Снежное лето

На следующий день Артём позвал меня прогуляться. Ночные облачка дали о себе знать: превратились в большие чёрные тучи, заволокли всё небо серым полотном. Но плакать не торопились — судя по прогнозу, ждали вечера. На улице было непривычно темно, в воздухе чувствовался надвигающийся ливень, и всё живое начало готовиться к катастрофе: собаки и кошки прятались под деревьями и козырьками, жучки заползали в землю, а червяки наоборот, вылезали наружу. Всё население деревушки уже спряталось в своих замках, предпочитая мокрой одежде горячий чай и телевизор. На улице было пусто. Никого, кроме меня и Артёма. И Олеси. Мы сидели на излюбленной скамейке неподалёку от дома. Он о чём-то эмоционально рассказывал, то и дело всплескивая руками и ногами. Полностью завлечённый в историю, он не замечал, что я и не думаю вслушиваться в его болтовню. Я разглядывала его шрам на носу, круглые очки, длинные волосы в хвостике. Рассматривала чёрную толстовку, впитавшую грязь и пыль, мятые красные шорты с персонажами «Марвел», некогда белые, нынче серые кеды. Вся голова была занята одной мыслью: как она могла заинтересоваться таким, как он? Смотрела на него под разными углами, подолгу засматривалась в лицо и не понимала. И с каждой секундой вопрос в голове становился всё громче и громче. Ну что в нём такого, чего нет у меня? Олеся сидела под боком, то и дело хихикая надо мной. Она оказалась третьей лишней в компании. Молчит, иногда вставляет комментарии, которые только я и слышу. Но всё равно её присутствие я ощущала даже больше, чем присутствие Артёма. От неё исходила совершенно другая аура. Более мощная, более яркая. Она перекрыла парня, с лёгкостью затмила его, даже ничего не делая. Мне даже не нужно было слушать, о чём она негодует у меня над ухом. Она чувствовалась в холоде по спине, во вставших дыбом волосках на загривке. Наверное, она и удерживает меня в этом состоянии. Не позволяет сосредоточиться, заковывает дурацкие мысли в голове, что я не могу их прогнать, как бы не старалась. И продолжаю пусто пялиться на Тёму, видя всё и ничего одновременно. — Эй! — я едва заметно дёргаюсь, фокусируя взгляд. Парень вырвал меня из размышлений резким тычком в плечо, а теперь смотрит, вопросительно подняв брови, — Ты меня слушаешь вообще? Расскажи хоть о чём задумалась. А то молчаливая сегодня такая, — его глаза опускаются вниз, натыкаясь на мои руки. Он кивает головой, указывая на них подбородком, — Откуда кольцо? Не помню его. Я накрываю предмет ладонью, защищая от любопытных очков. И не заметила, как всё это время водила пальцем по металлической лозе. Неудивительно, что Артём так заинтересовался. Но отчего-то делиться с ним совсем не хотелось. — Я тут кое-что узнала об Олесе, — резко перевела тему я, заставляя парня посмотреть ровно мне в глаза. Мне было интересно увидеть его реакцию. Мне было важно разглядеть изменения в привычной ребячьей мимике. — Правда? — за очками на секунду мелькнула искорка, которую Артём тут же потушил, откашлявшись и отвернувшись в сторону. Губы слегка задрожали. Он мельком облизнул их и закинул ногу на скамью, попытавшись сесть в естественную позу. Получилось плохо — в каждом его движении читались нервозность и нетерпение. Я сощурилась, попыталась унять дрожь. Олеся облокотилась на моё плечо, предвкушая увлекательное зрелище, — И что удалось найти? — Кое-что, о чём ты, как оказалось, тоже знал. Видимо, прозвучало как обвинение, так как Тёма тут же нахмурился. Я заинтриговано наклонила голову, прильнув лбом к девушке. Интересно, догадался, о чём идёт речь? — Да начнётся допрос, — шептала неугомонная Леся. Странно, как ещё не захлопала в ладоши от радости. — Оказалось, ты тоже участвовал в съёмках. Не ожидала увидеть тебя там, — парень сильно напрягся, задёргал ногой. Я сглотнула ком в горле, продолжая, — Ты уже понял, да? Он долго молчал. Я видела, как ему неприятно. Как он теряет дыхание и как силится ответить хоть что-то. И чем хуже становилось ему, тем хуже