ты делаешь всё особенным, — задумавшись, добавляет: — Спасибо. Я покрепче вжимаюсь пальцами в ручки, унимая тяжесть внутри. Вильям рычит всё громче, недовольный скоростью. А я молчу. Не отвечаю, не смотрю на дорогу. Плетусь со скоростью десяти километров в час рядом с обочиной, пытаясь прийти в себя. Нужно лишь поймать правильную мысль в голове. Одну мысль из пчелиного роя… — Чего ты добиваешься? — наконец спрашиваю, и девушка слегка отстраняется. — Чего добиваюсь? — Чего ты от меня хочешь? Ты уже владеешь моим разумом. Что ещё тебе нужно? Слова отзываются болью в груди. Когда они были лишь мыслью в голове, они звучали куда более безобидно. А сейчас… Стоило их произнести, как всё внутри перевернулось. Ещё никогда мой голос не звучал настолько потерянно и обречённо. Ещё никогда мне не хотелось одновременно плакать и веселиться. Ещё никогда в мою жизнь не входил человек, которого хотелось бы одновременно задушить собственными руками и обнять крепко-крепко, чтобы никогда не отпускать. Олеся реагирует неожиданно: мякнет, утыкается подбородком в плечо. Я чувствую, как чужая грудь плавно поднимается и опускается, упираясь мне в спину. Она борется с дикими желаниями внутри неё. Проводит пальцами по моей руке, доходит до кольца, несколько задерживается на нём, а после сжимает в крепкой хватке. Последнее, что проносится в моей голове — её мягкий шёпот: — Ты.