становилось и мне. Я знаю это чувство. Вкус предательства, который я испытывала не раз и не два. Становилось всё сложнее опираться на здравый смысл, мыслить трезво и справедливо. У меня болела душа. Словно от неё отрывали что-то очень важное. Так и было. От неё отрывали веру. Доверие к Артёму. Оно ведь такое хрупкое, что достаточно одного дуновения ветерка, как оно полетит стеклянной вазой, закружится в потоке ветра и разобьётся о бетонный пол. Я не хочу разочаровываться и в этом парнишке. В одном из самых близких мне людей. Он ведь всегда был рядом, всегда заботился. В голове до сих пор стоит картинка, как он впопыхах вышел из дверей с аптечкой и пачкой новых сигарет в руках. Но от одной мысли, что ему было известно о видео и он ничего не сделал, меня бросает в дрожь. Потому что он сделал большую глупость. Он не проверил самую главную зацепку. Не заглянул туда, где лежит больше всего доказательств. И кому, если не Артёму, знать об этом? Он оставил её. Предал. А предать Олесю — значит предать меня. — Да, я понял о чём ты говоришь, — наконец пробасил Артём. От былого счастья не осталось ни следа, словно все те пол часа я сидела вовсе с другим человеком. Я шумно выдохнула сквозь сжатые зубы, подняла взгляд к серому небу, которое громко гудело в такт моему негодованию. Услышать это от него самого оказалось намного сложнее, чем размышлять об этом. Тело реагировало без моего веления — сжалось в кучку, обратилось камнем. Леся провела рукой вниз по моему плечу, обхватила пальцами кулаки. Запела сиреной: — Ти-ише, огонёк. Не распыляйся так сразу. Ещё рано, не горячись. Для начала задай все вопросы, а уже потом решай, — шептала она, осторожно разъединяя мои пальцы и сплетая их со своими. Хотелось ответить ей что-то. Не оставлять её слово последним, не признавать чужую правоту. У меня не было настроения оставаться неправой. Но гордость пришлось проглотить. Засунуть куда подальше, закрыть на замок. Не потому, что говорить с ней в присутствии Артёма — верх сумасшествия. Просто она говорит верно. Нельзя снова поддаваться эмоциям. Я до крови прикусила нижнюю губу, чтобы не сболтнуть лишнего, и продолжила охрипшим голосом: — Ты искал ответы в дневнике, когда она исчезла? Вопрос просто для галочки. Я и без того уверена, что он не делал этого. Потому что иначе он бы знал, кого она искала. Иначе бы блокнот не продолжал лежать у меня под кроватью. Иначе он бы уже давно нашёл Ириску сам. — Нет. — Почему? — моментально спрашиваю я, едва не подскакивая на ноги. Тёма отшатывается, почти что падает со скамьи. Впервые за долгое время эмоции во мне ощущаются настолько пылкими и жгучими. Вот только в этот раз они даже сильнее прежнего. Я чувствую, как во мне снова разжигают костёр. Сжигают остатки некогда цветущей поляны. Всё внутри вспыхивает в одну секунду, как политое бензином. Живые существа с криками бегут с корабля, предпочитая пропасть в небытие, чем сгореть заживо. Потому что огонь во мне чёрный, негасимый. Его не залить водой, не засыпать песком. Он не успокоится, пока не превратит всё в пепел. Потому что это пожар нарастающей ненависти. Ненависти к некогда самому важному человеку в моей жизни. Которому я доверяла безукоризненно, которого я любила как родного брата. Сейчас же мне противно просто смотреть на Артёма. Мне противно вспоминать тот взгляд, которым он смотрел на Ириску. Мерзко думать о том, какие чувства он к ней испытывал. И страшно представить, что ещё они делали в моё отсутствие. В те моменты, когда камера не ловила искрящуюся женскую улыбку, развивающиеся на ветру локоны, щенячий мужской взгляд. Что ещё они успели вместе? Может, сидели на этой самой скамейке и смеялись с шуток, понятных им одним? Может, вечерами сидели в обнимку во время просмотра фильмов? Какие ещё планы он строил на мою Олесю? Что ещё он хотел сделать с ней вместе? Что ещё он хотел сделать с ней? — Он что, вообще меня не искал? — подливает масло девушка, — Это… обидно. Я с силой зажмуриваюсь, собирая остатки сил. Держи себя в руках, Райли. Спокойней. Спокойней. Спокойней! Зубы громко скрипят, отзываясь эхом в голове. — Я спрашиваю тебя, почему? — Да что с тобой? — испуганно щебечет он. Смотрю на него из-под полуприкрытых век. Такой потерянный, с нахмуренными бровками. Дрожащий, как банный лист. — Он и не пытался… — слышится печальный шёпот за спиной. Олеся почти плачет от обиды, еле сдерживается. И я срываюсь. Встаю коленями на скамейку, повисаю над ним так, что он полностью ложится на спину, хватаю рукой за ворот. — Отвечай! Почему, мать твою, ты ничего не сделал? Где в этот момент была твоя «любовь»?! Где был ты, когда бабушка искала её по всей деревне? Почему ты не искал там, где должен был? — Я… я не мог! — запищал он. Бас сорвался, не оставил и следа. Превратился в дурацкий визг. Отвратительный. Невыносимый, — Это же её личная жизнь! Как можно было лезть в неё без разрешения? — Как благородно! — плачет Олеся, и у меня на секунду останавливается сердце от её тона, — Он вообще любил меня? Я остановила свой напор, спустилась на землю. Нога снова неприятно ныла от резкой нагрузки, но я не обращала на неё никакого внимания. Лишь смотрела на парня сверху вниз, с шумом глотая воздух. Почему меня так злил его ответ — я не знаю. Не знаю почему меня в принципе волнует, как Артём её искал и искал ли вообще. Не знаю почему меня так злит одна только мысль о том, что Ириска им заинтересовалась. — А ведь я всегда хорошо к нему относилась. И вот как он отплатил за мою доброту. Даже не удосужился помочь в поисках, — всё продолжает Леся. Хватается за мою руку, зарывается в шею. Я чувствую, как кожа намокает от её слёз, — Ещё оправдания ищет. Если бы любил, то забыл бы про все рамки и запреты. Он тоже нас оставил, Райли! — секундная заминка. Олеся меняет тон, — Я же говорила тебе — я одна останусь с тобой. Нам никто больше не нужен. Все остальные уйдут, сделают тебе больно. А мы с тобой связаны. — Помолчи, — сквозь сдавленные зубы шиплю я. Адресовалось это Лесе, но Артём, что-то невнятно щебечущий себе под нос, тоже послушно замолк. Голова начинала гудеть от всего сразу, и я обхватила лоб ладонью, с силой надавив пальцами на виски. — Я думал, что поступаю правильно, Райли! — уже чуть ли не кричал парень. В его голосе читалась угроза, в глазах стояли слёзы. Но я была безразлична к его терзаниям, — Я думал, что она вернётся! Не мог же я залезть в её личный дневник. Как бы я потом смотрел ей в глаза? — А как ты теперь в них посмотришь? — я сделала шаг вперёд, прервав чужую речь, — Как ты теперь будешь смотреть ей в глаза с осознанием, что не сделал нихуя? Бабушка искала по всей округе, соседи помогали день и ночь. А что делал ты, мать твою? Что ты сделал, чтобы найти её? — Я, блять, не знал, что она исчезнет навсегда! Он тоже поднялся, стукнулся со мной лбом. Теперь он смотрел сверху вниз, но плавающие в слезах глаза отбирали его преимущество. Его душила обида, его терзали мои слова. Мне было плохо. До безумия отвратительно. — Я ждал её! Что мне ещё оставалось? Искать, — шептала Олеся. Искать, — отзывалось где-то в груди. Искать, — крутилось на кончике языка. Я оставила парня без ответа. Ушла, не попрощавшись, не обернувшись. Ни на секунду не усомнившись в решении. Девушка догнала меня спустя пару секунд. Взяла за руку, сплела пальцы. Ничего не говорила, но я знала, что она довольна. Что она наблюдает за мной боковым зрением. Легко смахивает мокрые следы с щёк, властно хватается за мою кожу. Гордится моим поступком. Ей нравится, что я выбрала её. Что она оказалась для меня важнее друга детства. Во мне же догорал последний гектар. Горел тихим, но до ужаса жгучим огоньком. Всё остальное уже обратилось в пепел. То, что сгорело дотла — не болит, не чувствует, не ощущается. Оно — ничто. Его больше нет во мне. Осталось серым песком в напоминание о некогда яркой и счастливой поляне, в которой хранились самые сокровенные, самые глубокие желания: Желание любить. Желание быть любимой. Желание верить.

***

— Ты что, правда собираешься домой? Я останавливаюсь. Задерживаю ручку двери в полуопущенном положении на пару секунд, не решаясь ни уйти, ни войти. Смотрю на Олесю через плечо. Она стоит чуть поодаль с разведёнными в стороны руками. Смеётся всем видом, спрашивает, неужели действительно оставлю её вот так одну на улице. Я прикусываю щеку со внутренней стороны. Едва рычу от злобы — почему? Ну почему она такая? Почему мир вокруг девчонки кажется таким ярким и красочным? Она разгоняет тучи, излучает свет. Но не солнечный, нет. Тусклый, белёсый, как от уличного фонаря. Смотрю на неё, и хочется окунуться в ночь. Вернуться во вчера, когда она бегала по дорогам, по-детски веселилась. Ещё раз услышать, как она искренне удивляется звёздному небу, с восхищением смотрит на уплывающее за горизонт солнце, наслаждается хлещущими порывами ветра на мотоцикле. Она заряжает желанием жить. Нет, не просто жить. Наслаждаться моментом, неважно, какое время суток, какая погода, какая компания. Просто отправить себя бороздить по неизвестным просторам без компаса, без парусника, без судна. И без головы, судя по всему. Тяжело выдохнув, я всё же отпускаю ручку и возвращаюсь к Лесе. Она счастливо тянет ко мне руки, опаливает нежным туманом. Когда между нами остаётся чуть больше метра, опасно шагает ко мне навстречу. Обвивает руками шею, сжимает так крепко что становится трудно дышать. Я не долго сопротивляюсь — кладу ладони ей на талию, завязываю в узел у неё за спиной. Таю в её хватке, превращаюсь в беззащитного ребёнка, которому так хочется разрыдаться кому-нибудь прямо в плечо. — Ну, не думай о нём больше. Всё уже позади, — Олеся слегка отстраняется, заправляет волосы за ухо: сначала свои, затем мои. Оставляет тёплую ладонь на щеке, обнимает теснее, прислоняется лбом к моему, — Прогуляемся? — Я не хочу. — Я не принимаю отказов, Райли, — щурится, легко щипает меня за щёку, — Давай погуляем, — ещё один щипок, — Давай! — ещё один. — Хорошо-хорошо! Перестань уже! Я блаженно закрываю глаза. Ей удаётся заставить меня забыть про тяжёлый осадок после разговора с Артёмом. Всего за минуту вытряхивает из головы всё неприятное, оставляет лишь спокойствие и радость. Все мысли занимает девушка, так и норовящая забраться мне под кожу. И я чувствую, как сама желаю того же. Я хочу забыться в Олесе. Хочу остаться перед ней абсолютно голой. Без язвительных комментариев, без скрытности, без высоких стен. Просто побыть собой — уязвимой, нуждающейся. Но я не решаюсь. Позволяю насладиться моментом лишь секунду, не более — нельзя оставаться в зыбучих песках слишком долго. Нельзя — заберёт насовсем. Беру за руку, веду вперёд — подальше от дома, от любопытных соседских глаз. От всего сразу. Хочу побыть с ней наедине. Не так, как раньше. По особенному. Чтобы можно было без страха прильнуть к тёплой коже, распластаться на коленках. Помолчать, чтобы услышать больше. Не думать, чтобы узнать лучше. Не вспоминать, чтобы построить будущее. Пускай хотя бы сегодня мы побудем не Райли и её галлюцинацией, а просто… просто нами. Олеся ведь совсем другая. Я ничего о ней не знаю, ничего не понимаю. Она для меня закрытая за семью замками книга. И каждый ключик мне ещё предстоит подобрать. Я обязана это сделать. Успеть найти, пока не истёк таймер и в голове не послышался писк будильника. Я ещё не хочу просыпаться. Ещё рано, ещё не время. Мы идём в неизвестность по протоптанным детьми тропинкам. Всюду высокая зелень, яркие цветы, жужжащие над ухом пчёлки. По небу всё также тянется сплошная грозовая туча, так и говорящая, что лучше бы нам возвращаться домой. Но мы не слушаем. Заходим в середину поляны, усаживаемся на траву. Леся элегантно сгибает обе ноги в одну сторону, упирается одной рукой в землю. Выглядит так, словно вылезла из фильма — оденьте её в массивное многослойное платье, затяните потуже корсет, и вот перед вами настоящая герцогиня. Я пользуюсь ситуацией. Не спрашиваю разрешения, не говорю ни слова. Просто ложусь наземь, укладываю голову ей на колени, а руку — на бедро, упираюсь носом в живот. Создаю точную копию картинки из головы. И Олеся потакает моим желаниям. Тихо посмеивается сверху, прижимает талию ладонью. Склоняется, мягко целует в волосы. Я незаметно улыбаюсь, пряча лицо в чужой одежде. От девушки пахнет приятной пустотой. Немногословной, ненастоящей. Такого не услышишь ни от одних духов, ни от одной туалетной воды. Это искусственный запах. Но настолько приятный, что хочется вдыхать его день и ночь. Дышать им месяцами, годами. Вечность. — Какая ты сегодня ласковая, — подмечает Леся. Подшучивает надо мной, вбивает в краску. Но от этого веет такой мягкостью, что хочется по-кошачьи замурлыкать. — Я здесь никогда не была. — Правда? Я киваю и переворачиваюсь. Утыкаюсь взглядом в небо, тяну к нему руку. Прошу: забери меня, облей проливным дождём, унеси далеко-далеко. И, словно слыша мою немую просьбу, об нос неприлично больно разбивается первая капля. — Не люблю такие поляны — тут одни жуки. И потом все штаны будут зелёными. — Тогда зачем ты привела меня сюда? Олеся склоняется надо мной. Забавно дёргает носом от щекочущих точек, приподнимает уголки губ. Я разглядываю её с плохо скрываемым интересом. Хороший вопрос. И вправду, а зачем я привела её сюда? — Не знаю, — честно отвечаю я, неуклюже пожав плечами. А внутри думаю о том, как это место похоже на мою душу. Вернее на то, какой она была раньше. Такая же живая и цветущая. Сюда слетается всё живое. Здесь хочется остаться, спрятаться от неприятных глаз. Здесь не осудят, не разобьют вдребезги. Отсюда не прогонят. Я бы отдала всё на свете, лишь бы вернуть этот покой. Готова лечь под поезд, разбиться вдребезги, только бы ещё хоть разок почувствовать его. Но приходится довольствоваться малым — щебечущими повсюду травинками, надоедливыми насекомыми и грязным небом. Это намного лучше, чем в деревне. Здесь ничто не давит. Здесь можно сделать долгожданную передышку. Сейчас это так необходимо. — О чём задумалась? — интересуется Олеся и проводит пальцем возле моего уха. — О том, как здесь хорошо. — Что, даже не смущают жуки и зелёные штаны? Я мельком улыбаюсь на её вопрос, возвращаюсь в сидячее положение. Стараюсь не смотреть на девушку, устремляю взгляд вдаль. Туда, где заканчивается пустое поле и начинается небольшой берёзовый лесок. — Чего бы ты хотела сейчас? — У нас викторина? — Просто ответь. Ну же! Это же не сложно. Я задумываюсь, рыщу ответ в своих архивах. Разум подсказывает мне, что я бы хотела остановить этот порочный круг. Вернуться в прошлое и не открывать ящик Пандоры. Остаться без Ириски, но зато нормальной, с почти что здоровой психикой. Но сердце шепчет другое: — Хотела бы показать это Олесе. Небо начинает плакать. Дождь бьёт по плечам, по голове. Мне тяжело дышать; мне больно. Не от капель. Отнюдь. От зияющей пустоты внутри. От оторвавшегося куска. От пугающей тишины. Я резко поднимаюсь, гляжу по сторонам. Проходит пара секунд, прежде чем я понимаю — девушка ушла. Исчезла, испарилась в мгновение ока. Я и не заметила — по-глупому не отреагировала на молчание. Оставила меня в одиночестве. Поставила точку в диалоге. В груди колит от свалившегося одиночества, но у меня не осталось времени думать о причинах и ждать. Срываюсь с места, бегу обратно в деревню, надеясь встретиться с Лесей там. Долгожданная тишина, о которой я так мечтала, о которой столько грезила, оказывается для меня мучительной пыткой. Она бьёт по щекам, режет без наркоза. Я захожу в дом спустя пару минут. Вся мокрая, уставшая, с отваливающимися ногами. А в голове всё крутится заевшей пластинкой один и тот же вопрос: Что я сделала не так?